Глава 14. Уроки смирения
2 августа 2024 г., 14:20
Это было похоже на сон (или оживший кошмар?). Вот мне снова шесть лет, я сижу одна в своей комнате, запертая на ключ снаружи за, казалось бы, мелкий проступок. И думаю о своем поведении. Во всяком случае, с таким наказом меня силой затолкали в мои покои и оставили одну.
Но в силу возраста я не понимала, что сделала не так.
Как любой другой ребенок, я была непоседой, поэтому жутко скучные предметы давались мне очень тяжело, мне не хватало концентрации, чтобы внимательно выслушивать многочасовые лекции по этикету, мне было просто-напросто неинтересно. Вместо того, чтобы сидеть за партой ровно и наблюдать за тем, как мой наставник в это время что-то сервировал на столе и перекладывал, как мне казалось, гору одинаковых вилок, я играла с маленьким зеркальцем, пуская солнечного зайчика прыгать по стене, и наблюдала за тем, как забавно переливались от бликующих лучей на столе резные бокалы. Но такое занятие пришлось не по вкусу моему преподавателю, поэтому на остаток дня я была отстранена от занятий и провела взаперти в своей комнате.
Я не усвоила урок.
Те несколько часов в полном уединении мне показались наградой, а не наказанием: я охотно играла со своими игрушками и пускала все того же солнечного зайчика, но уже зеркальцем побольше, беззаботно наслаждаясь свободным временем. Мне так сильно понравилось заниматься тем, что мне по-настоящему интересно, что я все чаще стала “бунтовать” на уроках.
На истории Англии и истории Древней Кореи я самозабвенно рисовала цветными карандашами прямо в книге, стараясь добавить больше красок однотонным иллюстрациям учебника. На обществоведении вместо того, чтобы выполнять задания практикума, я молча наблюдала за тем, как за окном начиналась гроза, как барабанил дождь по стеклу, как ветер сгибал стволы деревьев в саду – мне было любопытно узнать, что заставило стихию разбушеваться, ведь буквально пару минут назад на небе было ни облачка. Мой интерес к окружающему миру всегда был обусловлен стремлением узнать что-то новое. Поэтому я давала себе время, чтобы хорошенько подумать и попытаться найти ответы самостоятельно или, элементарно, пробовала угадать. Лишь после я обычно стремилась докопаться до истины, полагаясь на знания и опыт преподавателей. Зачастую мои вопросы игнорировались, изредка я получала ответы и в большинстве случаев мое любопытство приводило лишь к очередному отстранению от занятий и насильному уединению.
Меня никогда не морили голодом, не поднимали на меня руку и не повышали голос в истерике. Вместо этого меня строго отчитывали, отстраняли от занятий и оставляли одну.
Меня стали запирать в небольшой, но комфортабельной комнате, где все пространство занимала мягкая двуспальная кровать и письменный стол. Никаких личных вещей, никаких игрушек. Лишь стопки учебников и тетрадей, да пару простых карандашей. Никакого окна с видом на сад, лишь гулкая тишина, нарушаемая моим дыханием и тиканьем настенных часов.
Каждый последующий проступок обходился мне все дороже. Это были уже не часы, а дни и даже недели в полной изоляции. В полном одиночестве.
Первое время мне казалось, что это какая-то забава, сродни игре в прятки. Но шестилетке ведь было невдомек, что ведущий вряд ли бы стал намеренно отводить того, кого планирует искать, в известное ему место и запирать на ключ. Осознание того, что все происходящее не шутка, пришло мне не сразу: маленькой девочке сложно было понять, почему ее не выпускали из комнаты, почему, принося ей еду, прислуга молчала, будто воды в рот набрав, и даже не улыбалась, и почему к ней не заходил родной отец.
Я потеряла счет времени. Первое время я кричала и колотила в дверь, умоляя, чтобы меня выпустили. Мне было страшно, я чувствовала себя брошенной и ненужной. Ночами я вспоминала маму и звала ее во сне, а утром не могла разлепить слипшиеся ресницы. И каждый раз где-то внутри меня что-то незаметно давало трещину и крошилось.
