das Schweinchen

Ричард провёл в кровати четыре дня, прежде чем его вытащили на первый в жизни королевский раут. С ним возились во время болезни разве что в глубоком детстве. Он об этом знал только со слов бывшей кормилицы, вспоминавшей первые годы его жизни с особой нежностью, присущей женщинам за тридцать. Она рассказывала, что когда Дикон впервые простыл (было ему тогда меньше полугода), герцогиня ходила сама не своя: ни на секунду не выпускала его из рук, а когда всё же пришлось, уснула прямо в детской, склонившись над колыбелью. В общем-то, ничего удивительного в этом не было. Мирабелле тогда едва стукнуло двадцать, Ричард — первенец, а с ними всегда как с хрустальными. Понятное дело, что на сына было страшно лишний раз подышать. Это абсолютно естественно, но всё равно сложно поверить, что когда-то матушка хлопотала над больными детьми и сидела у их постели, настолько давно она перестала таким заниматься. Во-первых, её охладил жизненный опыт. Понятное дело, что к третьему (да даже ко второму) ребёнку всё больше доверяешь нянечкам и всё меньше носишься с чадами сама. Иначе никаких нервов не хватит даже на одного. Во-вторых, Айрис родилась со слабым здоровьем. В детстве она болела неделя через неделю, с её появлением обитатели Надора начали постепенно отвыкать от плясок с бубном вокруг простой температуры и сухого кашля, которые приходилось лечить по два раза на месяц. У всех. Потому что от Айрис заражались младшие, такие же хиленькие, а от них и сама матушка. Везло только Ричарду. Этим он тоже в отца. Эгмонт на его памяти ни разу не болел, по крайней мере не настолько, чтобы слечь с температурой на несколько дней. Врач приходил пару раз поначалу и в каждый из них натыкался на ту же самую картину: кашель, забитый нос, горячий лоб. К третьему визиту стало неинтересно, и он просто выдал слугам на руки список лекарств и дозировки. «Не поможет — тогда зовите». Помогало практически всегда, так что разговор с больными стал коротким: постельный режим, карантин и горячий отвар с мерзким привкусом дважды в день. Слуги тоже закрывались в комнатах от греха подальше. Их в Надоре осталось мало, выходить из строя было никак нельзя. Иначе кто будет выхаживать бедных эреа? В общем, младшие Окделлы привыкли болеть быстро и без удовольствия, как крестьяне, которым нужно как можно быстрее встать на ноги и снова выходить в поле. Поблажки для простуженных в Надоре закончились, толком не начавшись, поэтому когда к Ричарду в комнату принесли молоко с мёдом и медную грелку с раскалёнными углями внутри, он был, скажем, удивлён. Жестов доброй воли от слуг Первого маршала Дикон ждал меньше, чем от него самого. Кэнналийцы (других Рокэ при себе просто не держал) косились на него, как на белую ворону. А он ей и был, единственная светлая макушка на весь дом. Особой нежности во взгляды добавляло то, что шестнадцатилетний поросёнок для них «дор», поскольку оруженосец по статусу выше любого слуги, неважно, какого он возраста и фамилии. Ричард был уверен, что извести его по-тихому мешает только принадлежность к Ворону, свету в оконце всея Кэналлоа. Особенно мучился Хуан, как человек, который очень хочет, но которому никак нельзя. Он страдал глубокой человеческой преданностью соберано и, как следствие, такой же большой и нежной любовью к Окделлам. Когда Кончита — восхитительная женщина лет сорока — сказала, что от него, Ричард ей не поверил, но за ложь не обиделся. Она заходила каждый день, проветривала комнату, приносила еду, лекарства и ворковала над его постелью не хуже голубки. В её присутствии Ричард моментально терял всякую бдительность, чего не мог себе позволить в доме Ворона с самого приезда. Первые дни он соблюдал эсператистский пост в самой жёсткой его форме: не ел, не пил, даже воду, и толком не спал. Только бдел, всерьёз опасаясь, что его или отравят, или задушат. Но тут же расслабился, стоило подоткнуть под него одеяло и попричитать про «бедного