Perfect

Рюджин Наши дни Йеджи наконец нашла в себе силы поднять на меня глаза, но я стараюсь не ловить ее взгляд. Если посмотрю в ее глаза, то не выдержу. Когда мы вместе, ее губы, улыбка и голос находят все мои уязвимые места, чтобы проломить броню, покорить меня и завоевать. Когда мы вместе, мне каждый раз приходится этому противостоять, поэтому сейчас мой взгляд – это просто взгляд, ничего более. Йеджи говорит, что решила попрощаться, но мы обе прекрасно знаем: не за этим она здесь. Она пришла, потому что влюбилась в меня, хоть я ее и предупреждала. Она пришла, ибо все еще надеется, что я тоже могу ее полюбить. Я хочу полюбить тебя, Йеджи. Хочу до боли. Не узнаю собственный голос, когда говорю: «Прощай». Отсутствие эмоций легко принять за ненависть. Как же не похоже оно на равнодушие, которое я хотела изобразить! И еще менее похоже на желание умолять ее остаться, охватившее меня. Йеджи опускает взгляд. Я осознаю, что убила ее своим ответом, однако я и так слишком долго кормила эту девушку ложными надеждами. Чем ближе я подпускаю к себе Йеджи, тем ей больнее, когда мне приходится ее отталкивать. И все же трудно испытывать к Йеджи сострадание. Как бы больно ей сейчас ни было, она понятия не имеет, что такое настоящая боль. Не знает так, как я. Благодаря мне боль не сидит без дела. Живет и здравствует. Йеджи испускает вдох и смотрит на меня слегка покрасневшими блестящими глазами. – Ты заслуживаешь гораздо большего, чем себе позволяешь. – Она встает на цыпочки, кладет руки мне на плечи и целует в щеку. – Прощай, Рюджин. Йеджи поворачивается и спешит к лифту, из которого как раз выходит Хеджин. Я вижу, как она смахивает слезы. Смотрю ей вслед. Захлопываю дверь в надежде испытать хотя бы малейшее облегчение от того, что дала ей уйти. А вместо этого испытываю единственное чувство, на которое способно мое сердце: боль. – Ну ты и дура, черт тебя подери! – Чан сидит на подлокотнике дивана и смотрит на меня. – Почему не бежишь за ней? Потому что я ненавижу это чувство, Чан. Ненавижу все те чувства, которые она во мне будит и которые я избегала последние шесть лет. – Зачем? – спрашиваю я и направляюсь к себе в комнату, но тут в дверь снова стучат. Я тяжело выдыхаю и возвращаюсь. Не хочу выпроваживать Йеджи во второй раз, однако выхода нет. Она должна смириться с тем, что все кончено, даже если для этого придется ранить ее еще сильнее. Я зашла слишком далеко. Черт, не стоило даже начинать, ведь мы обе знали, что именно этим все и кончится. Я открываю дверь, но вижу не Йеджи, а Хеджина. Наверное, я должна испытать облегчение, однако ярость, написанная на его лице, облегчение точно вызвать не способна. Прежде чем успеваю сообразить что-то, его кулак летит в мою челюсть. Меня отбрасывает назад. Чан не дает мне упасть, и я снова поворачиваюсь к двери. – Какого черта, Хеджин?! – орет Чан. Он держит меня за плечи. Думает, я хочу дать сдачи. Но я не хочу. Я заслужила. Хеджин переводит взгляд с меня на Чана и обратно. Наконец впивается глазами в меня. Подносит кулак к груди и потирает его ладонью другой руки. – Давно надо было это сделать. Он дергает за ручку и захлопывает за собой дверь. Я подношу руку к губам. На пальцах кровь. – Ну а теперь? – с надеждой спрашивает Чан. – Теперь ты за ней побежишь? Бросаю на него испепеляющий взгляд и быстро ухожу к себе в комнату. Чан громко смеется. Смех его должен означать: «Ну ты и дура!» Однако он уже это говорил, а значит, повторяется. Чан следует за мной. Я сейчас не