Выпускали меня обычно как-то внезапно, когда я совсем того не ожидала, но ровно тогда, когда я была окончательно истощена морально и была готова на все, лишь бы меня избавили от этих мучений.
После того самого продолжительного заточения маленькая я пообещала себе, что не вернусь в ту страшную комнату.
Я стала усердно заниматься с преподавателями и, как бы тяжело мне не давались некоторые дисциплины, прикладывала максимум усилий, чтобы мной были довольны. Я больше не отвлекалась по пустякам, не задавала глупых вопросов. И стала меньше улыбаться.
У меня была стойкая мотивация, работающая “от противного”. Я четко читала во взглядах своих преподавателей, что будет, если я сделаю что-то не так, а ведь мне никто и никогда не озвучивал этих угроз. Я просто понимала, что у меня не было права на ошибку.
Сдержать данное себе же обещание мне оказалось не под силу. Воспоминания о неделях, проведенных в Комнате смирения, оставались яркими даже спустя годы, но обманчивое ощущение того, что я чувствовала ту тонкую грань, которую мне было запрещено переступать, сыграло со мной злую шутку. И я оступилась.
Мне было десять, когда отец подарил мне породистого скакуна для занятий по верховой езде. Пополнения в конюшне ожидали поздней ночью, поскольку лошадь везли прямиком из Нидерландов. Следовательно, мне лишь нужно было дождаться утра, чтобы познакомиться с новым другом. Но, когда я ночью проснулась от какого-то шума, доносившегося через приоткрытое окно с улицы, а потом уловила и отдаленное ржание лошади, то тут же подскочила с кровати и в одном халате и тапках на босу ногу стремглав побежала к конюшням.
Это был фриз цвета вороньего крыла с густой, длинной, волнистой гривой и хвостом. Костистая, высоконогая с крупной головой и красивым легким изгибом шеи лошадь привлекала к себе внимание. В свете лишь одного фонаря лоск шерсти вызвал у меня непреодолимое желание прикоснуться к ней и ощутить ее гладкость собственной кожей. Я даже протянула руку в этом мимолетном порыве, но меня тут же заметили, и мое укрытие было рассекречено.
Это был не последний случай, обернувшийся для меня заточением. Я оказывалась в той жуткой комнате с завидной регулярностью. И по мере того, как я становилась старше, каждое следующее наказание обрастало новыми испытаниями. Было мало того, чтобы просто переждать и перетерпеть, меня стали проверять на выносливость.
Я вручную исписывала сотни, а может и тысячи, страниц с извинениями за свое поведение, лишь прерываясь на сон и приемы пищи, в течение нескольких дней подряд. Я учила “Божественную комедию” наизусть и даже успела дойти до “чистилища”. Как правило, мне велели готовиться к будущим занятиям (и наверстывать пропущенные) самостоятельно, для чего мне приходилось разбираться с незнакомыми темами без чьей-либо помощи. Мне оставляли книги по психологии и философии. К слову, именно благодаря им я смогла взглянуть на все, происходящее со мной, под другим углом.
Я до сих пор не понимала, зачем меня оставляли тонуть в собственном одиночестве, погружая с головой на самую глубину. Но благодаря этим дням взаперти я стала больше ценить время, проведенное за пределами Комнаты смирения. Также я научилась находить и положительные моменты в своем пребывании в изоляции. Но я чувствовала, что в погоне за чужими идеалами и в стремлении соответствовать чьим-либо стандартам, я безвозвратно теряла себя.
Было ли мне любопытно узнать, что там… в самом конце? Там, где от меня самой совсем ничего не останется?
Меня почему-то сильнее интересовало, наступит ли момент, когда мое одиночество окончательно меня поглотит, и я не смогу выбраться с самой глубины, чтобы сделать такой необходимый, живительный очередной вдох.
Потому что я была уверена, что если этот момент настанет, то для меня это будет уже конец.
