Человечность

      Тело благородного теряет элегантность, если его дух становится порочен.       Дух чернеет, если становится порочен - и у благородных, и у оборотней, и у людей.       Это две непреложные истины, которые знают все благородные… знали 820 лет назад.       Лишь он сам и Лорд знали об одном исключении: Кадис Этрама Ди Райбес. Брат Рейзела. Тот, чей дух и чьё тело оставались незапятнанными вплоть до самого соединения с Кровавым Камнем.       «Мог Франкенштейн найти способ сокрыть порочность своего духа от ноблесс?»       Рейзел вспомнил те события заново:       Франкенштейн отсутствовал уже месяц. Человек часто уходил по своим делам, ещё чаще уходил охотиться на мутантов — обычно вместе с Рагаром.       Рейзел почувствовал, что с Кровавым Камнем в его подвале что-то происходит.       Отследил связь. И связь вела к Франкенштейну.       Возле дома он увидел Лорда, который тоже почувствовал.       До лаборатории Франкенштейна они бежали вдвоём. Внутрь Рейзел зашёл один — любому из их расы тяжело видеть казнь в Пространстве Крови. Они оба были уверены, что ничем иным, кроме казни, эта встреча не завершится.       Франкенштейн сидел за столом спиной ко входу. Он был таким же, как обычно: светлый неистово-яркий дух в окружении чёрной бездны, пытающейся его пожрать.       В колбах были растворены частицы Кровавого Камня — Рейзел чувствовал их.       Он растерялся.       Когда каджу жаловались ему на человека, когда пересказывали слухи о нём из человеческого мира — он не верил. И теперь…       Чувства кричали, что это — частицы Кровавого Камня, отделённые от того, что хранится в подвале его дома.       Чувства кричали, что дух Франкенштейна по-прежнему светел и чист. И не находится под влиянием Кровавого Камня.       Франкенштейн держал в руке пробирку с раствором Кровавого Камня, сосредоточенно сверялся с какими-то записями и был таким же, как всегда. Словно это не он предал доверие, украв то, что ему не принадлежит!       Предал!       Предательство всегда оставляет след!       «Но на брате следа предательства не было».       Франкенштейн взболтнул пробирку, собираясь выпить содержимое. И Рейзел вмешался:       — Похоже, слухи не врали.       Испуг. Удивление.       — Мастер!       Сосредоточенность.       — Как вы нашли это место?       Всё такой же — светлый. Сосредоточенный.       — Я слышал, ты пожертвовал многими жизнями ради своих экспериментов, — попробовал Рейзел вызвать реакцию, которая могла бы выдать преступный умысел человека.       Франкенштейн молчал. Не только словами — всей своей сутью он не подтверждал и не опровергал слов Рейзела. Он молчал.       — Все говорят, что твои таланты опасны.       Молчание. Ни отрицания, ни вины, ни гнева, ни досады ни обиды на несправедливое обвинение. Ни страха. Ничего.       — Франкенштейн, как твой мастер, приказываю, отныне…       Тень любопытства — такая блеклая, не похожая на обычное всепоглощающее желание понять, исходящее от человека, что Рейзел на миг сбился. Но тут же продолжил:       — Я запечатываю твою силу.       — Да. Я… — в океане молчания словно тени на воде мелькнули растерянность, принятие, опустошённость, — повинуюсь.       Мог ли Франкенштейн лгать уже тогда?       Могло ли всё, что Рейзел знал о Франкенштейне, быть ложью?