Сгоревший дивный мир

Андрей сидел посреди парка, как нимфа посреди зачарованного леса. Высокая трава касалась его плеч, а солнце подчеркивало своим золотом андрюшины волосы, на вид которые казались мягкими, как шёрстка котенка. Голубые глаза от света были яркими, как, наверное, никогда небо не было в их городе. Конечно, из парня нимфа такая себе, ведь тот сидит в двух рубашках, на которых изображены горгоны и вурдалаки, а не в тонкой рубашке, мокрой от воды и с веков в волосах. Но Миша моргнул, пытаясь глазами, как фотоаппарат, запечатлеть прекрасный момент. Горшенев обнаружил в себе тонкую натуру, которая жаждала прекрасного, как путешественник в пустыне — воду. Андреевские мысли о том, что ограничение искусства — отупение народа. Ведь, как можно просто променять глубину изобразительного искусства — на фальш? Миша стал поддерживать. Раньше, смотря на картины со здоровыми, крепкими мужчинами и девушками, ему было побоку, ну красиво и всё, а теперь ему грустно, ведь такое потеряли обычные работяги! Вот картины Андрея были воронкой, куда засасывало в суть, в мир, и после ты другой, везде видишь упырей и девиц, которые хотят заманить тебя к себе и убить. Его творчество жило, а не пылилось в комнатах. Сам Андрей был ходячей картиной и источал свою непередаваемую глубь. Двигался он как человек, жил как человек и выглядел как человек, но во всем как будто был тот самый смысл, который присутствует в старых проклятых картинах. Он дышит и живёт смыслом и есть сам этот смысл. Какой смысл? Миша не знает. Он лишь любуется, чувствуя стыд каждый раз, когда понимает, что засмотрелся. Нельзя так долго смотреть на людей! Особенно на парней! Но Андрей, наверное, и не парень, раз он — картина? Миша не знает и мысли ведут его не туда. Андрей — человек, первый лучший друг, тунеядец и самый необычный человек на земле. Вот так. Андрей ловил руками потоки воздуха, пока у Горшенева пухла голова от мыслей. Они не в первый раз сидят в этом парке на окраине города, где почти нету никаких людей. Миша чувствует в этом месте себя маленьким и другим. Как будто, парень-маляр — это не он, а кто-то другой. Что здесь он — мальчик с ветром в волосах и палкой, чтобы выбить из этого ветра всю дурь, а то волосы глупо топорщаться. Андрей роняет свои пространные фразы и берет Горшенева за руку. Миша вздрагивает и выныривает из своего котелка-тугодума. — Миш, вытяни руки как я! — Как? У Миши, по любому, глупое лицо. Андрей смеётся и машет по-птичьи руками, показывая как делать. Горшенев неловко вытягивает руки, а тёплая ладошка не исчезает с его кисти. — А теперь закрой глаза и почувствуй. — Почувствовать что? — Просто чувствуй. Всё поймёшь, Мишань Горшенев нахмурился. Андрея иногда сильно заносило и Миша никогда не встречал верующих в такое, во что тот верит. Ни в Иисуса, ни во что либо другое, а в потоки магии. Отчего-то хотелось вслед за ним уплыть по этим потокам в мир иной. Таких желаний у него не должно было быть, но они есть. Всё таки он прикрыл глаза и мысленно представлял реальность полную всякой магии и существами из сказаний. Тепло обволакивало его и пеленало как ребёнка. Миша, как будто, на ладошке у матушки-судьбы и она его баюкает. Звуки плененной природы становятся громче и свободнее. Они с Андреем оказались в самом настоящем лесу, где есть судьба и магия. — А теперь открой глаза, Мишут. Буйство красок ослепило глупого путника из другого мира. От травы и деревьев исходили волны силы, силы живой природы. Миша задержал дыхание и рассматривал мир так, как никогда не смотрел. С Андреем слишком много нового открываешь. Кажется, что ты нашёл запретные знания, за которые обязательно последует расплата. Сыр даром бывает