Четвёртая линия

— Что ты натворил? — Тигнари так и завис с курткой в руках, смотря на Конора снизу вверх. Его застали прямо у входа и теперь требовали объяснений. Только каких? — Что? — Вот и расскажи нам – что? — Конор отошёл в сторону, позволяя пройти. В переговорке пахло чем-то сладким. Скорее всего, Виолетта принесла домашнюю выпечку. Анна соскочила с дивана и подбежала к Тигнари, который всё ещё сжимал куртку в слегка вспотевших ладонях. — Понедельник здесь, — произнесла Анна громким шёпотом, положив руку ему на плечо. — А сегодня, вообще-то, не понедельник. Она забежала к нам, вся такая взъерошенная… — В бешенстве, — добавил Конор. — Сказала, что как только ты появишься, то должен сразу зайти к ней в кабинет, — Анна находилась настолько близко, что Тигнари видел скатавшуюся на её губах помаду и беспокойство в глазах под толстым слоем чёрной туши. — Что случилось? Он не знал, что случилось. Мог только догадываться. Возможно, с документами какие-то проблемы или жалоба поступила. В любом случае — ничего хорошего. — Ничего я не делал. Анна снова зашептала. — Иди скорее, а то смена начнётся. Тигнари и без её подсказок понимал, что нужно поторопиться. Указывать на это было необязательно. Он оставил куртку на диване и поспешил к выходу, стараясь не смотреть Конору в глаза. Лишние комментарии от него сейчас были ни к чему.

***

Кабинет начальницы находился на том же этаже, что и рабочие комнаты всей группы, только в самом конце длинного коридора. В этот раз путь показался несправедливо коротким. Тигнари постучал в дверь и после короткого «да» зашёл в кабинет. Понедельник сидела за письменным столом и что-то хмуро высматривала в мониторе компьютера, периодически щёлкая мышкой. Обратив взгляд на вошедшего, она поправила очки и коротко кивнула на стул напротив. Тигнари послушно сел. — Здравствуйте, вы просили зайти. Она ещё пару раз щёлкнула мышкой и сложила руки перед собой, вперив в Тигнари тяжёлый взгляд. Всё её поведение наталкивало на мысли о предстоящем неприятном разговоре. — Да. Сегодня мне поступила жалоба. И очень серьёзная. На столе лежали бумаги, по которым она неторопливо постукивала пальцами. Тигнари зацепился взглядом за маникюр. Тёмно-зелёный, болотный цвет. Ногти были округлыми и выпуклыми, словно панцири маленьких черепашек. Он представил, как одна из них медленно высовывает свою черепашью голову и строго смотрит прямо ему в глаза. — Не хочешь спросить какая? Тигнари прогнал из головы нелепый образ и неловко прокашлялся. — Извините. Какая? — Твой последний звонок. Ты переключил его на экстренную линию и 911. Помнишь, надеюсь? Разумеется он помнил. Хотя предпочёл бы забыть. — Она оказалась в опасной ситуации, её жизни угрожали. — Она сказала, что её жизнь в опасности и что ей нужна помощь экстренной службы? — Она… — Нет. И теперь её муж и — ты удивишься — она сама хотят судиться с нами за то, что к ним глубокой ночью приехала полиция и устроила разбирательства. По твоей наводке, по твоему сигналу. Понедельник поджала губы и опустила очки на кончик носа. — Что с тобой происходит? Тигнари собирался ответить «ничего», но успел только по-глупому открыть рот. Его снова перебили. — Это не первое твоё нарушение за последние три месяца, — она указала на него пальцем. Жест был таким строгим и агрессивным, что Тигнари задался вопросом: откуда вообще в людях столько уверенности в собственных претензиях? Он бы так не смог. Смотреть человеку в глаза и говорить, что он не прав, что он ошибся. Неужели ему одному это кажется непосильно сложным? Как-то раз на почте, когда он пришёл забирать письмо с собственными документами, выяснилось, что работники отделения что-то перепутали и отослали его направление в другой город. Женщина, которой поручили разобраться со сложившейся ситуацией, была раздражена и разговаривала на повышенных