больного мальчика», будто ему снова четыре. Без всяких «эров Ричардов» и «Ваших Светлостей», которыми обожали сыпать надорские слуги. «Дор Рикардо», в отличие от северных формальностей, слух не резало. В исполнении Кончиты кэналлийское обращение звучало даже нежно. Так нянечки обращаются к юным отпрыскам знатных фамилий: уважительно, на «вы», но всё равно как к детям, сверху вниз и с почти родительской заботой. Дикон, уже собравшийся со скуки лезть на стенку, был готов целовать ей руки. Само собой, без задней мысли. Во-первых, потому что всё-таки почтенный возраст, муж и двое детей, а во-вторых, Кончита — святая, а ангелов любить можно только платонически. До неё страдалице Октавии как до Варасты раком. Если жизнь, по своему обыкновению, извернётся, и Айри выдадут за Рокэ, то Ричард с чистой совестью вверит её Кончите и будет спать спокойно, зная, что такая женщина сможет сделать из недолюбленного тощего котёнка вполне себе приличную и в меру упитанную домашнюю киску… Хотя почему «выдадут»? В третьем лице, будто Дика это не касается. Несмотря на то, что, как глава семьи, мужа для сестры будет выбирать именно он. Не «они», не матушка, не её родственники, не кто-то там ещё, а Ричард Окделл, повелитель Скал! Нет, конечно, в первую очередь подбор вариантов будет за самой невестой. Окделлы — не короли, брак с ними никому не выгоден, на предложения, от которых «нельзя отказаться», можно не рассчитывать, так что пускай поперебирает и попробует свободу хоть в чём-то. Дикон просто оценит её выбор и даст (или не даст, кто знает) своё согласие. Своё собственное, а не нашёптанное на ухо. Эти мысли стали отправной точкой на седьмое небо. Ричард от нечего делать размечтался о том, как заживёт родная провинция после окончания его службы у Ворона. Дикон, к тому моменту уже совершеннолетний, сможет наконец полноценно исполнять обязанности главы дома. В своих фантазиях он поднимал Надор с колен, превращая его чуть ли не в рассветные сады. Падать обратно на грешную землю и вспоминать, что ему всего шестнадцать, и пока он не может ровным счётом ничего, оказалось больно. Спустя всего четыре дня, когда по долгу службы пришлось выйти в люди, показалось, что он разучился вообще всему. Сидеть верхом, держать шпагу, даже по-человечески одеваться. Последнее — не целиком его вина, то, что ему выдали, не колет, а пояс верности с сотней застежек, который, может, получится надеть, но снять без помощи знающих людей уже никак. Рокэ решил, что до восемнадцати его оруженосец должен соблюдать целибат? Синий и чёрный Ричарда действительно не испортили. Ему не то чтобы шло, но хотя бы не делало хуже. За свои родовые цвета он не цеплялся, Окделлам с ними не повезло, на фоне красного с золотым фамильная неяркая внешность теряется. А синий даже подчёркивает зачатки голубизны в глазах. Портил симпатичную картину только конь. От присутствия авторитетного мориска Баловник начал нервно дёргаться, не слушаясь ни команд, ни натянутых поводьев. В целом, регулярная ситуация после переезда в столицу. Такой молодой, а нервы ни к чёрту, и позвоночник торчит, как у старой клячи. Хотя кормят его неплохо, по крайней мере последнее время. И не загоняют. Особенности породы, что ли… При этом родители у него были очень даже ничего. Ричард потрепал Баловника по шее. Тот нехотя смирился и боязливо потопал в сторону страшного Моро. Рядом с вороным несчастный надорец стал больше похож не на коня, а на старую печальную корову. Всё-таки лошади — стезя Эпинэ, у Окделлов с ними не сложилось. Зато какие у них гончие! Тоже костлявые, но собакам это простительно. Главное, что быстрые. Ричард пристроился, как полагается оруженосцу, справа и на полкорпуса сзади от эра, надеясь, что Баловник не продолжит бузить. Рокэ на него сперва даже не обернулся, хотя определённо слышал шаги за спиной. Всей Олларии известно, что реакция и слух у него, как у кошки. Точно заметил. Просто решил, что обмен