das Schweinchen

К шестнадцати годам Ричард возненавидел Надор и всех Людей Чести вместе с ним. Осиротевшему одиннадцатилетнему герцогу не преминули объяснить (и каждый раз напоминать), благодаря кому он осиротел и теперь голодает вместе с тремя сёстрами, младшая из которых ещё даже не ходит. Маленький мальчик, потерявший отца и оставшийся с отстранённой, к тому же убитой горем и абсолютно несостоятельной матерью, за милую душу съел то, что во всём виноваты Оллары, Дорак и Алва, в первую очередь Алва. Ему это рассказывали и раньше, но тогда, без наглядных примеров, было в общем-то, не интересно, как читать книгу без картинок. Теперь пример появился, и достаточно красочный, чтобы ещё пару лет бегать и с радостью уплетать семейные идеи, ни на секунду над ними не задумываясь. А потом мальчик подрос. Он успел запомнить отца, в отличие от Дейдре с Эдит, которым тогда было меньше шести, и порой из-за этого им завидовал. Девочкам не было больно. Неприятно, странно, тревожно, но не столько из-за потери родителя, сколько из-за погоды в доме. Тогда в Надоре стоял сплошной непрекращающийся ливень, поэтому они, чтобы не выбиваться, ходили как все, с опущенной головой и вечно влажными ресницами, не понимая толком из-за чего. Зато Ричард скорбел абсолютно искренне. Память отказалась оказывать ему услугу и до последнего не отпускала знакомое лицо, силуэт и проницательный серый взгляд. В частности, потому что последний Дик каждое утро видел в зеркале. Но от страданий рано или поздно устаёшь. Шрамы не исчезают, однако раны затягиваются. Всё ещё было жалко и горько. Так теперь будет всегда, от этого не деться. Тем не менее, трёх лет хватило, чтобы выжать из себя все слезинки до последней. Боль стала сухой и гулкой. Даже у Айрис, удивительно чувствительной и впечатлительной натуры, перестали мокнуть глаза при упоминании Эгмонта. Но всё ещё по привычке поджимались губы, готовые сдерживать рыдания. Двумя словами — почти смирились. Каждый второй на похоронах говорил, что даже после своей смерти Эгмонт желал бы своей семье счастья. Но его не желала матушка. Она продолжала скорбеть и требовала от окружающих того же. Мирабелла была готова не только лечь в могилу к мужу сама, но и положить рядом детей, в то время как половина из них не помнит, как звучал отцовский голос. В Надоре их натурально хоронили, условия были соответствующими. Холодно, сыро и темно, потому что в северном Талиге пасмурно почти всегда, даже летом, а свечи надо экономить. Всё надо экономить. Естественно, что любви к родовому замку это не прибавляло. К Олларам, словом, тоже. Ричард рос, добрался до истории, в частности до относительно независимых её источников. Раканами не проникся абсолютно, но и нынешний король, содравший с Окделла три шкуры и благополучно дерущий четвёртую, его не устраивал. Всё это наложились на цветущий подростковый возраст, тот немилосердный период, когда перегородка между головой и языком поднимается и не опускается больше вплоть до двадцати. В один вечер Ричард высказал всё. Спать ушёл голодным (в общем-то не привыкать) и с горящим отпечатком ладони на щеке. С тех пор затрещины он не считал, но их точно набралось несколько десятков. Мать в ответ он никогда бы не ударил, бить её, тонкую и хрупкую женщину, всё равно что бить ребёнка или калеку, но, разрубленный змей, как же хотелось. Дикон решил, что никогда и ни за что не возьмёт в жёны темпераментную девушку. Каким бы выгодным ни был расчёт, к кошкам такой брак! Эйвон с линии огня благоразумно ретировался, прихватив с собой девочек, в частности осмелевшую по примеру брата Айрис, и взялся разнимать конфликт. Никогда, похоже, не видел уличной драки и не знает главного правила. Попавший под горячую руку миротворец становится либо участником, либо жертвой, чаще — второе. Но Ларак возомнил себя Алвой и полетел против ветра. Что удивительно, его даже не снесло. Не успело. Заговаривать с Мирабеллой не было смысла даже пытаться, а воспитательная беседа с Ричардом ничего не дала. Кольчуга сильного за три года дошла до самых его почек и плотно там осела, он герцог, а не девственница в первую брачную ночь, чтобы терпеть. Ларак всерьёз начал побаиваться за герцогиню. Она никогда не страдала слабым сердцем, но в её возрасте и состоянии мало ли. Спас шаткий мир