В ореоле тьмы

Лаванда

Она неслась сквозь лес, не разбирая дороги, не оглядываясь. Сердце колотилось в груди, но не от страха — скорее от мощного, дикого чувства, которое кипело в ее жилах. Луна была близка, и ее сила вливалась в Лаванду, делая ее быстрее, легче, неукротимее. Казалось, она могла бежать вечно, могла исчезнуть в самой тьме леса, раствориться в ночи, стать ветром. Позади не было слышно шагов. Может, Грейбек играет с ней? Дает фору лишь для того, чтобы потом растянуть охоту, чтобы в последний момент перегородить ей дорогу и напомнить, кто здесь хищник? Но если он действительно позволит ей уйти… Куда? В Ордене она теперь чужая, здесь тоже пока не нашла своего места. И все же почему-то внутри горело странное чувство уверенности: однажды она сослужит хорошую службу Фениксам. Но только если останется здесь. Стоит ли ей тогда так бежать? Лаванда вдыхала воздух, насыщенный запахами леса — сырой земли, свежей хвои, она чувствовала даже животных. Она лавировала между деревьями, ее ноги летели по мшистой почве, а сердце замирало в странной, неведомой радости. Она никогда не чувствовала себя такой свободной. Как иронично: обрести это чувство, находясь в плену у врага, спасаясь от самого страшного оборотня магической Британии. Может, с того момента, как Грейбек обратил ее, все дороги вели к этой ночи? А ее попытки вернуться к прежней жизни были лишь иллюзией? Люди говорили, что она меняется, становится другой. Только теперь она осознала: она становилась собой. И тут — удар. Кто-то сбил ее с ног заклинанием. Мир перевернулся. Она рухнула в листву, но почти мгновенно перекатилась и вскочила, пригнувшись. Губы оскалились, когтистые пальцы дрожали от напряжения. Взгляд метнулся в темноту. — Лаванда? — прозвучал шокированный и приглушенный голос. Она замерла, будто ее парализовало петрификусом. Моргнула несколько раз, зажмурившись, как если бы ее зрение могло обмануть. Нет, не могло. Это был он. — Лаванда, — уже не так пораженно выдохнул Рон и сделал шаг к ней, опуская палочку. — Мерлин! Скорее, уходим. Она отступила, и ее охватил ледяной ужас. Запах. Если Грейбек учует… Она втянула воздух и растерянно моргнула. Он не пах. Никакого запаха. Ее дыхание участилось. Это ловушка? Проверка? Она резко оглянулась через плечо, ожидая увидеть Фенрира, ждущего в тени, но в лесу было тихо. Слишком тихо. — Рон? — ее голос после бега прозвучал хрипло. — Что ты здесь делаешь? — Я тут уже несколько дней торчу, пытаюсь выследить оборотня, который будет в одиночку, чтобы взять его и обменять на тебя. Скорее, пожалуйста. Давай уйдем. Мы можем все обсудить в безопасности. Лаванда замешкалась. Рон выглядел изможденным — темные круги под глазами, лицо осунулось. Видимо, дела у Ордена шли неважно. — Рон… — прошептала она, и в этот момент что-то дрогнуло внутри, прорываясь сквозь стены, которые она воздвигла вокруг себя. Все, что она так долго отталкивала, что хоронила глубоко внутри… вдруг ожило. Больше всего на свете ей хотелось броситься к нему и обнять. Он пришел за ней. Думал о ней. Искал ее. От этой мысли защипало в носу. — Почему ты здесь? — спросила она, даже не осознавая, что ее голос стал почти умоляющим. Он сердито посмотрел на нее, быстро и беспокойно осмотрев пространство позади нее. — Ты хочешь выяснить отношения прямо здесь? — Я просто хочу знать. — Ты знаешь. — Нет. — Давай поговорим в убежище, прошу. Убежище. Где ее снова закуют в серебряные цепи сегодня — и так каждый месяц. Где будут смотреть на нее с жалостью, страхом, отвращением. Нет. Лаванда не могла вернуться туда. Если она и будет помогать