утренними формальностями с оруженосцем подождёт. Ворон раздавал слугам поручения на смеси двух языков (на каком вспомнил слово раньше — на таком и сказал), попутно успокаивая разгорячившегося Моро. От наличия рядом слабого, очевидно боящегося его коня в мориске взыграла жажда крови. Он начал храпеть, бить копытом и косить злобным лиловым глазом на Баловника. Только после этого Рокэ, наконец, повернулся к Ричарду. Но в первую очередь смерил взглядом не его самого, а виновника торжества, нервно топчущегося на месте. — Смените коня, юноша. Не мучайте беднягу, — низкий поставленный голос резанул воздух, заставляя ровнее усесться в седле. Ворон бросил на напуганное животное ироничный взгляд. Ни «здравствуйте», ни «как здоровье?». Видимо, не скучал. Хотя был заметно веселее, чем в прошлую их встречу. Сверкал, как новая монета: наряженный, напомаженный, сразу видно — к любовнице на праздник. Волосы уложены, не просто собраны на затылке, на груди красуется знаменитая маршальская цепь, а глаза как-то недобро, с предвкушением светятся. Потому что любовница не только красивая (хотя это уже спорно) женщина, но и, по совместительству, королева. Из этого следует, что её День рождения празднуется во дворце, и приглашены все, кому статус позволяет прийти. Позволяет он, в частности, Людям Чести, а значит Ворон едет в место, где его ненавидят, и этим просто упивается. По крайней мере, так рассказывал Штанцлер. Однако Первый маршал Талига может себе позволить. А Дикон — нет. Его, как сына Эгмонта-пока-что-не-святого-но-это-пока, будут оправдывать всем, чем можно. Чтобы не терять стабильность в жизни. Небо синее, трава зеленая, а Окделлы — Люди Чести, бьющиеся головой в закрытые ворота старательнее всех. Поэтому в ход пустят всё: начиная пагубным влиянием проклятущего Рокэ и заканчивая фамильной горячностью, которую Штанцлер несколько раз упоминал. Где, интересно, он её нашёл? Мирабелла в своей приморози легко даст фору Валентину, а отец по жизни ходил печальным и уставшим, если там и был горячий нрав, то что-то он чересчур быстро выдохся. Чтобы Ричарда возненавидели по-взрослому, ему нужно выкинуть что-нибудь соответствующее. Перейти рубикон, после которого назад дороги не будет. Просто так его из тесных кругов почитателей старой Талигойи не выпустят. — Если ваш конёк-горбунок вам дорог и мил, можете оставить его в конюшне, места там хватит. Но ездить вы будете на нормальной лошади. Слезайте, — Дикон был, собственно, не против. Наоборот, очень даже за. Рокэ решил отсыпать ему коня с барского плеча? Замечательно, пускай отсыпает, хоть двух: беленького и рыженького. На Баловнике ездить просто небезопасно. Он вырос в тихой провинции, столица его нервирует и заставляет непростительно тупеть. В любой момент надорец может от испуга подняться в «свечку», а Ричард — не удержаться на нём и вылететь из седла. Так что менять лошадь нужно, и как можно быстрее. Если бы Ворон предложил взять кого-то из своих, Дикон спешился бы моментально, с поклонами и благодарностями. Но Ворон не предложил. Ворон приказал. Не то чтобы Ричард столкнулся с таким впервые. С ним говорили повелительным тоном сначала дома, потом в Лаик. Не привыкать. Но после начала службы он всё же надеялся, что этого больше не будет. Оруженосец — не сын, не унар и не слуга. Само собой, ему ставят задачи, посылают по поручениям и прочее-прочее, но должно же присутствовать уважение? И тут Ричарда осенило. Должно, безусловно должно. Но сперва его надо заслужить. К своим людям Ворон обращается в приказной форме: сделай, принеси, подай, но не в приказном тоне. Его удостоился только Ричард. Потому что он ещё не человек Рокэ. Хотел в прошлый раз выставить себя достойным выкормышем Людей Чести, которого нельзя подпускать к Штанцлеру с его идеями? Вот и выставил. Только Ворон не посчитал нужным ограничить общение с кансилльером. Просто сделал некоторые выводы о новоиспеченном оруженосце. Судя по всему, не