тонах. «Ты что, не понимаешь, что время доставки до нас составит четыре рабочих дня? Я тебе что, на собственных крыльях его сюда принесу?» Тогда она смотрела на него в упор, распахнув свои огромные глаза под суровой складкой между густых бровей. Тигнари не обижался на неё и не злился. Он чувствовал, что она нервничает, что беспокоится. Не мог объяснить как, но чувствовал. Вся её злоба и агрессия происходила от собственной уязвимости. Ведь она ошиблась. Тигнари не хотелось усугублять положение, ему не хотелось скандалить и требовать. Почему-то в такие моменты для него главным приоритетом становилось решение проблемы того, кто был уязвим. Он понимал, что стоит ему только выказать своё возмущение, как она разозлится ещё сильнее. Ведь он будет прав. Она ошиблась, а значит ей придётся себя защищать. Тигнари бы не хотел оказаться на её месте. Ему хотелось помочь. Только вот никто и никогда не хотел помочь ему. Если он ошибался, то получал по полной программе. Почему-то в такие моменты никто не думал, что ему неловко или страшно, что он уязвим. Люди или справедливо попрекали его, или пользовались своим завидным положением, ещё пуще распыляя недовольство. Наверно, такие, как Тигнари, имеют в народе простое название — мямля. Но ему казалось, что мямля — это трус. Однако сам Тигнари трусом себя не считал. — Тигнари, ты пришёл к нам как очень перспективный специалист. Ты работал больше, чем нужно. У тебя были отличные оценки, ты прекрасно сдал тест. Но сейчас я смотрю на тебя и понимаю, что большой удачей является тот факт, что работаешь ты на телефонной трубке, — Понедельник тяжело вздохнула, — а не практикуешь личные встречи. У меня больше не вызывает доверия ни твой внешний вид, ни твоё поведение. А твои грубые ошибки являются лишь подтверждением моих опасений. Она смотрела Тигнари прямо в глаза, ожидая каких-либо комментариев. — Извините, моё отношение к работе нисколько не изменилось. Я просто… — Мы, конечно, не какое-то публичное заведение, где соблюдается дресс-код, но… — Понедельник махнула рукой на его рубашку, — ты что, спал в этом? Тигнари как по команде, словно забыл, в чём был одет, осмотрел себя. Рубашка и правда была не первой свежести. Мятая, а местами — особенно на рукавах — через чёрно-зелёную клетку прослеживались тёмные пятна. Тигнари поклялся бы, что не помнит, откуда они здесь. — Ты всегда был собран, опрятен и, буду откровенна, более сговорчив. Мы многое обсуждали, я учила тебя. Несколько месяцев назад ты бы сам прибежал ко мне и спросил, правильно ли ты поступил с экстренной ситуацией. Сейчас же ты будто бы вообще не понимаешь о чём идёт речь. Тигнари понимал, о чём идёт речь. Но какие-либо слова умирали на выходе. Словно в горле застрял огромный офисный шредер, сломанный и старый. Мозг опускал в него ровные и чистые листы с самыми умными ответами, которые только могли существовать на планете. Шредер хватал эту бумагу, жевал и рвал на части, а потом выплёвывал прямо на язык, от чего во рту становилось сухо и гадко. — Я понимаю… — Ты принимаешь какие-то лекарства? Ты болен? У тебя очень нездоровый вид и круги под глазами такие, что смотреть страшно. Тигнари неловко улыбнулся. — Нет, у меня вообще всегда… — Это может быть печень. Проверь печень, — Понедельник поправила очки и снова уткнулась в компьютер. Сморщив нос, она недовольно цокнула, а затем, несколько секунд поискав нужную клавишу на клавиатуре, кромко по ней щёлкнула, будто прибила надоедливую муху. Не отрываясь от монитора, она снова заговорила. — Повторяю прописные истины: мы не вызываем службу спасения, если человек об этом не просит или не подаёт иных сигналов. Если после прямых вопросов об экстренной службе или твоих рекомендаций он даёт отрицательный ответ — тем более. Тигнари кивнул, а потом посмотрел на свою обувь. Интересно, сколько этим шнуркам лет