Ордену, то не как пленница. Не как несчастная жертва. А как часть стаи. — Я не пойду. Я теперь с ними. Рон замер, будто не поверил своим ушам. —Ты в своем уме? Лав, мне чертовски сложно было убедить себя, что ты не предательница… — Я не предавала Орден! Орден оставил меня на растерзание. Рон шагнул ближе, сжав кулаки. — Ты хочешь мстить? — Я помочь хочу, идиот, — рыкнула она, и ее глаза вспыхнули звериным блеском. Рон замер. Лаванда резко обернулась, ловя слухом каждый шорох. Где-то в глубине леса что-то хрустнуло. Он был близко. — Рон, прошу, уходи, — прошептала она. — Грейбек скоро будет здесь. Рон стиснул зубы, его взгляд метался между ней и тьмой леса. — Лаванда… давай договоримся. Встретимся здесь через неделю? Она смотрела на него, разрываемая на части. Завывание ветра скользнуло по деревьям. Или это был не ветер? — Нет, не здесь, — Лаванда нервно оглянулась, и на этот раз услышала наверняка. Она резко подбежала к Рону и прошептала: — Здесь, в трех милях ниже устья реки. Увидимся там. А теперь уходи. Ей так хотелось прикоснуться к нему. Обнять, прижаться. Поцеловать. Но она не могла. Не могла позволить, чтобы его запах остался на ней, выдал его Грейбеку. Она просто посмотрела ему в глаза, передавая без слов все, что чувствовала, и коротко кивнула. А затем развернулась и сорвалась с места, взяв резко вправо, отводя погоню прочь — она-то, может, и не чует Рона, чем бы он ни обмазался, а вот вожак может и удивить. Лаванда слышала за спиной, как Рон остался стоять, колеблясь. Черт, пусть уходит! Пожалуйста. Иначе у нее не останется смысла. Она намеренно наступила на сухие ветки, заставляя их хрустнуть под ногами. Пусть услышит только ее. И он услышал. Где-то в темноте Фенрир рванулся с места. Лаванда ускорилась и бросилась через лес дальше. Сердце гулко стучало в груди, но она все еще была полна сил. Убегать ей не нравилось, но бегать — очень. Она боялась. Что может означать эта погоня? Что он ждал от нее? Что она должна была сделать, чтобы это было правильно? Она вдруг поняла, что он нагоняет — очень близко, позади. Адреналин выбросился в кровь, она ускорилась, но поздно — он догнал ее. В прыжке сбил с ног, и они покатились по земле в клубке из тел. Он подмял ее под себя и навис, зловеще скалясь. Лаванда тяжело дышала, глядя вожаку в глаза и чувствуя это новое, уже шевелившееся не раз чувство волчьей связи. — Добыча, — с рычанием протянул он, и она покрылась мурашками. — И что дальше? Перегрызешь мне горло? — она невольно дернула подбородком. — Хотел бы — уже бы перегрыз. Ты ж бревном лежишь. В битве тоже сразу лапы сложишь и будешь предлагать себя убить? Лаванда с трудом представляла, что может сделать против него сейчас, когда он бедрами вдавливал ее в землю, а оба ее запястья были схвачены его когтистой лапой. Она несколько мгновений смотрела на него, не понимая, но, кажется, он ждал от нее чего-то. Сопротивления? Ему хотелось продолжить игру? Она дернулась, попытавшись выдернуть руки. Он оскалился. Она выгнулась и клацнула зубами в миллиметре от его носа — и увидела, как в глубине его глаз зажегся огонь. Лаванда попыталась вырвать руки — он отпустил. Она вцепилась в его плечи, подалась вперед, чтобы перекатиться, но он оказался проворнее: перевернул ее на живот и снова подмял под себя, навалившись сверху. — Грейбек, — прорычала Лаванда, когда он оттянул ее голову, вцепившись в волосы, так, что ей пришлось выгнуться. — Тебе решать, как будет дальше, — хрипло прошептал он угрозу, и ей не пришлось долго гадать, о чем он говорит, когда волк прижался к ее бедрам пахом. — Как хочешь, так и