воодушевляющие. Ричард молча слез с Баловника. Сам посеял — сам будет выкапывать, пока не успело прорасти. С самого начала выставил себя идиотом по всем фронтам? Значит, сейчас будет реабилитироваться, надеясь на то, что лучший стратег Золотых земель не будет слишком сильно полагаться на первое впечатление. Даже неграмотным известно, что книгу по обложке и вступлению не судят. Ворон в ответ на такую покорность шутливо приподнял бровь. Одну, вторая при этом даже не дёрнулась. Дикон, насмотревшись на эра в фабианов день, со скуки пробовал сделать так перед зеркалом, но в итоге ничего не вышло. Первый маршал владел лицом виртуозно, как матёрый актёр. Отточенная мимика, а с ней жесты и всё тело целиком работали слаженно и чётко. Сейчас Рокэ над Ричардом в открытую смеялся (правды ради, практически беззлобно), и эта насмешка читалась во всём: слегка приподнявшиеся уголки губ, лёгкий наклон головы, ироничный взгляд, который всё ещё приходилось терпеть титаническими усилиями, несмотря на то, что Ворон щурился от солнца. Но даже через все брошенные шпильки наружу всё равно проглядывалось небольшое, зато искреннее удивление. Ричард почувствовал на языке сладкий привкус азарта и невольно приосанился. Рокэ не ждал от него даже простой спокойной исполнительности, а у Дикона есть гораздо большее. По две карты в каждом рукаве. Конечно, не козыри, но как минимум тузы. Талиг ещё узнает Ричарда Окделла! Только нужно правильно разыграть партию. — Похвальное послушание, — Ворон, вопреки этикету, спешиваться не спешил. Остался сидеть верхом и смотреть на Дикона с высоты своего положения, поглаживая Моро по гриве. Мориск хищно глянул сперва на Баловника, потом на наездника, этот, мол, тоже пойдёт. Они с Рокэ друг друга стоят. Людоеды. Дикон усилием воли стёр с губ счастливую улыбку победителя и по-приддовски прохладно посмотрел снизу вверх. Синие глаза напротив голодно блеснули. Ждёт реакции? А её не будет! Получает удовольствие от чужой ненависти? Оллария — страна свободная, пускай получает и дальше. Но не от повелителя Скал. Ричард держал лицо всеми силами. Хотелось или опустить голову, или опять насупиться, чтобы всем стало ясно: герцог обижен. Только герцогу уже не шесть, чтобы хмурить брови и топать ногой. Ворон тоже не сдавался и изводил его смеющимся взглядом до последнего, пока окончательно не убедился, что это бесполезно. Но вместо того, чтобы отвести глаза и закончить «ничьей», Рокэ растянулся в улыбке, больше похожей на оскал. Ричард от неожиданности моргнул. Проиграл. — Мориск или линарец? — тон не изменился, остался таким же насмешливым, но Дикон был готов поклясться, что в нём прозвучали нотки неудовлетворённости. Это немного подсластило поражение. Да и справедливости ради надо заметить, что его сбили с толку вопросом, а это нечестно. К слову, касательно вопроса. Дикон своим ушам обычно верил. Кому ещё, если не им? Поэтому переспрашивать не стал. Выдать своему оруженосцу лошадь, достойную эра в порядке вещей. Просто сложно так сходу привыкнуть к широким столичным жестам. Но надо же когда-нибудь начинать! Дают — значит, надо брать, пока не начали бить. Думать тут просто не о чем, линарцы — парадные, красивые лошадки, но мориски быстрее и выносливее. На войне конь — половина успеха, а Дикон, как оруженосец величайшего полководца, рано или поздно туда пойдёт, при всём своём миролюбии. Так что ответил он сразу же, не задумываясь, даже не успев толком расстроиться из-за проигрыша. Битва — не сражение, ещё наверстает, а вот лошадей ему не каждый день предлагают… — Мориск, — Пако кивнул и повёл Баловника к конюшне. Понял и без перевода. Рокэ поднял брови, на этот раз обе. Посмотрел со смесью удивления, на этот раз нескрываемого, и, разрубленный змей, одобрения! Ричард наконец дал себе улыбнуться. — Достойный выбор. Делаете успехи, юноша, делаете успехи. Умилительно, что последние месяцы его хвалят только южане: сначала Альберто, потом