в доме Окделлов, сам того не желая, Фердинанд, потребовав всех молодых дворян в Лаик. Дикон улетел из родного дома пулей, коня галопом, волосы назад. Уговаривать не пришлось. Выдохнули все. Мирабелла была свято уверена, что училище сделает из сына человека, Эйвон молился за то, чтобы Ричарда по окончании обучения взяли в оруженосцы, и ему не пришлось возвращаться домой. Грустили разве что девочки, но Ричард пообещал чуть позже забрать их в столицу и от своих слов отказываться не собирался. Сёстры никогда звёзд с неба не хватали и пошли целиком в матушку, головой и телом. Дикона эта схожесть доводила до трясучки, но если не он, то никто. Эгмонта не стало, законный опекун болен всем, чем можно, а такая мать, как Мирабелла Окделл, никогда не станет отцом. Поэтому им стал старший брат. Не будь они родственниками, Ричард бы к такой девушке как Айрис не подошёл на пушечный выстрел, но раз её судьба теперь его забота, то он сделает всё по высшему разряду, обеспечит её счастье где-нибудь подальше от себя и будет спать спокойно. С младшими потом пойдёт как по маслу, рука к их совершеннолетию будет уже набита. Если удастся удачно выдать замуж Айри, то с Дейдре и Эдит проблем не возникнет точно. Жизнь в Олларии не омрачало ничто. Ни ежедневные тренировки до седьмого пота, ни боль в мышцах, ни мозоли на руках от многочасовых занятий шпагой. После смены с Капитаном Рутом Ричард отрабатывал вторую с Альберто. Южане, даже те, которые не кэналлийцы, фехтуют отменно, нужно учиться, пока дают. Ему не мешали ни злобные взгляды Валентина, ни остроумные замечания Эстебана. Свой среди чужих, чужой среди своих, но по сравнению с затхлым склепом такая жизнь была прекрасна, как святая Октавия на портретах. Он носил казённый белый дублет, который ему невероятно шёл, сытно ел, не считая дни, когда стараниями графа Медузы их оставляли без ужина. Но, закатные твари, оно того стоило! А главное, он ни разу, ни разу за четыре месяца не услышал ни слова про Раканов, Честь и великую Талигою. Ричард был счастливейшим из унаров, если таковые, помимо него, в Лаик вообще имелись. Но свято место, как известно, пусто не бывает, поэтому за два месяца до фабианового дня, когда их начали выпускать в город, объявился Август Штанцлер. Кансилльер Талига стоил десяти Мирабелл Окделлских. Матушка, как плохой диспутант, чуть что поджимала губы и порывалась влепить сыну пощечину. Господин Штанцлер, в отличие от неё, стелил гладенько, не прицепишься. Оказалось, что при Олларах один несчастнее другого. Бедная Эпине, бедная Катарина Ариго, бедная Талигойя, а беднее всех, само собой, Ричард Окделл, высланный в столицу на произвол судьбы, врагам на растерзание. Последний, внезапно ставший жертвенным ягнёнком, слушал с умными и вполне себе сытыми глазами. Сложно проникнуться идеей олларовской тирании, если достойно питаться и в целом жить ты начал только у них под боком. Но Ричард слушал. Молча. Эйвон по дороге в Лаик слёзно просил эру Августу свои взгляды и мысли не озвучивать, чтобы иметь хоть какого-то покровителя в столице. Как ни прискорбно, кроме него сын Эгмонта при дворе никому не нужен. Дикон понял, не дурак, поэтому, прямо как знаменитая своим мужеством королева, стиснул зубки и принялся терпеть. Возвращаться в Надор ему не хотелось больше, чем жить при Килеане-ур-Ломбахе и носить аквамариновый, прости Создатель, колет. К тому же, несмотря на то, что кансилльер нёс откровенный бред, перспективы он предлагал вполне радужные: в родовые земли возвращаться ну никак нельзя и, несмотря на все происки врагов, нужно остаться на страже Кабитэлы. Красота да и только. Сказки фельпского леса, но, закатные кошки, приятно слушать! Губами Штанцлера, да мёд пить. Впервые сидя в его кабинете, Ричард даже поверил, что эр Август что-то да может. Старый гад сработал тонко, как ювелир, прощупал почву, но начать посевы не успел. Одно слово Дорака по поводу нежелательности Ричарда Окделла при дворе, и кансилльер, третий человек после короля, захлопал ластами, езжайте, мол, домой. К кошкам такую протекцию! Тут философия как у куртизанок: старого мерзкого покровителя можно потерпеть, если с него есть выгода. А от эра Августа её как с гуся молока. Дикон, осознав, что все эти два месяца терпел зря, пришёл к выводу, что надёжнее найти