вообще? Кажется, они у него со времён старших классов. — Разберись со своими проблемами. Мы работаем с людьми, и я отвечаю за то, что ты делаешь. Так что постарайся делать свою работу хорошо. Понедельник встала со стула и поправила пиджак. — Всё, тебе пора работать. Она подхватила сумку и направилась к выходу. Тигнари поспешил следом. Но уже в коридоре она остановилась и снова обратилась к нему. — Я не могу заниматься вашими проблемами. Вас целый штат. И мы не зарабатываем деньги, Тигнари, мы отчитываемся за их использование. А те проблемы, которые ты нам устраиваешь, решаются через суд и прочие методы урегулирования конфликтов. Это тоже деньги. И моя ответственность. Она коротко кивнула в знак прощания и вновь устремилась вперёд. Тигнари ускорил шаг, стараясь её догнать. — Подождите, вчера у меня не было другого выхода. Если бы она… Понедельник остановилась и строго на него посмотрела. Тигнари пожалел о том, что сказал. — Ты прекрасно знаешь, как действовать в таких ситуациях. До прямой просьбы о вызове службы ты должен оценивать положение и собирать информацию. Звуки, крики и прочий шум в трубке всегда могут оказаться не тем, что тебе кажется. Ты запаниковал и струсил, поэтому перевёл звонок. Она посмотрела на наручные часы и снова устремилась вглубь коридора, бросив через плечо последнее наставление: — Приведи себя в порядок. И не заставляй меня слушать твои звонки. Понедельник ушла и унесла с собой своих «черепашек». Хорошо было бы поторопиться и начать работу, но Тигнари нужно было немного постоять. В коридоре, в абсолютной тишине. Он был зол, расстроен и растерян. Она ведь даже не стала его слушать, улетела в свою машину и сейчас едет по дороге, названивая какой-нибудь своей подружке, чтобы рассказать о своём неугодном подчинённом. Подружка будет со всем соглашаться и говорить «жесть», «мда» или «кошмар». Тигнари посмотрел в конец коридора, где ещё пару минут назад маячил зад его начальницы, и произнёс одними губами: — Пошла на хуй. А может, и правда струсил. Когда перевёл звонок — струсил. Но ведь не звуков испугался, он испугался, что женщине навредят, что убьют. Или всё-таки хотел поскорее избавить себя от стрессовой ситуации? Тигнари решил, что это неважно. Ошибка в любом случае уже совершена. Понедельник была права в том, что он уже не такой, каким пришёл. Но ведь это нормально — меняться, уставать? Разве он относится к своей работе менее ответственно? Нет. Ну или хотя бы старается. Тогда что ещё с ним не так? Да и вообще, когда это всё началось? В какой момент? Тигнари хотел найти ответ на этот вопрос, но сейчас ему казалось, что тот такой же бесполезный, как и его нахождение в этом коридоре. Он заглянул в переговорку, чтобы забрать газировку из кармана куртки — в горле совсем пересохло. Тигнари подошёл к дивану, но куртки на нём не оказалось. Видимо, кто-то уже повесил её на крючок в гардеробе у входа. Когда он доставал банку из кармана, то невольно засмотрелся в зеркало, висевшее в углу справа от вещей. Ему не показалось, что он выглядит так, как сказала начальница. Да, не прекрасный принц, но на душевнобольного не похож. Худой, костлявый, но не болезненно. Лицо не бледное. Может быть, в мечтах Понедельник они все должны выглядеть как бизнес-тренеры в костюмах и начищенных ботинках? Тигнари казалось, что такие люди гораздо больше похожи на душевнобольных. Он вновь вспомнил Оскара из «Впусти меня». Как его называли свиньёй и когда издевались, то заставляли хрюкать и визжать. А почему? Почему свинья? Тигнари так и не понял — быть может, пропустил какой-то важный абзац. Оскар похож на свинку? Пухлый? Или, может, курносый нос? Дети любят давать прозвища согласно внешнему виду. Это всегда проще, чем выдумывать что-то оригинальное. Тигнари ещё раз осмотрел себя. А какое бы он получил прозвище от таких хулиганов? — Червяк.

