Perfect

Йеджи Все выходные я проработала в больнице, поэтому не видела Рюджин с четверга. Упрямо твержу себе, что все к лучшему, хотя по мне этого не скажешь. Сегодня понедельник – первый из трех дней, когда Хеджин на работе, а Рюджин дома. Рюджин в курсе, что Хеджина нет, но, судя по тому, как мы расстались в четверг, вряд ли ей есть до этого дело. В глубине души я ждала, что Рюджин объяснит, чем я провинилась, скажет, что её так раздосадовало. Однако последнее, что я от неё слышала, – стук захлопнувшейся двери. Теперь понятно, почему она шесть лет ни с кем не встречался. Рюджин явно понятия не имеет, как обращаться с "женщиной". Странно, ведь она производит впечатление человека порядочного. Поведение Рюджин во время и после секса идет вразрез с её характером. Такое чувство, что осколки того, кем она была когда-то, проглядывают сквозь того, кем она пытается стать. Если бы любой другой человек так со мной обошелся, это было бы в первый и последний раз. Я не согласна терпеть то, что терпят многие мои подруги. Однако по-прежнему ищу Рюджин оправдание, как будто подобное можно чем-то оправдать. Боюсь, я далеко не такая бескомпромиссная, как о себе думала. Подозрение это тут же подтверждается. Едва я выхожу из лифта, как сердце подпрыгивает, потому что к двери скотчем приклеена записка. Я подбегаю и рассматриваю ее. Просто свернутый лист бумаги. Снаружи – ничего. Разворачиваю. «Мне нужно кое-куда съездить. Если хочешь присоединиться, зайду за тобой в семь». Я несколько раз перечитываю записку. Она явно от Рюджин и явно адресована мне, но звучит настолько буднично, что на секунду я начинаю сомневаться, действительно ли в четверг произошло то, что произошло. Однако Рюджин тоже была там и знает, чем все закончилось. Знает, что я либо обижена, либо рассержена. Поскорее захожу в квартиру, пока не начала ломиться к Рюджин и орать на неё. Складываю вещи и еще раз перечитываю записку, анализируя все – от почерка до выбора слов. Потом, вне себя от злости, комкаю бумагу и швыряю в сторону кухни. Я злюсь, потому что знаю, что поеду с ней. Я просто не в состоянии отказаться. * * * Ровно в семь раздается тихий стук в дверь. Её пунктуальность меня злит, хотя вообще я не против пунктуальности. Похоже, сегодня меня злит все, что бы она ни сделала. Рюджин стоит в коридоре в нескольких шагах от порога – ближе к своей двери, чем к моей. Руки – в карманах куртки, голова опущена. Похоже на проявление покорности, хотя, скорее всего, это не так. – Поедешь со мной? Голос Рюджин окружает меня. Делает меня слабой. Превращает в воду. Я киваю, выхожу в коридор и поворачиваю ключ в замке. Рюджин указывает подбородком в сторону лифта,как бы говоря, что последует за мной. Я пытаюсь прочесть что-нибудь по её глазам, хотя давно пора понять, что это бесполезно. Жму на кнопку вызова. Рюджин молчит рядом. Проходит целая вечность. Лифт наконец-то приезжает, и мы облегченно переводим дыхание. Однако, оказавшись в кабине, вновь не можем дышать. Уверена, что Рюджин на меня смотрит, но глаз не поднимаю. Не могу поднять. Чувствую себя глупо. Вот-вот расплачусь. Теперь, когда я стою рядом с Рюджин и даже не догадываюсь, куда мы направляемся, я мысленно корю себя за то, что согласиласьпоехать с ней. – Прости меня. Голос Рюджин звучит еле слышно и на удивление искренне. Я не смотрю на неё. Не говорю ни слова. Рюджин в три шага оказывается рядом со мной и жмет на «стоп». Мое лицо на уровне её груди, зубы сжаты. Я отказываюсь на неё смотреть. Отказываюсь и все. – Йеджи, прости меня. Рюджин даже не дотронулась до меня, но все равно вторгается. Она так близко, что я чувствую её саму, ощущаю её дыхание. Понимаю, что она действительно сожалеет. Хотя не уверена, что вообще должна её прощать. За что? Рюджин никогда не обещала мне ничего, кроме секса, а именно это она мне и давала. Секс. Ни больше, ни меньше. – Прости меня, – в третий раз просит Рюджин. – Ты этого не заслужила. На этот раз она касается пальцами моего подбородка и заставляет меня поднять голову. Я еще крепче стискиваю