мимикрия

Красиво жить не запретишь. Особенно когда есть возможность. Ноа Джонсон — причина зависти многих людей. Про таких говорят «родился в рубашке». И умён, и красив, и харизма бьёт в стёкла каждого дома, и всё достается ему легко. Праздный образ жизни не надоедает: очаровательные женщины, мужчины, окружающие его, желающие овладеть всем вниманием Ноа, его мыслями, временем и, конечно, телом. На деле же сами они оказываются марионетками в его руках, власть над чувствами других порой опьяняет Ноа. А, может, даже не порой — почти всегда. Но Ноа не считает нужным растрачивать своё время на неудачников, коими он считает чуть ли не каждого на своём пути. Отсеяв лишних, он ощущает себя как среди клумбы прекрасных цветов — может сорвать любой понравившийся ему, никто не вправе запретить. Своей — и не только — жизнью управляет только он сам. Партнёров себе он выбирает разумом, а не сердцем, — лишь лучших из лучших. Поэтому от последних отношений ему остаются не боль и растоптанные чувства, а светлая студия на Манхэттене. Сердцем такого не получишь, по крайней мере, по мнению Ноа. — Ноа, не привык видеть тебя в одиночестве. Все бросили наконец? — спрашивает с улыбкой Оливер Ли, подойдя к Ноа, который буквально минуту назад закончил разговаривать с очередной странной дамочкой, взгляд которой не скрывал заинтересованности в столь привлекательном парне. — Дорогой, если ты всё ещё меня не кинул, то я не одинок, — разворачиваясь на сто восемьдесят градусов, лицом к Оливеру, отвечает Ноа, не забывая подмигнуть. Его движения, жесты, манера речи столь естественно выглядят, будто он действительно искренен со всеми. — Я могу это исправить прямо сейчас, — говорит Оливер, пытаясь сдержать улыбку, что выходит чертовски плохо. Быть может, с кем Ноа и вправду можно назвать искренним, так это с Оливером, который за всей этой игрой помнит настоящего Ноа. — И спустя много лет ты всё ещё будешь вспоминать это как главную ошибку своей жизни. — После этих слов Оливер окончательно перестаёт сдерживаться, тихо посмеиваясь. Скромности Ноа не отнимать. Вечеринка только начинается, а Оливеру уже наскучило всё происходящее тут. Не уходит он отсюда только потому, что действительно не может бросить Ноа, который снова втягивается в очередной разговор ни о чем со своими «коллегами по цеху» — инфлюенсерами — и снимает с ними, наверное, десятую историю в постграм. Да и есть всё же хоть какая-то польза для Оливера в пребывании в этом клубке лицемерия и сплетен — среди всех можно найти действительно полезные для работы знакомства, обрастание связями лишним не бывает. Для Ноа Джонсона, можно ошибочно подумать, это лишь развлечение, но на деле подобные вечера служат и поводом для контента его блога, и выходом в свет для новых знакомств, а, значит, своего рода работой и вообще способом выживания. Ноа относится к тем, кто без отношений пребывает минут сорок за всю жизнь. Он как магнит притягивает к себе людей с помощью своего природного обаяния и отточенной годами игры. — Слышал, о чём люди говорят? — спрашивает подошедший к Ноа Роберт Пейн, пока тот отпивает шампанское из бокала. — Если ты о кольце Смит, то я уверен, там точно не дешевле платины… — Какое кольцо? Я о вечеринке, которая будет в следующий уик-энд в загородном доме её жениха. — Ноа лишь непонимающе хмурит брови. — Однако не в этом суть. Говорят, туда пригласили британского бизнесмена, который недавно открыл в Нью-Йорке свой очередной отель. — И почему я должен был слышать о каком-то бизнесмене? Думаешь, по утрам, за чашечкой кофе я открываю газету и читаю колонку о британских бизнесменах? — А такие есть? — Удивление Роберта неподдельно. — Мне откуда знать, — насмешливо отвечает Ноа. — Чтоб тебя, — бросает Роберт. — Если ближе к делу, все только о нём и говорят. Красив. Богат. Гей. Чувствуешь, к чему клоню? — О боги-боги, Роберт, что же ты раньше молчал, ну, конечно это меняет дело, — переигрывая, восклицает Ноа и продолжает с лицом, резко потерявшим всякие эмоции: — Это ты от меня ожидал? — Роберт молчит с выражением, явно говорящим не об получаемом удовольствии от этого диалога, но молчит. — Скинь его аккаунт в постграм, — спокойно и даже скучающе заканчивает