***

— Мы, конечно же, все ждём, что случится чудо. Кто-то что-то осознает, вспомнит, поймёт. Прямо как в фильме: под закадровое фортепиано она вспомнит все ваши лучшие моменты, улыбки, подарки, и в слезах приползёт к вашему порогу. Но, к сожалению, люди очень часто сами не ведают чего хотят. Иногда они уходят от самых лучших и надёжных, сами не понимая, почему. Потому что хотелось чего-то другого. А когда они это «что-то» находят — только тогда и понимают. «Но ведь можно было хотя бы не врать». — Для тяжёлой правды нужна смелость. Или равнодушие. Скорее всего, смелости ей как раз и не хватило. «Хах, всё-то вы знаете». Трубку положили. За окном стремительно проносились машины, сверкая фарами. Столько огней, словно в Рождество, только никакого праздничного настроения они не создают. Может быть оттого, что нарядная Рождественская гирлянда не может убить тебя, сбив на перекрёстке? Хотя в каком-нибудь тупом ужастике, наверное, может. Тигнари представил, как с маленьких уютных магазинчиков, которые продают разные сладости и рождественские атрибуты, медленно сползают ожившие злобные гирлянды и, извиваясь как змеи, хватают за ноги прохожих, отчего, крича, они падают, разбивая носы об асфальт. В городе хаос, маленькие злобные лампочки на тонких проводках искрят, подвешивая людей за шеи прямо у праздничных столов. «Полный бред, — подумал Тигнари, но еле заметно улыбнулся. — Если их выключить из розетки, они просто сдохнут. Злодей повержен». Можно уйти на короткий перерыв. Тигнари перевёл значок четвёртой линии в жёлтый режим и откинулся на спинку стула. Тяжёлая ночь, тяжёлые разговоры. Как-то не задалось с самого начала. Ну или вообще сильно давно не задалось. Если Понедельник начнёт слушать его линию, то обязательно найдёт до чего докопаться, ведь именно для этого она и будет её слушать. Можно ли считать Тигнари плохим работником, если его волнуют только упрёки начальства, а не то, что он действительно может плохо выполнять свою задачу? В такой работе нельзя ошибаться. Но сегодня Тигнари не хотелось себя винить. Ему хотелось себя защищать. Он вспомнил её лицо и её строгий пиджак, который, казалось, был только-только снят с вешалки в магазине. Такой идеальный. «Работала бы сама, раз такая правильная». Зазвонил телефон, но не рабочий, а сотовый. Личный. Тигнари вздрогнул от звука резкой мелодии и быстро схватил трубку. Сначала почему-то рабочую, от стационарного аппарата. Долю секунды он не мог сообразить, почему звонок не прекращается, а когда догадался, то с треском вернул трубку на место. Разозлился. Экран его собственного телефона показывал, что звонит отец. Тигнари совсем не хотелось с ним разговаривать. Он принял вызов и поднёс телефон к уху, но что-то мешало. Наушники. Не снял. Тигнари резко сдёрнул их вниз, разозлившись на собственную рассеянность ещё больше, и почти грубо ответил: — Да! «Ну привет! Мы посчитали тут с мамой, что ты на смене и не спишь, решили, что можно и позвонить!» Было очень шумно — родители находились то ли на улице, то ли где-то ещё, где было много людей и громкой музыки. — Привет. «Мы сегодня отмечаем! Ты не представляешь, как твоя мама сегодня выступила, это просто невероятно! Мы получили грант!» — Круто, поздравляю. «Сейчас фотки пошлю, посмотришь. Лабу новую поставим...» Отца кто-то отвлёк, прозвучали короткие фразы «здравствуйте» и «рад встрече». «Ну, и что? Дать маму, поздравишь?» — Я потом позвоню ей. Пусть отмечает. «А ты что? Как дела? Прямой дорогой в институт на всех парах? Ха-ха! Мы очень этого ждём! А то сидишь там в своей каморке, звонарик. Пора покорять вершины! Вот мы с матерью в твои годы уже такое воротили, ох… Я вот на первом курсе…» — Я помню. Ты уже рассказывал. Я же говорил, я коплю. Пока ещё коплю. «И не попрут тебя с таким большим