только в мышеловке. Но из рта Андрея не стекало ни грамма мерзкой грязи, которая бывает от предателей родины, он был чист и невинен, но правдив и твёрд. По отношению к Мише он — вообще, как мама, самое доброе существо на планете. И вряд ли Горшенев был и в половину так интересен и загадочен, как ему — Андрей. — Правда волшебно? — Словами не передать... Очень красиво, Андрюх! Горшенев вглядывался в момент живой картины, которую, правда, нечем было описать, слова не находились. Андрей улыбался и все время прозрения Миши смотрел на него, а не на удивительный вид. Насмотрелся уже, а вот на Мишку — нет. У того заломились брови вверх, рот приоткрыт, глаза распахнуты. С близкого расстояния в его темнющих глазах были видны все детали цветущего мира. Андрей пожалел, что не взял с собой бумагу и карандаш, сейчас они бы пригодились! Осталось только сохранить момент, когда Миша как ребенок удивляется этому огромному миру. Андрей медленно отпустил руку Горшенева и магия исчезла. Миша отлип от созерцания вида и потерял картину представшую перед ним, как будто от контакта руки с рукой и были все эти безбашенные краски и колдовство над оболочкой пространства. Горшенев посмотрел на Андрея и тот мягко гладил взглядом, уже не улыбался, просто любовался. Они улеглись на траву и принялись обсуждать увиденное и затрагивать тему иных миров. Мише нравилось почувствовать своего внутреннего ребёнка, который оказывается не задохнулся полностью, а ещё еле бился в радостных конвульсиях, от того что дали воздух. И хотелось его спрятать, ведь кто знает, что произойдёт? Горшенев чувствовал себя моложе, но не беспомощнее, не слабым. Андрей умел увести тень тучи с неба и планировал, видимо, сжечь его в свете счастливого солнца. *** Они так встречаются уже две недели. Время полностью исчезает, когда вместе и глаза в глаза. Родители стали косо посматривать на Мишу и задавать полу-наводящие вопросы, но тот выкручивался. Никто не должен узнать, что он общается с таким человеком, как Андрей. У Андрея и компании появился ещё один проект, которые они со страшной силой разрабатывали. Хотят разрисовать от пола до потолка ещё один старый деревянный домик у окраины, только с другой стороны города от местоположения домика, который они закончили недавно разрисовывать. К счастью Миша был только на двух таких встречах, потому что друзья Андрея ему все ещё не нравились. Они были слишком... слишком. Слишком громкие, слишком грубые. И недостаточно идейные и удивительные как Андрей. Но все равно дорогу до их квартирки и их имена он запомнил. И после работы ноги сами несут его к ней, даже если о встрече не договаривались. И всегда встречаются возле подъезда или внутри дома. После гуляют или расходятся после пары слов друг другу. Миша не жалел ни об одной из встреч. Горшенев снова закрашивал одну из стен новостройного здания. Снаружи он уже был покрашен в скучные бежевые тона другими малярами. Внутри же надо было всё выбелить именно Горшеневу. Говорят, что это — новое здание музыкальной академии. Так это или нет, Миша не знает. Белый цвет — означает ничего, но по плохому ничего. Много кто проповедует, что мол белый — это белый лист, на котором можно что-то нарисовать, создать. Горшенев не согласен, белый — выженный мир, где уже ничего нового не появиться. Космос же, вот, чёрный! Если бы жизнь появлялась там, где один сплошной белый, вряд ли существовали бы люди. Настолько уже очерствел Мише чумной белый, что перед глазами стали плясать разноцветные пятна. Работа шла скучно и монотонно. Руки ныли в предплечьях, а шея молила о гильотине. Стена безоэмоционально пялилась и выпячивала свой единственный незакрашенный островок. Миша уже начал