Ворон. От всех остальных только тычки и требования. Рокэ поправил маршальскую перевязь. Хорошо, когда в наряде много мелочей, которыми можно занять руки. Это успокаивает не хуже, чем перебирание чёток. Ричарду новый костюм не давал никаких развлечений, кроме шляпы и запонок. Поэтому он смотрел в сторону конюшен и ждал, когда наконец сможет сесть в седло и говорить с эром наравне. Стоять внизу было неуютно, Дикон снова чувствовал себя ребёнком, задирающим голову, чтобы поговорить со взрослым. Наконец к нему вывели его новую лошадь. Все обиды тут же забылись, прямо здесь на месте. Ричард понял, что расположение герцога Окделла крайне легко купить. Но за такую девушку кто угодно бы удавился! — Сона, дор, — Пако склонился в полупоклоне. Чёрная шерсть мориски блестела на солнце, чёлка кокетливо спадала на глаз. Моро при виде неё моментально утихомирился, галантно опустив морду. Даже на таких женщины находят управу! Восторженный Дикон не отказал себе в удовольствии тут же провести рукой по гладкой гриве. Лошадь ткнулась носом ему в ладонь. Загляденье! Красивая, смирная, но сильная девочка. Ричард залез на неё, на этот раз без помощи, и пристроился за эром. Слева и на полкорпуса сзади, как положено оруженосцу. Наконец, процессия тронулась по залитым солнцем улицам Олларии. Рокэ ехал с видом весьма скучающим, и, казалось, всеми силами пытался не задремать в седле, хотя буквально недавно казалось, что он бодр и весел. Но тогда вокруг носились слуги, которым нужно было раздать указания, и бракованный Окделл, которого можно было повертеть в руках и подёргать за уши, чтоб похрюкал. А сейчас размеренный конский шаг, молчание и весеннее тепло убаюкивают, особенно если не выспался накануне. Ричард уже отоспался на всю жизнь, поэтому ехал ровно, иногда мельком поглядывая на эра. С одной стороны, если Ворону не помог утренний шадди, то жужжание над ухом не поможет тем более. Наоборот, только сделает хуже, непосредственно для жужжащего. А с другой, не спать же на ходу. Они всё-таки в городе, а не в чистом поле. Хотя Моро наверняка сам знает дорогу… — Сколько лет исполняется королеве? — Рокэ на секунду зажмурился и встряхнул плечами, заставляя себя проснуться. Значит сработало. Ричард поймал на себе тяжёлый взгляд, но героически его пережил. Будь его инициатива в самом деле лишней, ему бы это объяснили, причём доходчиво. Утром Ворон отчитывал одного из конюхов, хотя это и выволочкой толком нельзя было назвать. Так, пара фраз сугубо воспитательного характера. Ричард не понял, за что ругали, кэналли он пока не освоил, но точно понял, что под горячую (да даже под едва нагретую) руку Рокэ попасть категорически не хочет. Сейчас, благо, его ругать не собирались. Однако эр всё равно счастливым не выглядел. — Двадцать пять, — ответил, не задумываясь. Как ни крути, приближённый ко двору, должность обязывает знать. Ричард, не будь у него манер, присвистнул бы. Когда Катарину короновали, ей было столько же, сколько Ричарду сейчас. Тогда отец всё ещё был вхож во дворец, с тех пор прошло достаточно лет, но всё равно не верилось, что этому нежному созданию не восемнадцать и даже не двадцать. А ведь Фердинанду, может быть, нравятся взрослые, цветущие женщины, с плавными изгибами и глубоким голосом. Но браслеты он делит с Катариной, похожей на подростка. По-человечески жалко бедного короля. Ворон заметил чуть округлившиеся (в рамках приличия) глаза Дикона и ухмыльнулся не то чтобы по-доброму. А ведь речь о его любовнице, говорят, даже любимой женщине… — Да юноша, на вид столько не дашь. Даже при всём желании. У меня оно было, поверьте. Когда Его Величество обручился с Катари, пошли слухи, что он нарушил закон Франциска и взял в жёны тринадцатилетнюю, — Рокэ задумчиво глянул в даль. — До сих пор ходят… Ричард поджал губы, подёргиваясь от беззвучного хохота. Над такими вещами не шутят, но здесь осудить некому. Разве что Сона может, из женской солидарности. Ворон