влиятельную любовницу из новой знати, чем доверять Штанцлеру своё продвижение по службе. Утром фабианового дня Ричард прихорашивался, как мог. У него, спасибо Дораку, ничего, кроме грустных серых глаз и очаровательных кудрей, не осталось. Только это и надежда на чудо. В Надор возвращаться нельзя, хоть убей, его там живьём сожрут за неимением другого мяса. Но и в Олларии, если его не возьмут в оруженосцы, делать нечего. А его не возьмут. Никто из Людей Чести против кардинала не пойдёт — кишка тонка, а кроме них сиротка Ричард Окделл никому даром не нужен, несмотря на примерное поведение в Лаик. Поэтому либо он в ближайший день совершает подвиг в пользу Олларов, получает «героя Талига», а вместе с ним дом и миллион таллов, либо возвращается домой с тем же свистом, с которым из него вылетел. Может, отравить Штанцлера? За это ему государственную награду не дадут, но Дорак будет лично благодарен, а такое ни за какие деньги не купишь. Только чем травить? Крысиный яд в Лаик не справляется даже со своей прямой задачей, а другого под рукой нет. И сама рука, похоже, скоро отвалится, распухла от укуса и, не переставая, ноет. Ричард поморщился и, стиснув зубы, просунул её в рукав дублета. Прижечь прижег, но надо найти врача, иначе в родовые имения вернут его хладное тело. На площадь их вывели к полудню, когда солнце уже жгло вовсю. Весна в разгаре, жара вполне летняя, унары при всём параде: дублет, чулки, джеркин из кожи… Дикон сразу понял, что церемония будет незабываемой. По дороге он успел вспотеть, дважды чуть не упал с Баловника, потому что перед глазами поплыло, — крыса, гадина, чем-то таки заразила. Начали натирать туфли и нижняя рубашка, вымокшая насквозь. Не радовала ни цветущая вовсю сирень, ни восседающая над площадью Талигойская Роза. Разговоров о Катарине Ариго в загоне было даже больше, чем о её любовнике, а о Вороне Эстебан с товарищами трещали, не затыкаясь. На Её Величество пускали слюни все щенки Талига, кроме Ричарда Окделла. Он её ни разу воочию не видел и, похоже, не увидит — Манрик под угрозой расстрела запретил поднимать глаза на сидящих в галерее. Унары выстроились в центре площади, опустив глаза в пол, как багряноземельские наложницы перед шадом. Музыканты оттрубили «слава королю Талига», и церемония началась. Имена называли одно за другим, Ричард слушал вполуха. Как и ожидалось, ни Ариго, ни Ломбах искушать судьбу не решились. Он стоял до победного. Рядом осталось пятеро, из них двое — возвращающиеся в горы Катершванцы. Итого четверо ущербных: Карл, Анатоль, Луиджи и герцог Окделл. Ричард начал считать до ста. Погулял немного и домой. Сейчас король подпишет приказ, и всё, прости, прощай, ничего не обещай. Ни тебе больше ни цветущей сирени, ни вкусного мяса… Только жёсткая говядина, кислое вино и прорастающие в камне маргаритки с одуванчиками. — Герцог Окделл, — он не сразу понял, что его назвали. Да неужто? Ричард и до этого не сутулился, но попытался выпрямиться ещё сильнее. Голос незнакомый, но кем бы смельчак ни был, он будет целовать песок, по которому тот ходил. Перед глазами снова поплыло. Ричард на секунду зажмурился, надеясь, что с галереи не видно. Если и падать в обморок, то только когда договорит клятву. Ему дали шанс, и, закатные твари, он его не упустит из-за какого-то гнойного нарыва. — Я, Рокэ, герцог Алва, Первый маршал Талига, принимаю вашу присягу. Над площадью повисла звенящая тишина, подтверждающая, что ему не показалось. Ричард, от удивления забыв предупреждение Манрика, задрал голову. Генерал за это обещал убить на месте, но, похоже, забыл. Или побоялся. По Олларии всё ещё ходит байка про то, как Ворон собственноручно вскрыл горло человеку, пытавшемуся подстрелить его коня. Должно быть, с оруженосцами это так же работает… Даже с несостоявшимися. Стук каблуков разлетелся эхом. Удивительная акустика, прямо-таки неестественная. Шутку Первого маршала не оценили. А зря. Отличная шутка, Ричард бы посмеялся, но в этом случае Манрик его не то что пристрелит — собственноручно задушит. Убийца Эгмонта Окделла взял под своё чёрное крылышко его сына, несмотря на запрет наивысшей инстанции Талига. Ну не прелесть ли? Это уже не плевок в лицо Людям Чести, это пощёчина всей олларианской знати, и старой, и новой. Ричард оценил. Попасть к Рокэ Алве в