Ноа, высматривая кого-то в толпе. — А теперь самое интересное, — гораздо тише произносит Роберт, — как он выглядит — никто не знает. Вся информация о нём — лишь слухи. — Его фамилия случайно не Гэтсби? — Нет, Джордж Браун, — спокойно отвечает Роберт, вероятно, не поняв отсылку, из-за чего Ноа лишь хмыкает. Спустя долгую минуту размышлений, сопровождаемых постукиванием пальцем по бокалу, Ноа говорит: — Есть подозрение, что люди идеализируют его в своём воображении. Откуда выводы о красоте, если его никто не видел? Ответа нет. Ноа часто задумывается о понятии красоты. Почему одних людей называют красивыми, а других нет? Почему при взгляде на одних дыхание спирает, а внешность других не вызывает никаких эмоций? И главное — почему порой «красивые» люди в его глазах становятся абсолютными уродами, стоит узнать их получше. Хотя их внешность никак не меняется на деле. Будто с глаз снимают фильтр постграма. И почему же тогда самого Ноа считают красивым? Он уверен, что душа его давно прогнила, если она еще есть у него. А разве такой человек может быть красивым? Выплывая из собственных размышлений, Ноа продолжает: — Как его узнать? — Я знал, что ты заинтересуешься. — На такой вывод Ноа лишь закатывает свои до ужаса миловидные глаза. — Бирюзовый бентли. — Какая безвкусица… Ещё бы на шевроле камаро приехал. До конца вечера Ноа не покидает мысль о том, как может выглядеть владелец бирюзового бентли. Он склоняется к тому, что этот Джордж Браун — какой-то сумасшедший, пропитанный пошлостью и пафосом, или гений, играющий свою роль, как и большинство в обществе богатых лицемеров. Никто якобы не знает, как он выглядит, но разъезжает на машине, которую не заметить невозможно. Что это за игра и каковы её правила?

***

Студия Ноа выглядит сейчас как бэкстейдж показа мод. На всех поверхностях разложены костюмы, блузки, рубашки, туфли, бусы. Он перемерил с десяток аутфитов, но всё кажется ему недостаточно идеальным. Конечно же, все костюмы близки к совершенству, придирчивость к собственному гардеробу — проявление волнения. Причина волнения — встреча с неизвестностью. Разумом Ноа понимает, что, окажись этот Джордж скучным, старым или натуралом — мир не перевернётся. Он не потеряет ровным счётом ничего. Но Ноа любит определённость, а эта напущенная таинственность раздражает и оказывается якорем, не отпускающим мысли Ноа. Он не может проиграть в игре, правил которой до сих пор не знает и уже ненавидит этого Джорджа Брауна. Итальянца? Британца? Peu importe. Наконец выбрав футболку с довольно глубоким вырезом, обнажившую ключицы и верх развитых грудных мышц, а поверх — синий вельветовый костюм гуччи с удлиненным пиджаком и широкими брюками, белые сапоги с небольшим каблуком и несколько колец, Ноа остаётся доволен своим видом. Не менее вызывающе, чем бирюзовый бентли, но хотя бы со вкусом. Всё ещё стоя перед зеркалом, Ноа обращает внимание на пришедшее сообщение от Оливера, который в привычной ему манере с налётом издевательства интересуется, готова ли золушка к балу. Ноа наскоро печатает «в полночь гуччи не превратится в лохмотья», откидывает телефон и вновь устремляет взгляд в зеркало. Поправляет вьющуюся прядь чёлки и решает, что вид более чем идеален. Вид, но не образ. Понимая, что у него есть ещё пара минут перед тем, как за ним заедет Оливер, Ноа подходит к окну студии, оценивая погоду. Его запах должен соотвествовать не только аутфиту, но и атмосфере текущего дня. Небо чистым полотном растягивается над городом, покрывая его нагрянувшими сумерками. Ноа слегка улыбается лишь уголками губ и отправляется в ванную, добавляя последнюю нотку в свой образ — парфюм. Иногда он задумывается о теории любви, построенной на запахе. Если любовь и существует — впрочем, во что он уже потерял веру — Ноа кажется, что именно запах человека является ее природой. И тогда под ароматами духов, косметики, мыла и кондиционера для белья люди обречены остаться несчастными сердцами, не нашедшими своей родственной души. Но с другой стороны, разве Gucci Memoire не пахнет как абсолютная любовь? — Merde… — Ноа смотрит на двух мужчин, вышедших из бирюзового бентли, и готов молиться любым богам, лишь бы именно обладатель столь