отпуском? Восстановят?» — Ты уже спрашивал. Ты каждый раз спрашиваешь. Нет, не должны. «Ну прости старика, у меня, видимо, этот уже, маразм». Отец рассмеялся. Захотелось ему врезать. «И много копить ещё, копилочка ты наша? Так и состаришься на работе, тоже станешь всё забывать. И про институт забудешь!» Тигнари подумал, что можно было бы завести список заготовленных ответов на эти абсолютно одинаковые вопросы. Называть разные суммы, а потом делать ставки, какую из них отец всё-таки запомнит. «Но ты вообще, конечно, молодец. Всё сам! Настоящий мужчина. Умеешь с деньгами обращаться, копить. Не сидишь на шее у родителей, как этот, помнишь его?..» — Как сын доктора Хаоюй, который корочку за деньги папаши получил, а сам специалист никакой, скальпель в руках дрожит. Да-да, я помню. Послышался пушечный залп. Видимо, на том конце провода начался салют. «Ой, начали уже, ну, я побежал. Ты там давай, этого, работника месяца-то забирай, чтобы премия! Покажи им там всем, как работать надо, пусть завидуют!» — Ага. Или меня уволят к чёртовой матери. «Чего? Плохо слышно. Маму позвать?» — Нет, отдыхайте. Потом позвоню. Тигнари повесил трубку. На экране высветилось уведомление, что отец отправил фотографии. На всех пяти снимках родители стояли с разными людьми, окружившими их по обе стороны. Все были в белых халатах и с маленькими бейджиками, на которых значились их очень важные имена. Родители были загорелыми, после отпуска, от чего улыбки на их лицах смотрелись ещё ярче. «Как саблезубые тигры». Тигнари убрал телефон и посмотрел на экран монитора. Жёлтый значок начал мигать, что означало, что перерыв затянулся. Это будет зафиксировано и улетит в отчёт для Понедельник. Супер.

***

— Здравствуйте, вы подключены к четвёртой линии, чем я могу вам помочь? «Йозеф, что за дела? Почему я не мог до тебя дозвониться? А если бы я умирал?» — Потому что я принимаю звонки не только от тебя, Саша. На том конце провода шёл дождь, а Саша, скорее всего, стоял где-то под крышей, потому что капли барабанили по какой-то поверхности со всей своей возможной силой. Тигнари посмотрел в окно. Дождя не было. Очевидно, Саша находился где-то очень далеко. «А если бы я стоял на самом краю крыши?.. И от смертельного шага меня отделял бы только твой голос в трубке?.. А я бы его не услышал...» — Попросил бы перевести тебя на другую линию, и не было бы проблем. «Как грубо. Ты что, не в духе?» Вопрос прозвучал насмешливо. Издевательски. — Зачем ты сюда звонишь? «Потому что имею на это полное право. Какие-то проблемы?» Тигнари слышал это. Этот тон. Он его словно испытывал. Старался довести до какой-то точки, вывести на эмоции. Гарнитура съехала на лоб. Пришлось её поправлять. «Йозеф, ты тут? Я знаю, что тут, слышу, как ты пыхтишь. Тебе не нравятся мои звонки? А разве такое может быть? Разве ты не должен уметь работать с такими, как я? Или у вас грубить и дышать в трубку это в порядке вещей?» — Я не грубил тебе. Я просто хотел уточнить, зачем ты звонишь. Если я не буду знать, то мне будет сложно тебе помочь. «Да не говори глупости. И не ври. Я прекрасно слышу, как ты недоволен. Это так непрофессионально, Йозеф... Так непрофессионально...» Тигнари представил хулиганов, которые обижали Оскара. Представил того, самого главного, чьё имя забыл. Ему казалось, что там, где-то под дождём сидит хулиган, обидчик, в компании таких же гогочущих гиен, которые стараются громко не смеяться, чтобы не помешать телефонному звонку. А главный зачинщик сидит, смотрит в телефон и пытается сказать что-то эдакое, чтобы его тупые друзья рассмеялись пуще прежнего. Он же должен их развлекать. А Тигнари должен визжать, как свинья. Ну, точнее, визжать, как червяк. Ну или что там червяки могут делать. Саша звонил ему и говорил: ползи, червяк, ползи. И Тигнари полз