зевать, по-кошачьи закрывая глаза и открывая рот с двумя выпирающими клыками. Потрепанная общая, как и все здесь, кисть плавно закрашивала остаток. Горшенев в животе чувствовал рождающую радость от законченной работы, которая стала невыносимой. Кусок стены был успешно докрашен и ничего больше не держал в этом пропахшем тухлом месте, где будут учиться рукастые музыканты, которую будут делать одинаковые песни и играть одинаковые композиции. Миша из чистой любви к музыке ненавидит консерватории. Даже если никаких моральных сил заниматься музыкой, жечь сердца панк-роком, у него — нету. Горшенев, с опущенной головой, чтобы не пересекаться с большим количеством суровых рабочих вокруг, прошёл до кладовки. Инструменты, краска, форма — все было сложено менее аккуратно, чем, например, месяц назад. Миша думал, что его попрут, если хоть что-то в кладовке не будет лежать на своём месте, но это не так. Сейчас Мише посвободнее легче оставить все небрежно. Горшенев широким шагом понёсся домой, ведь завтра будет выходной и он сможет встретиться с Андреем, который почти закончил свой проект. Миша уже почти видит угол своего дома, как его тормозят рукой на грудной клетке. Горшенев испуганно посмотрел на лицо, остановившего, но оно было смазанным и нечётким. Собравшись и встряхнув патлатую голову, Миша прошёлся взглядом по мужчине ещё раз и узнал сына отцовского друга. Он был и старше и крупнее, а также не таким бесполезным маляром, как Миша, а врачом, помогающие избавить мир от заразы. — Вот это ты несешься, Михаил. К маминым котлетами спешишь? Горшенев замялся. Это его сейчас оскорбили, но тогда в чего постыдного в мусиных котлетах? Они вкусные и никто не смеет их оскорблять. Опустив голову к асфальту, Миша попытался хотя бы расстояние с собеседником сделать приемлемое. А то Сергей совсем охуел перестал видеть чужих границ. — Да, может, если она котлеты сделала. А так, иду с работы, вот. — Ааа... работник ты наш! Сильно грузят? — Да не особо.... — Мм, понятно, работа маляров — тяжёлый груз. Я, вот, не с работы, впервые за два месяца, хаха. Гуляю, а тут бездельники какие-то, все цветные, расчумазые, ещё там и два блондина жженых, прикинь! Один с матами на рубашке, у другого морды в гримасах, тьфу. Миша сглотнул. По описанию Сергея это был Балу и Андрей. Они, видимо, компашкой снова гуляли по мишиному району. Сердце сжалось и упало, но Горшенев смог еле кивнуть. — Ты, это, не якшайся с придурошными, а то знаю тебя. Если встретишь, не дружить прям, но узнай имена, сделай хорошее дело. Скажешь мне потом, дабы глаза не мозолили и делом реальным занялись. Миша снова еле кивнул. Тревожное опустошение разрасталось от кончиков пальцев до мозга. Находиться в его обществе было невыносимо. Все пространство превратилось в мятный, леденящий ужас, но со свойствами какого-то мёда. Холод липнет к рукам и сковывает густотой тело. Сил никаких нету. — Ах, да! Если что, папка мой и Юр Михалыч на кухне сидят, ты им не мешай, ладно? Пусть вспоминают о дружбе своей, а ты прошмыгни как нибудь. — Конечно..... Голос у Горшенева охрип и совсем затих. Сергей лихо хлопнул по плечу и пошёл, наконец-таки, дальше. Миша громко выдохнул, а по виску прокатилась холодная капелька пота. Он чувствовал себя так, как будто лицом к лицу встретился с диким зверем и тот, покружив пару раз, развернулся по своим делам. Миша забежал в подъезд и смог прошмыгнуть мимо кухни не замеченным. Он, будто, — известный преступник. Миша выключил в своей комнате свет, закрыл шторой окно и забился в угол изголовья кровати. Этот день окончательно достал, а завтрашний ещё не наступил. Миша прикрыл глаза. Лицо Андрея освещало тьму и ярко искрилось из под закрытых век.