будет, — рыкнула Лаванда. Она и не тешила себя мыслью, что ее обойдет эта участь. Не один, так другой, — таковы правила. Она постаралась подальше загнать страх и чувство собственного достоинства, чтобы потом было не так больно. Фенрир заставил ее резко подняться, и она прижалась спиной к его горячей груди, а он носом прошелся по ее шее, втягивая запах. Она слышала, как гулко бьется после бега и борьбы его сердце, у нее оно так же сходило с ума, но еще и от страха и неотвратимости того, что должно случиться. — Только не скули. — Размечтался! Когтистая рука оцарапала ей живот, когда он проник под футболку, и Лаванда инстинктивно его втянула. Он сжал грудь грубо, по-собственнически, а потом потянулся к джинсам. Но она его опередила, удивив, и сама расстегнула пуговицу и стянула ткань вместе с бельем. Он толкнул ее вперед, заставив встать на четвереньки, затем она услышала шуршание, пока он стягивал штаны, и прикусила губу. Она дрожала от напряжения, от холодного воздуха, от близости волка. Она выдохнула, открыв рот в безмолвном крике, когда он резко, одним мощным толчком вошел в нее, удовлетворенно замычав. Лаванда бросила быстрый взгляд через плечо, увидев, что он замер, откинув голову. Ее разум был готов к этому, но тело еще нет, и Грейбек это чувствовал, но не стремился это исправить. В следующий миг он снова отстранился и резко вошел в нее, выбив дыхание. Ее когти вонзались в сырую землю все глубже, и Лаванда не отрывала взгляда от луны, пока он жестко трахал ее, как животное, выбивая все мысли, контроль, достоинство и даже Рона. Она кусала губы, чувствуя вкус собственной крови во рту, и сжимала зубы, чтобы не издать не звука. Чтобы не скулить. Грейбек потянул ее на себя, прижал спиной к груди, изменив угол, и Лаванда дернулась от боли, но его зубы сомкнулись на изгибе ее шее, фиксируя, и она вскрикнула, не сдержавшись. Почувствовала ухмылку и разозлилась. Черта с два она даст ему сделать из себя жертву. Пусть думает, что она имеет хоть толику контроля во всем этом. Лаванда вскинула руку и обхватила его шею, чуть повернувшись. Посмотрела прямо в глаза, увидела его победную, ехидную улыбку, но не повелась на издевку. Потянулась и лизнула его губы, оставив свои слюну и кровь. Он на мгновение замер, его глаза сверкнули, он зарычал, а потом опрокинул ее на землю, заставив почувствовать опавшие листья щекой. Ее рваное хриплое дыхание смешивалось с его тяжелым, резкие, сильные шлепки тел нарушали повисшую тишину. Она впилась когтями в землю, уткнулась в ее влажность лбом, ощущая, как во всем это кошмаре шевельнулось робкое чувство удовольствия внизу. И ужаснулась этому. Она сделала попытку дернуться, но он не позволил, впившись пальцами в ее бедра. Еще несколько мощных толчков, он сбился с ритма, а потом прижался к ягодицам, кончая прямо в нее. Пару мгновений, и он оттолкнул ее, и Лаванда неловко завалилась на бок, тут же чуть отползая от него, под взглядом желтых глаз. — Дашь еще кому — убью, — как бы между делом бросил он, застегивая ширинку, его грудь все еще тяжело вздымалась и блестела от пота. Лаванда и сама не чувствовала больше холода. — Стало быть, сделаешь меня своей? — прищурилась она, решив уточнить. Он гадко улыбнулся и покачал головой. — Не-а, — он встал и теперь возвышался над ней, расставив ноги. — Но я тебя предупредил. Он отвернулся и пошел прочь, а Лаванда тихо выдохнула и подтянула ноги к груди, уткнувшись в колени лбом. Хотелось плакать, но слез не было. Ее мозг начал обдумывать озвученную угрозу. При ее текущем статусе в стае, его условие делало ее положение весьма щекотливым.