только улыбнулся одними губами и провёл руками от бровей к вискам. Поднять подняли, но разбудили пока не до конца. Беседа требовала продолжения. Рокэ и сам прекрасно это понимал. — Вы, Ричард, насколько мне известно, во дворце ни разу не были, — это не вопрос, скорее утверждение. Дикон честно кивнул. Если и бывал, то в далёком детстве. Ворон продолжил: — Считаю нужным обсудить с вами несколько моментов. — Слушаю эра. Рокэ наклонил голову. Синие глаза насмешливо сверкнули. — Для вас, Окделл, я монсеньор или господин Первый маршал. Мне всё равно, но другие не поймут. Для Людей Чести я не эр, а враг и мерзавец, а для противной стороны… — Слушаюсь, монсеньор, — взгляд Ворона слегка потяжелел, а уши Ричарда покраснели. Как ни старайся, он вырос среди Людей Чести и прискорбно много от них взял. Мог бы додуматься сам, что Алва — никакой не «эр», но думать — это не для Окделлов, даже если они очень того хотят. — Первое правило, юноша, — Рокэ сказал это в полтора раза медленнее обычного, понизив тон. Звучало это страшнее крика. — Никогда меня не перебивайте. Тем более на людях. — Прошу прощения. Ворон примирительно кивнул и повёл Моро чуть быстрее. Дикон вздохнул, прямо как Эйвон временами, и потрусил за сеньором, сильнее натянув поводья.

***

Праздник во дворце прошёл удивительно нудно. Здание было великолепным, и внутри, и снаружи. Если какое-то удовольствие Ричард и получил, то эстетическое. Огромный, полный роскоши зал, куда ни глянь — золото с серебром, витражи не хуже, чем в олларианской церкви, и начищенный до зеркального блеска паркет под ногами. Картину портило только обилие придворных (и не очень) рож вокруг. Каждый стремился подойти к Первому маршалу, пожать ему руку, а заодно искромётно пошутить. Выходило плохо, высказывания оригинальностью не блистали. «Сегодня берёте оруженосца, а завтра женитесь? Не узнаю вас, Рокэ» и дальше из той же оперы. Ричарду смешно не было. Первичный восторг быстро сошёл на нет, и оказалось, что здесь слишком ярко, шумно и душно от смеси различных духов. Но от него, благо, многого не требовалось: ходить за сеньором хвостом, притворяясь глухонемым, и иногда целовать дамские ладони. За крепким мужским рукопожатием к Дикону не обращались. Он от нечего делать стал выглядывать в толпе знакомые цвета и лица. Не от большого желания увидеть друзей семьи, а просто по привычке. Среди пёстрых столичных нарядов мелькнул красно-золотой камзол кого-то из братьев Ариго. Само собой, явились поздравить сестру. Но пересечься с лучшими друзьями отца Ричард не успел: Рокэ вдруг развернулся, перед этим распрощавшись с очередным маркизом, и уверенным шагом куда-то направился. Дикон с многозначительным видом двинулся за ним, не имея ни малейшего понятия, должен он это делать или нет. Дошли они, в итоге, до приёмной самой королевы. С этого момента стало веселее. В комнате именинницы, не сговариваясь, вдруг сошлись все сильные мира сего: Первый маршал, кардинал, король и кансилльер. От последнего Ричард намеревался скрываться ещё как минимум месяц. Как, в общем-то, и от кардинала, совсем недавно заявившего, что Окделлу в столице не место. Однако казалось, что Дораку до нового оруженосца Ворона дела не было никакого. Самому Ворону, впрочем, тоже. Оба были заняты сперва обменом любезностями со Штанцлером, а потом Катариной, застывшей в позе умирающей голубки. Кансилльеру места подле неё не досталось, да и подарок он, похоже, вручать не собирался. Посему он молча стоял у двери, как караульный, и всем своим видом выказывал глубочайшее сочувствие. Обоим. И королеве, и Ричарду. К счастью, недолго. Фердинанд, в крайней степени непохожий на короля, увёл супругу к гостям, заставляя посторонних покинуть её будуар. А дальше Штанцлер растворился в толпе и больше с Рокэ не пересекался. С Диконом, следственно, тоже. Его многозначительные грустные взгляды скорой встречи не предвещали. И Ричарда это более чем устраивало, но