оруженосцы мечтали все, наверняка даже Валентин, а должность в итоге досталась ему не за достижения, а за скандальную фамилию. Справедливости ради он в Лаик не балду пинал и, возможно, действительно был неплох, но если бы Ворон смотрел на результаты, то взял бы себе Эстебана, первого в списке. Или островитянина Альберто, обогнав Альмейду. Ричард, как бы ни старался, в первую пятёрку вошёл только милостью Йоганна, натурально поддавшегося. Без неё болтался бы герцог Окделл в конце первой десятки или того ниже. Однокорытники до Лаик осваивали шпагу с лучшими фехтовальщиками Талига и близлежащих, а он с Эйвоном и его больной спиной. В итоге разница налицо, и за шесть месяцев её не сгладишь. Дикон, не чувствуя ног, прошёл по ступенькам. Теперь можно спать спокойно, даже если Алва позже его выдворит, в Надор возвращаться не придётся. Его туда попросту не пустят, даром что он полноправный владелец. В представлении матушки Ричард должен был прям на месте выпить яду, вскрыть вены засечкой на фамильном кольце или хотя бы откусить себе язык, но не присягать убийце отца. А поскольку ничего из этого он не сделал, в родовой замок она его пустит только через свой труп. До сих пор поговаривают, что одна дама из рода Алва согрешила с самим Леворуким, и этим обусловлена внешность её потомков. Но судя по тому, насколько Рокэ красивый, Чужому он отдался самолично. Дважды. Закатные твари, какие глаза! А вот королева легенд о своей невероятной красоте не оправдала. Тощая, маленькая, бледная… И при этом хватило здоровья родить троих! Ричард опустился перед Вороном на колени. Что он в ней нашёл? На кой ляд хищнику овца? Даже если царствующая… Их старшему сыну недавно пошёл второй год, а младшая дочь едва родилась. Недолгая, но удивительно плодородная связь. Это при телосложении Катарины! Под юбками не видно, но не может быть у женщины с тонюсенькими ручками и отсутствующей грудью широких бёдер. Хотя кошки всех их знают, может быть, Её Величество только на вид гадкий утёнок, а в постели становится искуснейшей из любовниц. И здоровья в её хрупком тельце на троих. — Герцог Окделл произносит присягу! — Я, Ричард из дома Окделлов, — они зубрили клятву из шести предложений две недели, с неё не собьют никакие мысли ни о какой королеве, — благодарю Первого маршала за оказанную мне честь. Я клянусь исполнять его волю и служить ему и в его лице служить Талигу. Отныне бой герцога Алвы — мой бой, его честь — моя честь, его жизнь — моя жизнь. Да покарает меня Создатель, если я нарушу клятву. Да будет моя шпага сломана, а имя предано позору, если я предам своего господина. Обещаю следовать за ним и служить ему, пока он не отпустит меня, — в конце соврал и не покраснел. Теперь неважно, когда там сеньор его отпустит, Ричард будет ему служить, пока не получит рыцарскую цепь. Без неё он с Ворона живым не слезет. Дикон договорил, выдержал паузу в две секунды и, как полагается, поцеловал протянутую унизанную кольцами руку. Правую. Она у новоназначенного эра оказалась не по-военному холёной. Рука убийцы… У Эгмонта всегда были широкие и сильные ладони. И кольцо он носил только одно — то, которое сейчас на Ричарде. Но его это не спасло. В одиннадцать лет Ричард не понимал, как вообще такое могло случиться. Тогда хромающий отец казался сильнейшим в мире человеком, и, само собой, в то, что его убили просто и без ухищрений, не верилось. Отравили! Обманули! Шантажировали! А потом он узнал, что такое дуэль. От раза к разу история менялась, инициатором становился то Эгмонт, рыцарь без страха и упрека, погибший смертью храбрых, то Ворон, бесчестный урод, вызвавший на линию человека заведомо слабее себя. Но в обоих случаях отец, как ни тяжело это признавать, подписал себе смертный приговор сам, абсолютно добровольно. О первом варианте даже говорить нечего, фехтовать с Рокэ изначально проигрышная затея, даже если обе ноги у тебя целы. Вызвать его — в чистом виде самоубийство. А предложение Ворона, если он действительно что-то предлагал, можно было отклонить, ссылаясь на хромоту или на что угодно ещё. Возможно, отца осудили бы, мол, трус, но он бы остался в живых, не важно, с честью или без неё. А так он оставил жену и детей на произвол судьбы ради героического жеста. К тому же, бесполезного. А Алва… А что Алва? Он подавил бунт