в том настроении, чтобы разговаривать. Хорошо, что я умею смотреть на людей и не видеть их по-настоящему. Я опускаюсь на кровать, Чан прислоняется к двери. – Рюджин, мне это чертовски надоело. Шесть лет я наблюдаю, как вместо тебя живет какой-то зомби. – Я не зомби, – произношу я без всякого выражения. – Зомби летать не умеют. Чан закатывает глаза. Ему явно не до смеха. Вот и отлично, потому что и я не в том настроении, чтобы его смешить. Он продолжает сверлить меня взглядом, поэтому я беру телефон и валюсь на постель, делая вид, будто Чана здесь нет. – Она первая, кому удалось вдохнуть в тебя жизнь с тех пор, как ты утонула в том проклятом озере. Я его ударю. Если он сейчас же не уберется, точно ударю. – Уходи. – Не уйду. Я смотрю на Чана, и на этот раз я его вижу. – Уходи, черт тебя подери! Он подходит к письменному столу, выдвигает стул и садится. – Заткнись, Рюджин. Я еще не закончил. – Уходи!!! – Не уйду! Я сдаюсь. Встаю и выхожу сама. Чан следует за мной. – Позволь задать тебе один вопрос, – говорит он уже в гостиной. – Тогда ты уйдешь? – Тогда я уйду. – Договорились. Несколько мгновений Чан просто смотрит на меня. Я терпеливо жду, чтобы он задал свой вопрос и убрался, пока я ему не врезала. – А что, если бы кто-нибудь сказал тебе, что может стереть из твоей памяти ту страшную ночь, но при этом исчезнет и все хорошее? Время, которое ты провела с Чёрен. Каждое слово, каждый поцелуй, каждое «я люблю тебя». Моменты, проведенные с Феликсом, даже самые краткие. Миг, когда ты впервые увидела сына на руках у Чёрен. Когда сама впервые взяла его на руки, услышала, как он плачет, смотрела, как он спит. Все это исчезнет. Навсегда. Если бы кто-нибудь сказал, что может избавить тебя от тяжелых воспоминаний, но тогда пропадет и все остальное… ты бы согласилась? Чан считает, что я сама никогда не размышляла об этом. Неужели ему невдомек, что я каждый божий день задаю себе эти же вопросы? – Ты не говорил, что я должна отвечать. Так что уходи. Я уродка. – Ты просто не можешь ответить, – произносит Чан. – Не можешь сказать «да». – Но не могу сказать и «нет». Поздравляю. Ты поставил меня в тупик. До свидания. Я хочу вернуться в комнату, но Чан меня окликает. Почему он не оставит меня в покое? Шесть лет прошло… Неужели он не видит, что та ночь сделала меня такой, какая я есть? Не видит, что измениться мне не в силах? – Если бы я задал этот вопрос несколько месяцев назад, ты бы ответила «да» еще прежде, чем я успела договорить. Твоим ответом всегда было «да». Ты бы все отдала, лишь бы не переживать ту ночь снова и снова. Чан подходит к входной двери. Распахивает ее и опять поворачивается ко мне. – Если после нескольких месяцев с Йеджи боль настолько притупилась, что ты готова ответить «может быть», подумай, как преобразила бы тебя целая жизнь с ней. Он закрывает дверь. Я закрываю глаза. Что-то происходит. Что-то внутри меня. Слова Чана обратили в лавину ледник, окружающий мое сердце. Я чувствую, как огромные ледяные глыбы отваливаются и падают на текуски, поменьше, которые уже начали откалываться с тех пор, как я встретила Йеджи. * * * Я выхожу из лифта и сажусь в кресло рядом с Кэпом. Он не поднимает на меня взгляд. Смотрит прямо перед собой – на дверь. – Ты дала ей уйти, – произносит Кэп, даже не пытаясь скрыть разочарование в голосе. Я не отвечаю. Он усаживается поудобнее. – Некоторые люди с возрастом становятся мудрее… К сожалению, большинство просто стареют. Ты относишься к последним, потому что нисколько