зубы и изо всех сил стараюсь укрепить свою броню, чтобы не расплакаться. Я снова замечаю в глазах Рюджин то, что видела в четверг, когда она целовала меня на прощание. Нечто невысказанное. Но единственное, что слетает с её губ, это «прости меня». Рюджин передергивает, словно от боли, и она приникает лбом к моему лбу. – Прости меня… Она кладет ладони на стенку лифта по бокам от меня и прижимается ко мне грудью. Мои руки безвольно висят, глаза закрыты. Хочется плакать, но я отказываюсь плакать при Рюджин. До сих пор не понимаю, за что именно она извиняется, да это и не важно. Видимо, за все. За то, что вовлекла меня в отношения, которые, как нам обоим известно, ничем хорошим не кончатся. За то, что не может открыться и рассказать о прошлом. За то, что не может рассказать о будущем. За то, что уничтожила меня, когда ушла, хлопнув дверью. Одной рукой Рюджин притягивает мою голову к своей груди, другой крепко обнимает за плечи, прижавшись щекой к моей макушке. – Не понимаю, что со мной было. Клянусь, что не хотела сделать тебе больно. Одного раскаяния в голосе достаточно, чтобы мне захотелось её обнять. Я хватаю её за рукава рубашки, прячу лицо на её груди. Так мы и стоим несколько минут, обе совершенно потерянные. Совершенно не привыкшие ни к чему подобному. Совершенно сбитые с толку. Наконец Рюджин отстраняется и жмет на кнопку первого этажа. Я все еще не проронила ни слова, потому что не понимаю, что надо говорить в такой ситуации. На выходе из лифта Рюджин берет меня за руку и не выпускает ее до самой машины. Я впервые в её автомобиле, и её простота меня удивляет. Хеджин, например, неплохо зарабатывает и любит тратить деньги на дорогие вещи, но эта машина столь же непритязательна, как и ее владелец. Какое-то время едем молча. Я устала от тишины, устала от неизвестности, поэтому первое, что я говорю с тех пор, как она меня уничтожила, это: – Куда мы направляемся? Звук моего голоса моментально рассеивает неловкость, и Рюджин облегченно переводит дыхание. – В аэропорт, но не по работе. Я иногда езжу туда, чтобы посмотреть на самолеты. Она берет меня за руку. Это одновременно и успокаивает, и пугает. Её руки теплые, хочется, чтобы они обнимали все мое тело, хотя мне и страшно от того, насколько сильно во мне это желание. До самого аэропорта мы молчим. На обочине стоят знаки с надписью «Зона ограниченного доступа», Рюджин уверенно их минует, она знает, куда ехать. Наконец мы останавливаемся на парковке с видом на взлетно-посадочную полосу. Несколько самолетов выстроилось в ряд в ожидании взлета. Рюджин указывает налево, где один из них начал разгоняться. Он проносится мимо нас, и машину заполняет рев двигателей. Мы смотрим, как судно набирает высоту, пока его шасси не исчезают и ночь не проглатывает его. – Часто сюда приезжаешь? – спрашиваю я, продолжая смотреть в окно. Рюджин смеется – так непринужденно, что я оборачиваюсь. – Похоже на попытку познакомиться, – говорит она с улыбкой. От её смеха я тоже улыбаюсь. От моей улыбки Рюджин прекращает смеяться. – Да, часто, – говорит она, отворачиваясь к окну и наблюдая, как следующий самолет готовится к взлету. Я чувствую: что-то изменилось. Произошла какая-то огромная перемена, и я не могу понять, к лучшему или к худшему. Рюджин привезла меня сюда, чтобы поговорить. Беда в том, что я не знаю о чем. – Рюджин… – зову я, потому как хочу, чтобы она на меня посмотрела. Рюджин не оборачивается. – Это не шутки, – тихо произносит она. – То, что между нами происходит. Эти слова мне не нравятся. Лучше б она взяла их обратно, они меня ранят. Однако Рюджин права. – Знаю, – говорю я. – Если не остановиться сейчас, будет только хуже. На этот раз я не соглашаюсь. Рюджин опять права, но я не хочу останавливаться. Одна лишь мысль о том, что нашим встречам придет конец, вызывает ощущение пустоты где-то в районе живота. – Чем я тебя так обидела? Рюджин быстро переводит взор на меня, и я едва узнаю её глаза – такая за ними ледяная стена. – Ты тут ни при чем, – решительно произносит она. – Даже не думай, что