и стал благодаря этому Первым маршалом. Выполнил должностную обязанность. Ценой человеческих жизней, но, закатные твари, как будто когда-то делалось по-другому! — Стойте здесь, — скука в голосе Ворона была чуть ли не оскорбительной, но Ричард не обратил внимания. Во-первых, потому что в ушах зазвенело, а во-вторых, на нрав своего эра он ещё успеет насмотреться. Штанцлер рассказывал о Рокэ такие ужасы, по сравнению с которыми незаинтересованный вид это так, птички. Кстати, о птичках… Кансилльер изо всех сил старался совладать с лицом, но у него отчаянно не получалось. Бесценный вид, ни за какие деньги не купишь. Ричард, стараясь не выглядеть слишком довольным, в два шага обошёл маршальское кресло и встал сзади, положив правую, перевязанную, руку на эфес и убрав левую за спину. Штанцлер величайшими усилиями выдавил из себя улыбку. Как бы старого больного человека не хватил удар. Дай Создатель, чтобы Ворон запретил своему юноше с ним видеться. Как известно, Первый маршал вольностей не прощает — и вообще с ним шагу ни шагнуть, а значит Ричард ну никак не сможет еженедельно бегать к кансилльеру на ковёр. Хотя, если не будет Августа, будет Наль, а он не лучше… *** Прошлой ночью Дикон, ворочаясь в одеялах, прогнал в голове все возможные, как ему тогда казалось, варианты службы у Первого маршала. Со вчерашнего полудня Рокэ ни словом с ним не обмолвился. Отправил в сопровождении смуглого слуги в особняк, а сам куда-то укатил. Поэтому только и осталось, что додумывать. Самой простой и неинтересной была перспектива честно служить по всем фронтам: чистить оружие, ухаживать за лошадью, бегать с поручениями и прочее «подай-принеси». Так бы и было, попади он к какому-нибудь Ариго, но Алва — совсем другой разговор. Свои кинжалы и шпагу Ворон ему не доверит, а от Моро Ричард сам откажется, даже если будут настойчиво предлагать. Такие кони жрут человечину и не морщатся. Хотя хозяин не лучше… Ещё был вариант, что Рокэ действительно садист, как и обещали. Ричарду он, само собой, не понравился, но снимать из-за этого вероятность — к тому же большую — со счетов было нельзя. Поэтому он решил твёрдо и незыблемо смотреть своим страхам в лицо. В итоге досмотрелся до того, что Ворон мало того, что изувер, так ещё и мужеложец, причём отчаянный, раз позарился на Фердинанда, страшного как смерть. Потом Ричард вспомнил, что все известные любовницы Рокэ, не считая уже помянутого короля — блондинки и русые со светлыми глазами. Та же Катарина… Стало совсем тошно. Короче говоря, к рассвету герцог Окделл был готов ко всему, в частности к самозащите, но Ворон сделал как всегда: то, чего не ждали, хотя ждали чего угодно, вплоть до второго пришествия. Самое обидное, что он для этого даже не старался. — Ваши обязанности. Их нет и не будет, — Рокэ развалился в кресле и зевнул. Ричард невольно последовал примеру. Заразная дрянь. Судя по виду и запыленному камзолу, эр сегодня не ложился и домой вернулся только сейчас, к полудню. Но из деловых соображений: не похоже, чтобы мучился похмельем. Дикон не спал тоже, разве что подремал пару часов ближе к утру. Поэтому сперва решил, что послышалось. Ворон продолжил, — Вам придётся сопровождать меня на некоторых приёмах и носить мои цвета, но надеюсь, это вы как-нибудь переживёте. Он говорил по-солдатски, четко и без ажура. Понятно, почему на него ведутся — девушки любят, когда мужчина знает, чего хочет. Ричард, как оказалось, тоже любит, особенно если сравнивать с водянистой демагогией Штанцлера. Лучше подачи только содержание. Дикон не то чтобы с ходу поверил. Прям нет и не будет? Прям никаких? Но всё лучше, чем то, что он успел напридумывать ночью. Как ни старайся, он истинный человек чести. Сам пошутил, сам испугался… Ворон откровенно дремал в кресле и на собеседника не смотрел. И хорошо. С такими хищными глазищами долго держать контакт физически тяжело. А не держать нельзя. Опустить взгляд — значит признать чужое превосходство. Можно разве что пренебрежительно его отвести, но это надо уметь. Ричард не умел, поэтому пялился до победного. До Рокэ это было несложно. Визги и выпученные глаза Арамоны после гляделок с матушкой уже не впечатляли, а на Эстебана с Валентином плевать было абсолютно искренне, Ричард их даже за равных не держал, поэтому тяжёлый взгляд выходил