Гермиона

Антонин оставил ее в покое на целую неделю. Позволил ей восстановиться, привел целителя. Да и Ольга над ней хлопотала, заботясь о том, чтобы не забывала принимать снадобья и больше отдыхала. Дом, обычно кипящий жизнью, теперь словно вымер — люди не смеялись, не ругались, не спорили, — все скорбели по Милице, потому что не знали, что ждать от вернувшегося хозяина, который и был создателем проклятия, загнавшего их под этот купол. И Гермиона отлично понимала их опасения. Долохов изначально не был тем, на кого можно положиться — теперь жизнь каждого из них висела на волоске. Элис рассказала, что многие хотели бы уйти, вот только вопрос — будет ли настолько милосерден Долохов, чтобы это позволить? Она не могла не думать о том, что в любой момент ее снова может вызвать к себе Волдеморт, и тогда по кругу пойдут пытки и новые способы пробраться к ней в голову. После последнего раза она всерьез опасалась, что когда-нибудь не выдержит, когда-нибудь, измученная пытками, она не сможет удержать контроль над образами в голове — и тогда все умрут. Но первым умрет Северус. И несмотря на то, что произошло между ними тогда, когда ее сердце разбилось на миллионы мелких осколков, она не желала ему такого. Но как ей выбраться отсюда? Она готова была бы заплатить любую цену, лишь бы не пострадали все, кого она любит, и те, кто был под ее командованием. Даже чертовому Кингсли она такого не желала. Гермиона толкнула массивную дверь и вошла без стука — просто не додумавшись постучать. Она привыкла, что на втором этаже никого обычно нет. Раньше здесь можно было встретить Милицу, иногда Ипатия, да Элис время от времени искала ее. Сейчас же она с чистым постельным бельем в руках застыла, едва сделав пару шагов, потому что встретилась взглядом с Долоховым. Она ни разу не видела его с их последней встречи у могилы Милицы. И почему-то была уверена, что его нет в поместье. Что ж, очевидно, она ошибалась. Он стоял перед окном, в одной руке держа круглое небольшое зеркало и, откинув голову, аккуратно сбривал бороду под подбородком. На бедрах низко висело серое полотенце, и Гермиона застыла, не зная, что делать. Извинение за вторжение не шло с языка, а пройти дальше она как будто не могла. — Подойди, поможешь, — бросил Долохов, лениво глянув на нее через плечо. Гермиона медленно прошла и положила на незаправленную кровать чистое постельное, а затем подошла к Долохову, стараясь не пялиться. Но взгляд невольно скользнул по его подтянутому телу. Он был высокий и большой, но жилистый, явно меньше своего обычного веса — война не давала ему расслабиться. Она обратила внимание на количество шрамов, что были разбросаны по его спине, рукам, груди — и надеялась, что хоть один остался от нее. — Грейнджер! — рявкнул Долохов, и она подняла глаза, встретившись с ним взглядом. — Дашь мне бритву? — как ни в чем не бывало, спросила она, подразумевая, что очень готова помочь, если получит в руки холодное оружие, которое нужно приставить к его шее. — Разбежалась, — хмыкнул он и вручил зеркало. — Подержи, а то неудобно. Гермиона разочарованно взяла зеркало и вздохнула. Некоторое время она молча наблюдала, как Антонин выверенно проводит лезвием по коже. Она обвела взглядом его лицо — он выглядел посвежевшим. Похоже, прошлую неделю так же отсыпался, приходя в себя. А еще Гермиона знала, что это неспроста. Долохову вряд ли бы дали отпуск в текущих условиях, значит, скорее сослали домой, а значит, его положение пошатнулось. Интересно, это связано с Милицей? И как это может повлиять на нее саму? — Почему прохлаждаешься, а не убиваешь фениксов? — поинтересовалась она как бы между прочим. Долохов бросил на нее мрачный взгляд и проигнорировал вопрос, продолжив заниматься своим делом. — Ты отпустишь людей? — снова задала вопрос Гермиона через некоторое время. — Не твое дело, — отрезал Антонин, но на его лице она прочитала раздражение. А через мгновение он все же нехотя ответил: — Нет. — Почему? — Потому что они вообще не должны были выжить, — он посмотрел на нее проницательным взглядом зеленых глаз и снова перевел его в зеркало. — Эта клетка — самое большее, на что они могут рассчитывать. Гермиона поджала губы и свела брови. Ее ужасно интересовала эта история, покрытая тайной, но никто не желал ей ее рассказывать. Может, когда-нибудь Ипатий расщедрится и поведает ей? Хотя, если Милица отказалась, потому что это не ее секрет, то домовой и подавно не пойдет против хозяина. — Кто отец ребенка Беллы? — опять спросила Гермиона. — Что? — Долохов аж замер, впившись в нее взглядом. — Ну, эта сумасшедшая беременна, ты не знал? — она не сдержала издевательской интонации, но тут же взяла себя в руки, когда он вскинул бровь. — Это так, насколько я поняла из всего, что