мое поведение как-то связано с тем, что ты делаешь или не делаешь. Мне уже чуть легче, однако я по-прежнему не понимаю, что произошло в четверг. Мы обе не отводим глаз и ждем, чтобы другой нарушил молчание. Не знаю, что там пережила Рюджин, но, судя по всему, нечто ужасное, раз не может забыть об этом спустя целых шесть лет. – Можно подумать, друг другу нравиться – это плохо. – Может, и так. А сейчас я хочу, чтобы она замолчала, потому что её слова приносят мне еще большее страдание. – Так ты привезла меня сюда, чтобы расстаться? Рюджин тяжело вздыхает. – Я всего лишь хотела, чтобы мы обе получили удовольствие… но, по-моему, у тебя другие ожидания. Я не хочу делать тебе больно, а если мы не расстанемся… непременно сделаю. Рюджин опять отворачивается к окну. Хочется стукнуть кулаком по чему-нибудь, вместо этого я провожу руками по лицу и тяжело откидываюсь назад. В жизни не встречала человека, чьи слова говорили бы так мало. Рюджин прекрасно освоила науку уклоняться от ответов. – Рюджин, этого недостаточно. Как насчет того, чтобы просто все объяснить? Что, черт побери, с тобой произошло? Она стискивает челюсти так же крепко, как руку, которой до сих пор держит руль. – Я поставила два условия: не спрашивай о прошлом и не рассчитывай на будущее. А ты делаешь и то и другое. – Да, ты права. Делаю. Потому что ты мне нравишься и я знаю, что я тоже тебе нравлюсь. Когда мы вместе, это потрясающе, чему тут удивляться? Если нормальный человек встречает того, с кем ему хорошо, он ему доверяет, открывается, хочет быть с ним. Нормальный человек не станет трахать девушку на кухонном столе, а потом уходить, как будто она полное ничтожество. Ничего. Вообще ничего. Никакой реакции. Рюджин просто заводит двигатель. – Ты была права. – Она включает обратную передачу и готовится выехать со стоянки. – Хорошо, что мы с тобой не друзья. Иначе все было бы намного сложнее. Стыдно от того, в какую ярость приводят меня её слова. От того, что мне так больно. Хотя с Рюджин всегда так. Больно при мысли, что нам чудесно вместе, когда все идёт хорошо, и как легко можно было бы избежать плохого, если б только Рюджин перестала бороться с собой. – Йеджи… – с раскаянием произносит Рюджин. Мне хочется вырвать голос у неё из глотки. Она кладет руку мне на плечо, и машина останавливается. – Йеджи, я совсем не то хотела сказать. Сбрасываю её руку. – Прекрати. Или признайся, что я не только для секса тебе нужна, или отвези меня домой. Рюджин молчит. Возможно, обдумывает мой ультиматум. Признайся, Рюджин… признайся… пожалуйста… Но машина трогается с места. * * * – А чего ты ожидала? – спрашивает Кэп, подавая мне очередную бумажную салфетку. Когда мы с Рюджин вернулись домой, я не смогла заставить себя зайти с ней в лифт и села рядом с Кэпом – ждала, пока Рюджин уедет. При ней я старалась держать себя твердо и невозмутимо, а перед Кэпом даю волю чувствам и вываливаю на него все в мельчайших деталях. Неважно, хочет он слушать или нет. Я сморкаюсь и бросаю салфетку на пол, где уже скопилась их целая куча. – Я обманывала себя. Думала, смирюсь, даже если Рюджин так и не захочет большего. Надеялась, если не торопить события, она оттает, рано или поздно. Кэп ставит между нами мусорную корзину для моих салфеток. – Если малыш не видит, как ему с тобой повезло, не стоит тратить на неё время. Согласна. У меня есть дела поважнее – я найду, как использовать свободное время. И все же мне кажется, что Рюджин понимает, как повезло ей со мной, что она тоже хочет серьезных отношений. Но что-то её удерживает – нечто большее, чем она, я или мы оба, вместе взятые. Знать бы, что именно… – Я еще не рассказывал тебе свой любимый анекдот? – интересуется Кэп. Я качаю головой и беру у него еще одну салфетку, радуясь, что он сменил тему. – Тук-тук… Не ожидала, что это будет детский анекдот, но подыгрываю. – Кто там? – Перебивающая корова. – Перебива… – Му-у! – ревет Кэп, оборвав меня на полуслове. Я в недоумении смотрю на него, а потом начинаю хохотать. Так безудержно, как давно уже не смеялась.