сам собой, и стараться было не надо. Больше никто на его авторитет не посягал. Ворон, кстати, тоже, пока что даже не пытался. Но перед ним отстояться нужно было позарез. Рядом с Рокэ хотелось поджать хвост и не отсвечивать. Потому что красивый, аж глаза режет. И настолько же безразлично-уверенный. В общем, такой, каким Ричарду никогда не стать. Но родители научили его по крайней мере одной умной вещи — завидовать надо молча. А чтобы это давалось легче, нужно либо объявить объект зависти врагом народа, получившим всё обманом, либо просто не смотреть в его сторону и спрятаться, как мышь под веник, чтобы не было соблазна лишний раз пустить слюни, куда не положено. Но не смотреть нельзя. Под пристальным взглядом синих глаз чувствуешь себя грязью, блеклой, неказистой и удивительно некрасноречивой, но прятаться от него — значит расписаться в собственной слабости. Ещё вчера Ричард понял, что каждый разговор с Вороном будет походить на дуэль. Победить Алву невозможно, не надо даже стараться. Хватит ничьей или, на худой конец, просто выйти живым. Только это тоже ни разу не просто. После схватки с Вороном выжил только… Да никто не выживал. Даже с закрытыми глазами — просто ужасными глазами, за такие раньше сжигали — Рокэ умудрялся крутить своей метафорической шпагой мельницу. Не так опасно, как целенаправленные выпады, но всё равно расслабиться нельзя. Он полулежал в кресле, игнорируя любые политесы и имел на это полное право: субординация работает только в одну сторону, уважение к младшим по званию нигде не прописано. А вот Ричард так сделать не мог, поэтому сидел ровно, не зная, куда себя деть, и отчетливо понимая, что такими темпами его карьера закончится на должности ковра в этом самом кабинете. — У вас есть деньги? — у Дикона их было настолько мало, что, считай, не было вообще, но благо, вопрос оказался риторическим. — Закончатся — скажете. Не хочу слышать, что мой оруженосец считает гроши. С выпускниками Лаик работает то же правило, что и с молодой невестой: забрал из отчего дома — будь добр обеспечить. Жить на деньги своего эра не зазорно, и Ричард, понятное дело, отказываться от них не собирался. Более того, ему было малость обидно оттого, что его содержание по кошельку Ворона даже самую малость не ударит. На Рокэ он зла не держал, но всё равно голову сверлило напоминание, что войска в Надор ввел не хан холтийский, и даже не дриксенский кесарь. Ричард за это его не осуждал и не собирался мстить. Просто осадочек остался. Эру хотелось разве что разок хорошенько вмазать, хотя бы фигурально. Чисто ради морального удовлетворения. Но финансовый вопрос у Ворона ни разу не больной, поэтому бить надо по какому-нибудь другому. Ричард поморщился от накатившей боли в руке. Она с ним с самого утра, но до этого была вполне терпимой. А сейчас начала настойчиво о себе напоминать, ещё, мол, пара часов, и ампутация не понадобится — отвалится само. Но настолько Рокэ его задерживать не собирался. По сути он уже выложил все обязанности и условия. Слишком, правда, радужные, не бывает всё настолько гладко, особенно у Окделлов. Но Леворукий с ними, где там кошка зарыта станет ясно уже по ходу. Можно было, в целом, уходить, но Ворон не оговорил один момент, которого Ричард настойчиво ждал. Не спрашивать же про Штанцлера самому. А то мало ли, Ворон подумает, что оно ему надо, сжалится и сердечно разрешит посещать любимого кансилльера. Ричарду нужно было чёткое «нет». Конечно, можно было бы и наплести, эр, мол, зверь и не пускает. Но если вдруг, совершенно внезапно, как это обычно и бывает, в разговоре проскользнёт, что Рокэ, на самом деле, никому ничего не запрещает, то визгов будет до самой Гайифы. Тайное не становится явным только если сильно повезёт или ты очень умный. Ричарду по фамилии не положено ни того, ни другого. В конце концов, Ворон не может не знать, что отпрыск покойного бунтовщика бегает к человеку, горячо поддерживающему этот самый бунт. Он должен запретить эти свидания хотя бы из соображений государственной безопасности. А то мало ли старый гусь зарядит ещё одно восстание, напичкав горячую голову молодого Окделла нехорошими идеями. Дораку не понравится. Хотя Рокэ уже показал своё отношение к кардиналу с его требованиями. — В ваши отношения с моими врагами я влезать не