буквально через пару дней его, вопреки ожиданиям, приволокли к кансилльеру в кабинет. Прямо при свете дня выцепили на оживлённой улице и под видом дружеской беседы привели к Штанцлеру под дверь. По серо-зелёной ливрее Дикон сразу понял, чей это человек, поэтому сопротивляться не стал. Глядя на неброский, без каких-либо излишеств, фасад, нельзя было сказать, что это жилище дворянина. Первым делом возникала мысль, что кансилльер скрывается, а приземистый, самого обыкновенного вида дом — это издержки конспирации. Но, вероятно, причина была куда проще: недостаток денег. Хотя Штанцлер — не последний человек при дворе. Конечно, не фаворит, но и жалованием не должен быть обделён. Ричард передал Сону здешнему конюху и прошёл в дом следом за лакеем. От вида мрачных коридоров его передёрнуло. Прямо как в Надоре, только теплее. Дикон по родовому замку не скучал, наоборот, старался забыть, как страшный сон, но каждый визит к Штанцлеру освежал воспоминания. Наконец, его завели в кабинет. Хотя бы там было светло, к счастью, кансилльер не страдал привычкой зашторивать окна. — Рад тебя видеть, мой мальчик! — эр Август обернулся и прямо-таки просиял. Располагать к себе он умеет, этого не отнять. Дикон кивнул и сразу сел в неудобное кресло, не спрашивая разрешения. В этом доме он уже целиком освоился, как в родном, но уютно здесь всё равно не было. Слуга предложил шадди. Ричард отказался, надеясь, что разговор долгим не будет. Штанцлер уселся напротив. Сложил руки в замок на столе. Пристально и немного печально посмотрел Ричарду в глаза. — Прости, что так внезапно, Дикон, но нам нужно обсудить всё сейчас. Боюсь, следующая возможность поговорить выпадет нам нескоро… — последнее, безусловно, радовало. Кансилльер тяжело вздохнул и невесело улыбнулся. — Но для начала расскажи, как идут дела. Как тебе дворец Их Величества? Как служба? Ричард расслабленно откинулся на спинку кресла. Королевский замок был громким, неуютным, но крайне занимательным местом. Там вовсю кипела жизнь. Дикону, выросшему в глухой провинции, с непривычки захотелось как можно быстрее уйти. Однако, задумавшись об этом позже, уже к вечеру, он пришёл к тому, что было, в целом-то, неплохо. К тому же полезно: теперь он знает верхи Талига в лицо. А ещё Катарина Ариго сказала, что рада его видеть. Тоже пригодится. Может, получится пристроить Айрис, а потом и остальных девочек к ней в фрейлины. Да и в целом расположение королевы дорогого стоит… За этим Ричард в оруженосцы и шёл, чтобы обзавестись связями. Но обо всём этом он умолчал. Ограничился сухим докладом в одно весьма пространное предложение. По душам он будет разговаривать с Альберто или Арно Савиньяком, если им ещё удастся встретиться. Но не со Штанцлером. — Я ожидал большего, — эр Август понимающе кивнул. Дикон продолжил. — А служба… Лучше, чем могло бы быть. Ворон обо мне почти не вспоминает. — Уверен? Что входит в твои обязанности? — в голосе кансилльера читалась искренняя горечь, хотя ему только что сказали, что ничего страшного Рокэ со своим оруженосцем не делает. Дикон закинул ногу на ногу, заинтересованно разглядывая смену эмоций на чужом лице. — У меня их нет. Штанцлер выглядел так, будто только что съел лимон. С кожурой. Значит, дальше разговор пойдёт о Вороне. Или о Катарине Ариго. Или про обоих сразу. — В своё время я допустил огромную ошибку, Ричард, огромную. Пошёл на поводу у твоей матери. Тебе нужно было рассказать всё с самого начала, не выжидать нужного момента… Сейчас уже поздно. — Поздно для чего? — беседа набирала обороты, а кансилльер набирал в легкие воздух, готовясь к очевидно неприятному для него разговору. Ричарду становилось всё интереснее и интереснее. Ему будто собирались рассказать страшную тайну, которую в Олларии знают все, кроме него. Таких, как оказалось, было много. — Ты наверняка слышал, что Её Величество и Рокэ Алва… Скажем так, неравнодушны друг к другу, — Дикон чуть не прыснул. Угадал! В Лаик