выразительного профиля и пронзительного взгляда оказался Джорджем. Они оба довольно привлекательны, но если одного он описал бы как «добряк», то второго — дьявол. Потому что он дьявольски красив. Ноа смотрит на них, не отрываясь, и ждёт подходящего момента, чтобы познакомиться. «Добряк» одет в чёрные прямые брюки, белую рубашку с закатанными до локтей рукавами и расстегнутой верхней пуговицей, а на левой кисти виднеются ролекс. «Дьявол» же одет в чёрный бадлон и костюм. Он выглядит просто, но со вкусом, никакого шика, хоть костюм будто сшит под него. Но Ноа в аутфите не может узнать ни прада, ни селин. Движения мужчины минимальны, но грациозны. Он будто только что сошел с подиума. Не хочется признавать, но безвкусному бентли скорее подходят кричащие ролекс, чем безымянный костюм. Когда Ноа видит, что Джил заговаривает с мужчинами, как со старыми знакомыми, решает, что сейчас самый подходящий момент — можно попросить её познакомить с Джорджем. — Дорогуша, диор тебе к лицу, — громко говорит Ноа, чтобы привлечь внимание Джил, подходя к ней, — как я рад тебя видеть, — и приветствует двумя поцелуями на французский манер. Девушка расплывается в столь широкой улыбке, что не считает лишним скромно прикрыть её рукой. — Ох, Ноа! Я тоже рада тебя видеть. — Не представишь меня этим джентльменам? — сразу же подхватывает Ноа, но старается быть как можно учтивее, обращая внимание на мужчин, которые совсем притихли с появлением Ноа. — Ох, конечно, совсем забылась, — Джил слегка смущается, — Джентльмены, это Ноа Джонсон. Ноа, это… Не успевает Джил договорить, как обладатель ролекс перебивает её, протягивая Ноа руку: — Меня зовут Джордж Браун, приятно познакомиться, Ноа Джонсон. Ноа Джонсон… Это твоё настоящее имя? Звучит как имя поп-звезды, — он и правда выглядит радостным, улыбаясь во все тридцать два с очаровательной десневой улыбкой, соответствуя придуманному Ноа прозвищу «добряк», и пожимает крепко руку. «Приятно познакомиться» не звучит лишь формальностью. — А это мой друг Шон, — говорит он, поворачиваясь к мужчине, если таковым можно назвать дьявола, рядом. Джил стоит немного растерянная, что заметно невооруженным взглядом, но не встревает. Спектакль отыгран и ей роли в нём не давали. — Шон?.. — уточняет Ноа, пожимая руку ему. — Шон. Просто Шон. — Приятно познакомиться, «просто Шон», — рукопожатие уже слегка затягивается, но Ноа всё не отпускает его руку, всматриваясь в Шона. Он пробегается глазами по всему лицу, отмечает, что небольшая щетина действительно сексуальна и не кажется небрежностью, но глаза… Они словно чёрное пламя, что обжигает Ноа, а тяжесть взгляда будто сковывает в кандалы и не даёт сдвинуться. Если его глаза — айсберг, то Титаник Ноа уже идёт ко дну. — Кхм… — Джордж прочищает горло, привлекая тем самым внимание на себя, и Ноа, опомнившись, отпускает руку. И тут Ноа оказывается прав, его не назовёшь никак иначе — дьявол во плоти. — Роберт, ты говорил, что он британец? — говорит Ноа, вглядываясь в противоположный край внутреннего сада, где у бассейна уже знакомые ему мужчины общаются с кем-то. — Что? А, ты о Джордже? — Ноа не отвечает, лишь едва заметно кивает с вытянутыми вперед губами. — Ну, да, должен быть британцем, — не сразу поняв суть вопроса, отвечает Роберт, нахмурив лоб и отпив из своего бокала. — Нет, ну ты слышал его акцент вообще? Merde… Британец, черт возьми. Аж три года как из Эдинбурга приехал, наверное, — Ноа продолжает ворчать, недовольный знакомством с Джорджем и его другом. Он не до конца осознаёт точную причину своего раздражения. Ранее его пугала неизвестность, но теперь он знает, кто такой Джордж Браун: приятный, красивый мужчина слегка за тридцать, явно богатый, будто излучающий свет десневой улыбкой и раскосыми глазами. Его пугает открытость души Джорджа: он ожидал скорее встретить акулу бизнеса, вне работы говорящего сто слов в год. Но это всё не то. Не то, что хотел Ноа. Теперь его мысли занимают вопросы об этом Шоне. Кто он вообще, чем занимается, да хотя бы его фамилию. Что значит «просто Шон»? Он что-то скрывает?.. При всем потоке мыслей, определенность кажется Ноа более легким путем, так что он решает, несомненно, получше узнать Джорджа Брауна. Спустя