намерен, хотите иметь с ними дело — имейте. Меня это никоим образом не заденет, а вот заденет ли их то, что вы мне присягнули — не знаю. Да если бы! Эр Август — святой человек, сделает из Ричарда чуть ли не мученика, ещё большего, чем сейчас. А тому будет прямо-таки нечего противопоставить. Штанцлеру в рот можно больше не заглядывать, с его покровительством как без него, но дружественные отношения стоит сохранить. То есть, даже не заикаться, что лучше служить у Ворона, чем вернуться в Надор. Мир с кансилльером — значит мир со всеми Людьми Чести и, стало быть, с королевой. Лучше иметь пару десятков бесхребетных и бесполезных друзей, чем столько же врагов. — Вы вообще не против? — Ричард бросил раньше, чем успел подумать, впрочем, как всегда. Но мало ли Рокэ одумается. Поймёт, что оруженосец у него — идиот, и подпускать его к кансилльеру, пагубно влияющему на юное сознание, просто неблагоразумно. Ворон, впервые за всё это время услышав собеседника, наконец изволил открыть глаза и чуть удивлённо приподнял аккуратную бровь. Из хорошего: похоже, он искренне уверовал, что взял к себе кретина. Из плохого: под таким взглядом Ричард был полностью готов это признать. Но он выдержал. Посмотрел в ответ по-северному сурово, насупив брови, вопрос, мол, серьёзный. Рокэ прождал чужой капитуляции ещё несколько секунд, но так и не дождавшись, пожал плечами. Победа! — Абсолютно. Распоряжайтесь своей персоной как хотите. Только умоляю, не докладывайте о ваших похождениях, — Ворон сдался и достал из-под стола (между прочим рабочего) дежурную бутылку кэналлийского, давая понять, что разговор окончен. Ему бы сейчас шадди, от вина только разморит. Да и Ричарду бы не помешало… Хотя ему ни того, ни другого не предлагали. — Вы свободны, юноша, не смею вас более задерживать. Дикон сжал зубы и кивнул. Что ж, Рокэ мыслей не читает. И на том спасибо! Штанцлера придётся отваживать другим предлогом, но ничего, найдётся. Начать стоит с того, что регулярно встречаться попросту небезопасно, поэтому раз в месяц, не чаще. А лучше в два… — До свидания, сударь. — Прощайте. Ричард одним рывком поднялся, прошёл к двери и торопливо схватился за ручку. И чуть не взвыл от боли. Нет, всё же Эгмонт воспитал себе достойную смену. Конечно, открыть дверь, распахивающуюся вправо, левой рукой было бы неэлегантно, но твою кавалерию! Он на секунду замер. А надо было выметаться, но больно, зараза, до звёзд перед глазами! — Что у вас с рукой? — какая прелесть, всё это время спал, а тут проснулся, и сразу ушки на макушке. Всё мы видим! — С какой? — С третьей слева! — Рокэ рявкнул, и это малость отрезвило: как пощечина рыдающему ребенку. — Подойдите. Ричард подошёл. Арамона за шесть месяцев приучил по первому крику вставать по стойке смирно и «слушать команду». Ворон, пришедший на всё готовое, натурально швырнул Дикона в кресло, особо не церемонясь. Он так всегда? Бедный Фердинанд. — Снимите перчатку, — Ричард попробовал, и перед глазами снова вспыхнул яркий свет. Плакали его попытки держаться гордо. Грубой силе Рокэ противопоставить нечего. Разве что пустить слезу… Хотя у Ричарда, наверное, не получится, он всё-таки не Катарина. — Ладно, оставьте. Положите руку на стол. Ворон взял со стола стилет, одним движением распорол грубую материю и восхищенно присвистнул. Дикон смотрел, как заворожённый. Кисть распухла и стала в два раз больше положенного, а место укуса превратилось в сплошное месиво. — Вы даже своего отца за пояс заткнули… — Ворон снова поднял брови, на этот раз обе. Ричард сидел и не дёргался — эр так и не отложил кинжал. — Давно это? — Со вчерашнего утра. — Врешь, за день так не загноится, — а ведь правда не скажешь, что рана совсем свежая. Видок омерзительный. — Это крысиный укус, — Ричард попытался хотя бы немного отбелиться в чужих глазах. Рокэ, слава Создателю, смотрел не на него, а на руку. Но от этого не менее осуждающе. — Я пытался прижечь. — Но у вас не получилось. Ворон устало вздохнул и подошёл к красивому резному шкафу. В его доме всё такое, изящное, мастерски сделанное, в общем, дорогое. Если продать один из его подсвечников и отправить деньги в Надор, на них там смогут питаться месяц. Эр налил что-то из хрустального флакона в эмалевый бокал и протянул Ричарду. Решил добить, пока не поздно? Ну да, с ядом меньше