ему рассказывали об этом в куда более подходящих и куда менее приличных выражениях. Но ситуация требовала держать лицо. К тому же, Штанцлер ещё не договорил. Рано делать выводы. С дворцовой интригой у него не срослось, судя по тому, что Фердинанд до сих пор на троне, но держать её в разговоре он однозначно умел. — Слышал. Тут кансилльер замолк, не зная, как продолжить. Это был первый разговор, который давался ему сквозь зубы, зато очень нравился Ричарду. Не столько из-за содержания (хотя оно однозначно интриговало), сколько из-за потерянного вида Штанцлера. На лицо тяжелейшая умственная работа. Изо всех сил пытается подобрать правильные слова, будто разговаривает с монастырской девицей. Дикон решил деликатно его подтолкнуть. Напомнить, что он всё же юноша. К тому же взрослый. — Мне ещё рассказывали, что король тоже… — Любовник маршала? — вот и начали называть вещи своими именами. Дикон был готов поклясться, что Штанцлер с облегчением выдохнул. Беседа сразу же пошла быстрее. — Правда. И про Катарину, и про Фердинанда. Ворон… Иногда развлекается с мужчинами. Впрочем, дело не в похоти, а в скверном характере. Рокэ нравится играть с огнём и унижать других, особенно Людей Чести. Была одна история с юношей из хорошего дома… Мало того, что вступил в порочную связь, так ещё и умудрился влюбиться в этого негодяя! Здесь замолчал уже Ричард, переваривая информацию. Новость была… Занятная. О том, что Первый маршал «воюет на два фронта» поговаривали ещё в Лаик. Там вообще о многом говорили, сыновья знатнейших семей Талига и близлежащих распускали сплетни не хуже горожанок на рынке. Но Август Штанцлер — не унар. Все его слова стоит делить на два, но доля истины должна там быть. Всё-таки, события разворачиваются прямо у него под носом. Значит, Ворон увлекается юношами. И не какими-то, а отпрысками Чести. Что сказать, право имеет. Первый маршал имеет его вообще на всё. В конце концов, юноши — не мальчики, в нынешнем обществе из этого толком и скандал не раздуешь. А даже если получится, то репутации сеньора хуже уже не будет, она и так идёт на три мили впереди него. Что за «хорошая семья» кансилльер, само собой, не сказал, чтобы не порочить честное имя, но Дикон был практически уверен, что это либо кто-то из Приддов, либо из их близких родственников. — К чему это я… — Август продолжил. — Рано или поздно от тебя попытаются избавиться. И Дорак непременно приложит к этому руку. Сейчас самое безопасное для тебя место — особняк Алва, как это ни смешно. Однако если ты будешь ходить за Вороном хвостом, начнут говорить, что он развратил сына Эгмонта. Я знаю, что этому не бывать, — произнёс громче и с нажимом, будто его собирались перебить. — Но сплетникам не объяснишь. Ты ходишь в его цветах и ездишь на его лошади. Но люди должны видеть, что Ричард Окделл исполняет присягу и ничего более. Штанцлер был предельно серьёзен и, правду говоря, абсолютно прав. О Диконе уже сейчас ходит предостаточно слухов, а когда народ сложит два и два, вспомнив предыдущего «юношу из хорошей семьи»… А что, собственно говоря, будет? На ум сразу пришла сцена в приёмной королевы. Там собралось достаточно людей: Рокэ Алва, известный как Первый маршал, Катарина Ариго, известная как любовница Первого маршала, её супруг, по совместительству король, известный как любовник того же маршала, и Квентин Дорак, не отличившийся связью с всё тем же маршалом, но от этого персона не менее обсуждаемая. Однако к стене жался не кто-то из них, а Август Штанцлер, самый белый камзол Талига без единого скандала за душой. Это было весьма показательно. — Ну и пускай говорят, — Ричард поднялся с кресла и, коротко улыбнувшись, широким шагом покинул кабинет кансилльера. Быстрее, чем ему успели сказать что-то вслед. По ступенькам он спускался на ватных ногах. В груди колотило бешено, на Сону он взобрался одним только чудом. Но факт оставался фактом: он сделал, что хотел. И это пьянило сильнее касеры.