по мокрому и грязному асфальту, периодически содрогаясь от оглушительно громкого салюта. Понедельник тоже там была — она радовалась разноцветным огонькам и подпрыгивала; её каблуки приземлялись на асфальт огромными кувалдами, от которых жалкий червяк еле-еле успевал уворачиваться. Саша смотрел на него и повторял: «Так непрофессионально...» Салют подходил к концу, а последний залп обычно самый громкий. — Если тебе нужна серьёзная и профессиональная психологическая поддержка, то подними жопу и сходи к психологу. А если тебе нужен клоун, то заведи себе тупого дружка, который будет считать тебя охренеть каким остроумным и проводить с тобой твоё, похоже, бесконечное свободное время. А занимать здесь линию, когда в любой момент она может понадобиться людям с действительно серьёзными проблемами, и правда, без шуток, стоящим на краю крыши — очень плохая идея. Здесь тебе не телефон приколов, а я — не твой личный шут. Видимо, уважению к чужому труду тебя не научили. Только вот мне непонятно, почему этим нужно заниматься мне. Тигнари отключился от звонка. Яркие значки других линий на мониторе слились в одно большое разноцветное пятно. Сердце стучало в ушах, дыхание сбилось. Гарнитура полетела на стол, а Тигнари зачем-то встал со стула. Тишина в комнате осталась бы мёртвой, если бы не вибрация уведомления на телефоне. Похоже, отец отправил ещё несколько фотографий. «Это конец». Всё, это финал. И Тигнари бы ничуть не удивился, если бы оказалось, что именно этот разговор решила послушать Понедельник. Даже если бы гирлянды и правда ожили и задушили его, не удивился бы. Его уволят и правильно сделают. Он не сможет вернуться в институт. У него не будет денег. Он только что закончил свою жизнь одним разговором, и скоро об этом узнают все. Анна будет что-нибудь спрашивать, остальные будут охать и ахать. Обсуждать, рассказывать как надо было правильно отвечать и как надо было себя вести. Саша оставит жалобу. Её распечатают большим тиражом на огромной бумаге размером с рекламный билборд и расклеят по всему городу, как смертельный приговор. «Ты теперь такой же, как та работница почты. Настоящий наглец и грубиян. Только ты не почту разносишь, а оказываешь психологическую помощь». Глаза защипало, а губы задрожали. Он почувствовал себя самым несчастным и жалким ребёнком. В голове проносились бесконечные кадры из грустных фильмов про самых несчастных людей. Во время сцен, призванных показать горе и отчаяние главного героя, тот драматично смотрит на свои ладони, после чего на одну из них падает горькая слеза. Тигнари тоже посмотрел на свои ладони — они были такие маленькие и беззащитные, что ему их стало жалко. Почему он сегодня во всём виновен? Почему сегодня все пытаются его обидеть, измотать? Тигнари сжал зубы, чтобы подавить в себе бессмысленные слёзы. Ему казалось, что плакать сейчас крайне глупо и как-то неправильно. Возможно, даже немного стыдно. Хотелось, чтобы весь мир сейчас посмотрел на то, что он чувствует; за секунду, как по щелчку, понял, что он испытывает. Чтобы все они осознали, увидели и поняли, что они натворили. Тогда кто-нибудь подойдёт к нему, закроет собой и скажет: «Не трогайте его! Оставьте в покое!». Этот кто-то будет очень сильным и смелым, таким, что за словом в карман не полезет. Таким человеком мог быть Саша, ведь он наглый и самоуверенный. Но Саша стоял по другую сторону. Когда все, опустив взгляд, чувствовали бы себя виноватыми перед Тигнари, Саша бы стоял и смеялся. В гарнитуре прозвучало оповещение о входящем звонке. Провода её немного спутались, а один из наушников вывернулся в противоположную сторону. Тигнари смотрел на гарнитуру, вспоминая, с какой злостью несколько секунд назад швырнул её на стол. Ему стало жаль эти провода и наушники. Словно он причинил им боль. Тигнари