мороки. Из вскрытого горла будет бить фонтаном, а в кабинете всё-таки ковры. — Пейте, и до дна! Дикон опрокинул всё одним движением, и его тут же перестало волновать, была ли это отрава, или нет. Сначала стало очень плохо, через пару минут очень хорошо. Кто и как дотащил его до кровати — он не помнил, но, факт остается фактом, дотащил живым. Видимо, Рокэ за истребление Окделлов пока ещё не взялся. А зря. *** — В Олларии едва ли найдётся десяток человек, способных остановить такое заражение, не прибегая к ампутации. Вам повезло, что господин Первый маршал вовремя принял меры, — сухой старик в белом покачал головой и, закончив с перевязкой, вышел в коридор. Там ещё пару минут переговаривался с кем-то из слуг, но Ричард не слушал. Оказывается, эр ещё и лекарь один на десять тысяч. Первый маршал, первая шпага, первый наездник, первый любовник и, получается, первый медик? Самое обидное, что, похоже, собрался унести всё это с собой в могилу, поскольку ни жены, ни детей… Нет, дети, конечно, есть, и наверняка много, но зачать мало, достойного наследника нужно воспитать. А ещё родить его должна здоровая, в первую очередь головой, женщина с подходящим характером. Южная порода сильнее любой другой, ребенок кэналлийца всегда будет похож на отца, но невозможно ничего не перенять от матери, поэтому лучше перестраховаться. Сын какой-нибудь Катарины Ариго, например, рискует унаследовать в лучшем случае её худосочное телосложение, в худшем — нежную и возвышенную натуру. Ворону так рисковать нельзя. Ему бы подошла… Да хоть Айрис! Вырастили её, конечно, в лучших традициях Окделлов, но стержень ведь присутствует! Тверда и незыблема! Если такой темперамент с самого рождения правильно обтачивать и ни на шаг не подпускать мать и бабку к воспитанию, то из её ребенка вырастет Человек, даже если родится девочка. Ричарда передёрнуло. Думает, ей-богу, как инициативная мамаша. Причём недальновидная. Зато любящая. Рокэ — ужасная партия во всех отношениях, начиная со злоупотребления алкоголем, заканчивая отсутствием верности как таковой. А ещё он военный. Рожденный в рубашке и безбожно везучий, но всему же есть предел. Умрёт как-то раз в поле, не написав завещания, и оставит благоверную в двадцать (меньше — лучше) лет вдовой. А Айрис вообще не того склада ума, чтобы вычленить из этого преимущества. Она будет скорбеть. Долго и старательно, как Мирабелла. Зато до этого в статусе герцогини Ветра будет счастлива как никогда. Это, конечно, главное. Алва — это в целом замечательно, но Айрис нужен супруг, который всё-таки будет любить её в ответ. Рокэ в этом отношении пролетает. Ворон полюбит, если он вообще на такое способен, только другого ворона, а Айри… Ну максимум воробей. Воробушек. Но ничего, она девушка простая, как-нибудь переживёт ущемление аппетитов. Ричард смиренно опустился на подушки. Микстура начала создавать иллюзию бурной деятельности, как только он её выпил. От такой ядреной дряни сразу онемел язык, загорелись щеки, в общем, как от крепкого алкоголя. Не исключено, что в составе спирт. Но по-настоящему заработала только сейчас. Резко подскочила температура: это хорошо, организм выжигает из себя заразу. Через пару часов начнёт выворачивать наизнанку. Ричард болел редко, но метко. Почти никогда, но если случалось, то в постель он ложился на неделю, не меньше. И получал максимум удовольствия, все симптомы из возможных. Но гораздо лучше проваляться несколько дней, чем лишиться руки. А если бы не Рокэ… Умер бы герцог Окделл в самом расцвете лет, зато без долгов за душой. Скорее всего, Ворон ни на что не рассчитывал. Он определенно ни на что не рассчитывал, Первому маршалу делать же больше нечего, кроме как строить планы унижения окделловской чести. Рокэ его вылечил по доброте душевной, не дал стать калекой, возможно даже спас ему жизнь — врач сказал, что заражение могло пойти дальше. В общем, оказал неоценимую услугу. И при этом поставил в самое унизительное для мужчины положение. Сделал Ричарда по гроб жизни себе обязанным. Теперь остаётся только прикрыть его от пули грудью, чтобы выйти в ноль. Дикону этого, положа руку на сердце, не хотелось. Куда умирать в шестнадцать? Туда же, куда и в двадцать пять. Но, закатные твари, нужно отвечать услугой на услугу. Иначе получится как-то некрасиво.