не поумнела с тех пор, как родился на свет. Кэп знаком со мной достаточно хорошо, чтобы понимать: у меня не было выхода. Кэп знаком со мной всю мою жизнь. Он начал работать на отца еще до моего рождения. А до того работал на деда. Значит, Кэп знает обо мне и моей семье больше меня самой. – У меня не было выхода, – говорю я, пытаясь оправдать себя за то, что позволила уйти единственной девушке, сумевшей достучаться до меня за эти шесть лет. – Не было выхода, говоришь? С тех пор как мы знакомы – с тех пор как я провожу ночи напролет в беседах с ним, – Кэп ни разу не высказал собственного мнения о моих поступках. Он знает, что за жизнь я веду после разрыва с Чёрен. Порой выдает какую-нибудь глубокомысленную сентенцию, но собственное мнение – ни за что. Все эти месяцы Кэп терпеливо слушал, как я извожусь по поводу отношений с Йеджи, и никогда не давал советов. Это мне в старике и нравится. Однако сейчас, похоже, что-то изменилось. – Пока ты не начал читать мне нотации… – говорю я, чтобы не позволить Кэпу раскрыть рот. – Ты ведь знаешь, что так лучше для нее же самой. Ты ведь это знаешь! Кэп издает тихий смешок. – Еще бы! Ушам своим не верю. Он что, и правда, со мной согласился?.. – Так, по-твоему, я правильно поступила? Кэп молчит, затем резко выдыхает. Лицо его выражает нежелание высказывать мысли вслух. Он откидывается на спинку кресла и скрещивает на груди руки. – Я обещал себе никогда не вмешиваться в твои дела. Чтобы давать советы, нужно понимать, о чем говоришь. А, видит бог, за восемьдесят лет своей жизни я не испытал ничего сколько-нибудь похожего на то, через что прошла ты. Даже представить не могу, каково тебе было. При одной мысли о той ночи все у меня внутри переворачивается, поэтому знаю: ты тоже чувствуешь это. В сердце. В костях. В душе. Я крепко сжимаю веки, хотя на самом деле хочется зажать уши. Не желаю этого слышать. – Никто из твоих близких не знает, каково тебе. Ни я, ни отец, ни приятели. Ни даже Йеджи. Есть лишь один человек, который чувствует то же, что и ты. Которому так же больно, как тебе. Другой родитель твоего малыша. И он тоскует о нем не меньше. Мои глаза плотно закрыты. Я изо всех сил стараюсь проявить уважение к Кэпу, хотя сильней всего мне хочется встать и уйти. Не имеет он права упоминать о Чёрен. – Рюджин, – негромко, но с ударением произносит Кэп, как будто хочет, чтобы я восприняла его слова всерьез. Впрочем, я всегда их так воспринимаю. – Ты уверена, что отняла у той девочки шанс на счастье. Поэтому не сможешь двигаться дальше, пока не встретишься с прошлым лицом к лицу. Так и будешь до самой смерти заново переживать тот день. Единственный выход – самой убедиться, что с ней все в порядке. Тогда, быть может, ты поймешь, что тоже имеешь право на счастье. Я подаюсь вперед и провожу руками по лицу. Упираюсь локтями в колени и смотрю вниз. Одинокая слеза выкатывается у меня из глаза и падает на пол. – А что, если с ней не все в порядке? – шепотом спрашиваю я. Кэп тоже наклоняется. Я поворачиваюсь к нему и впервые за те двадцать четыре года, что мы знакомы, вижу у него на глазах слезы. – Тогда, наверное, все останется по-прежнему. Ты так и будешь считать, что не имеешь права на нормальную жизнь, потому что испортила жизнь ей. Так и будешь избегать всего, что способно пробудить в тебе чувства. – Кэп наклоняется и понижает голос: – Знаю, страшно встретить прошлое лицом к лицу. Всем страшно. Но иногда мы делаем это не ради себя, а ради тех, кого любим больше нас самих.