пару часов, когда Джордж и просто Шон беседуют о чём-то лишь в скромной компании друг друга, Ноа бесцеремонно прерывает их разговор. — Кхм… Надеюсь, не отвлекаю? — с максимально очаровательной улыбкой обращается к мужчинам. — Что вы, мистер Джонсон, конечно, нет! Или лучше Ноа?.. Я не знаю, как обращаться к поп-звездам, честно говоря, — весело отвечает Джордж Браун. — Я правда не поп-звезда, но лучше просто Ноа, — немного смущаясь — едва ли искренне — говорит Ноа. Он не совсем понимает, шутка это или нет. — Да? Парень, обязательно попробуй петь или танцевать — я не знаю, что угодно, но я буду твоим первым фанатом. Ноа всё ещё продолжает искренне не понимать — это такой своеобразный юмор или нет, но решает проигнорировать и перевести тему: — Вы давно в Нью-Йорке, мистер Браун? Несколько мгновений ответа не следует, и Ноа уже думает, что неправильно назвал фамилию. — А, Джордж! Зови меня Джордж, пожалуйста, — опомнившись, тараторит. — Около двух недель? Да, точно, две недели уже. Просто всё дела да дела, не замечаешь, как день сменяется другим, — закатывая глаза и театрально вздыхая, отвечает Джордж. — Ох, работа даже не позволяет, наверное, увидеть город? Может, у тебя найдётся немного свободного времени, чтобы я мог отвлечь тебя от работы и показать, что существует не только деловой Нью-Йорк? — Шон, что думаешь об этом? — на тон тише спрашивает Джордж. — Я думаю, это прекрасная идея, — с лёгким намеком на улыбку отвечает просто Шон. — Тогда у нас точно найдётся время. Созвонимся? — говорит Джордж Браун, протягивая визитку с номером, и направляется кому-то навстречу, не дожидаясь ответа. Просто Шон ещё буквально мгновение стоит, прожигая взглядом лицо Ноа, после чего разворачивается, слегка склонив голову, и следует хвостом за другом. Ноа замирает, смотря в спины уходящим мужчинам, а затем переводит взгляд на свою руку, держащую визитку. Кто-то ещё пользуется бумажными визитками? Те же люди, что читают газеты? Да он и не совсем понимает, кого пригласил. Сразу обоих? Они идут только комплектом? — Роберт, кто он вообще? — раздраженно спрашивает Ноа, занимая привычное сегодня положение на противоположном конце сада от Джорджа и Шона, не отрывая взгляда от них. — Ноа, есть небольшая проблема, — шепчет Роберт, — я не умею читать мысли. Ты о ком? — О Шоне, о ком ещё, — словно это самое очевидное в мире, закатив глаза, отвечает Ноа. — Шон?.. Какой Шон? — Просто Шон. Тот, что ни на шаг не отходит от Джорджа Брауна. Кто он? Его парень? Муж? Друг? Брат? Сват? У этого просто Шона есть фамилия? Хоть что-нибудь кто-нибудь знает о нём? — Ноа с нетерпением смотрит на Роберта, который обычно знает всё и обо всех. Но сейчас растерянность на лице Роберта Пейна не даёт Ноа надежды получить ответ. — Э-э… Честно говоря, я вообще без понятия, кто он. Но будь он парнем или, прости господи, мужем Джорджа, думаю, я бы точно знал об этом. Выдохни. Он тебе хоть понравился? — О ком именно говорит Роберт, Ноа решает не уточнять. — Я бы определённо познакомился с ним поближе и не только. Я должен узнать, кто он такой. — Подозрительный прищур круглых глаз лишает их всякой миловидности. — Ну, он британец, владелец сети отелей, тебе ещё какая-то информация нужна? Группа крови? Девичья фамилия матери? — Издёвка, не присущая Роберту, в голосе прослеживается отчётливо. — Стоп, что? — Глубокая складка над переносицей из-за сведённых бровей выдаёт крайнюю озадаченность. — Просто Шон — владелец сети отелей? — Ноа, я думал, мы уже говорим о Джордже Брауне. — Роберт не сдерживается от беззлобной усмешки. — А-а-а, Джордж… Джордж, ну, да, вроде неплох. Я взял его номер. Да-да, Джордж молод, симпатичен, вполне себе. Думаю, он окажется лёгкой мишенью, — с привычной лёгкостью в голосе, вернувшем себе заигрывающий тон, говорит Ноа. — Но просто Шон лучше, да? — вновь усмехнувшись, спрашивает Роберт и легонько толкает локтем Ноа, который вновь смотрит в сторону Джорджа и Шона. — Есть такое… Но вдруг он беден, как церковная мышь? — С милым рай и в шалаше! — После этих слов лицо Ноа искажается, будто Роберт сказал нечто слишком мерзкое для его нежных ушей. Ноа искренне верит, что глупее и абсурднее придумать фразу сложно.