аккуратно сел на свой стул, привёл гарнитуру в порядок и медленно надел наушники. Можно было уже не отвечать. Он всё равно уволен. Но Тигнари ответил: — Здравствуйте, вы подключены... «И что это было?» Дождь, который шёл, когда Саша звонил в прошлый раз, закончился. Ну или он зашёл куда-то, где его не было слышно. «Ответь на мой вопрос». Тигнари ничего не ответил. «Если ты сейчас же не извинишься, Йозеф, я оставлю жалобу». Получается, ещё не оставил. Только-только пришедшее в норму сердцебиение вновь устремилось галопом в далёкие дали. Паника спала, но волнение вернулось. Всё можно исправить. Он ещё не оставил жалобу, он позвонил. Всё можно исправить! Надо попробовать. Всё будет хорошо. — Я... Приношу свои извинения. Я был не прав в каждом слове, которое произнёс. Это действительно было непрофессионально. Я бы хотел... исправить свою ошибку. Несколько секунд на четвёртой линии было очень тихо. «Ну не знаю, Йозеф. Я очень сильно обиделся...» И снова этот тон. Словно разговор вернулся к самому началу. Только если раньше партия проходила на равных условиях, то сейчас соперник забрал себе все козыри. Точнее, Тигнари сам ему их отдал. — Я прошу прощения. Всё, что я сказал – это неправда. Я так не думаю, мной овладели эмоции, в которых нет твоей вины, и я... «И ты врешь. Ты так думал, поэтому так и сказал. Как вообще можно сказать то, о чём ты никогда не думал? Это просто отговорки. Если бы я был твоим начальником, Йозеф, я бы тебя уволил». — И был бы прав. «Конечно. Тебе нельзя работать с людьми. Ты сам псих какой-то». Значки двух линий перешли в жёлтый режим. Кто-то решил передохнуть. Тигнари очень сильно захотелось домой. «Йозеф? Ты тут? Даже пыхтения не слышу». — Да, я здесь, извините. То есть извини. «Да хватит ныть. Жалобу я не отправлю. Если ты её боишься». — Вовсе нет. Я искренне считаю себя виноватым, я не должен был... «Боишься. Хватит извиняться, а то всё-таки отправлю!» Саша засмеялся, ему было весело. «Знаешь, Йозеф, мне кажется, что ты самый скучный человек в мире». Самый скучный человек. Для других — может быть. Но с самим собой Тигнари никогда не было скучно.

***

Дома Тигнари рассматривал свои тёмные круги под глазами. Может быть, дело было в освещении, но ничего критичного он не заметил. Ну да, слегка не выспался, может быть. Но всё, что сказала Понедельник — перебор. Возможно, всё же стоило привести в порядок волосы — они доходили почти до плеч и выглядели очень неаккуратно. Тигнари представил себя с короткой стрижкой и ужаснулся. Голая шея, открытые уши, словно он сам совершенно голый. Точно нет, никаких стрижек. Может быть, купит какой-нибудь крутой шампунь и будет как-то аккуратно их завязывать. Но не сегодня. Сегодня он очень устал. Под шум стиральной машинки, терзавшей несчастную рубашку, Тигнари сидел на кухне и смотрел на обложку «Впусти меня». Хотел почитать, но не читал, просто смотрел. Прямо на красный глаз девочки с обложки села муха. «Что за зоопарк сегодня? Свиньи, червяки, черепашки, мухи. Отстаньте от меня!» Тигнари смахнул надоедливое насекомое и проследил за тем, куда оно летит. Муха сделала кривой круг и села на стол. — Пошла прочь! Тигнари ударил её книгой, а потом вспомнил, что книга чужая и вообще хорошо бы её уже вернуть. Он положил её на стол и решил отнести завтра. Но чудом спасшаяся муха снова дала о себе знать. Она вновь устроилась на книжке и — хоть Тигнари и не видел, но был уверен — потирала свои маленькие злобные лапки. — Катись к чёрту! Гори в аду! Тигнари ударил ладонью по книге, вскочил со стула и быстрым шагом ушёл в спальню. Он знал, что не убил её, но видеть этого не хотел. «Саша позвонит ещё раз, это точно. Скорее всего, станет звонить ещё чаще. Не облажайся. Он может всё сломать. Оставит жалобу и сломает всё. Не облажайся».