услышала. И если это наследник твоего хозяина, то я уже сочувствую бедному ребенку. Они не похожи на людей, которые желают стать родителями. Гермиона внимательно следила за реакцией Антонина. Он о чем-то размышлял, замерев. Кажется, она его удивила, и теперь он что-то вспоминал, возможно, сопоставлял факты. И это лишь подтверждало, что, видимо, в последнее время Долохов к Лорду находился не так уж и близко. — Или… — Гермиона продолжила мысль. Конечно, это могла быть случайность, но все же она сомневалась, что такая, как Лестрейндж, могла забеременеть случайно. Да и Волдеморт, кажется, о ней заботился. Значит, его интерес в этом тоже был. Но поверить, что он способен на любовь к еще не родившемуся ребенку, Гермиона не могла. — Они зачали этого ребенка не просто так. Может, ему суждено стать очередным младенцем, которого пожелает убить твой драгоценный Лорд. — Вряд ли это касается тебя, — отрезал он, не глядя на нее, отложил бритву и вытер остатки пены полотенцем. Гермиона опустила зеркало и покачала головой, ее голос стал тверже: — Если ребенок — часть какого-нибудь темного ритуала, то это будет касаться всех. — Но ты до этого попробуй дожить, — медленно протянул Долохов, впившись в нее взглядом. — Или ты думала, что после всего, что ты сделала, останешься безнаказанной? После того, как посмела меня жалеть? Гермиона не отвела взгляда от его зеленых глаз, но почувствовала, как в груди все сжалось. Не надо было тогда идти к нему. В тот вечер она поступила опрометчиво. Он забрал у нее зеркало и отставил в сторону, а затем приблизился вплотную, вдавив Гермиону в стоящий за ней комод. Холод дерева коснулся лопаток, Гермиона отклонилась, как могла, когда лицо Антонина приблизилось к ней. — Так как же наказать тебя, грязнокровка? — его голос стал низким, вкрадчивым. Пальцы грубо, но точно коснулись ее подбородка, жестко фиксируя его. Он наклонился, без стеснения разглядывая ее, скользнул от губ по линии ее шеи, затем ключицам, ниже — и задержался. Гермиона не дышала, чувствуя, как кожу покалывает от такого внимания. — Даже тебе не сломать меня, Долохов, — выдохнула она, и он с веселой снисходительностью посмотрел ей в глаза. Уголок его губ приподнялся в издевательской ухмылке. — А кто сказал, что я хочу тебя просто сломать? — не разрывая взгляда, он провел рукой по ее шее и ниже, кончиками пальцев по груди, талии и ниже — к бедру. Он наклонился к ее уху, теплое дыхание обожгло кожу. — Хочешь почувствовать это с врагом, Грейнджер? Это… тепло внизу живота? — его губы коснулись мочки уха — так едва ощутимо, что она не была уверена, был ли это реальный контакт или галлюцинация, порожденная страхом и напряжением. Гермиона резко вдохнула, едва удержалась от дрожи. Она перехватила его руку, остановив движение, когда он скользнул ею между ее бедер. Пальцы дрожали, но хватка была сильной. — Этого никогда не будет. Мы не на одной стороне. — Но ты стоишь очень близко, — тихо сказал он и провел носом по ее шее, глубоко вдохнув запах. Сердце Гермионы стучало где-то в горле. Как себя вести, когда враг нападает, пытает, ломает — она знала. Сейчас же она словно окаменела. И тут: — Кхм… — кто-то откашлялся у двери. Оба повернули голову. Не сразу — как будто выныривая из наэлектризованной тишины. В дверном проеме, небрежно облокотившись о косяк, стоял Селвин. — У меня есть идея. Давай потренируемся с ней. — Что ты здесь делаешь? — прищурился Долохов. В голосе раздражение: его никто не тревожил уже неделю. — Да так, принес новости. И приказы. А заодно… — Он окинул Гермиону ленивым взглядом, в котором было нечто очень недоброе. — Хочу испытать нашу знаменитую грязнокровку. Гермиона инстинктивно напряглась. Это звучало плохо для нее. Слишком похоже на очередную проверку на выносливость. Долохов усмехнулся и снова повернулся к ней. — Хочешь потренироваться, Грейнджер? Его голос звучал почти обыденно, только потемневший взгляд выдавал их недавнее взаимодействие. Гермиона растерялась. Это была уловка? Есть ли смысл отказываться, если все равно заставит, если Селвин того захочет? Поэтому она осторожно кивнула. — Найди ей палочку, Селвин, если хочешь ее испытать, — сказал Долохов, не отрывая от Гермионы взгляда. О, так она даже не будет просто бегающим манекеном? Неожиданно. — Будет ей палочка, — хмыкнул Селвин и удалился. Долохов не обратил внимания на его уход, продолжая нависать над Гермионой. — После обеда жду тебя в левом крыле. Зал приемов. — Он снова замолчал, будто что-то обдумывал, затем прищурился. — И одень что-нибудь более подходящее. Гермиона скривилась. — Тогда скажи своим слугам, что женщин не обязательно рядить в эти балахоны и мешковатые сарафаны. — С этим разберись сама, Грейнджер, — насмешливо произнес он и отступил. Кивнул ей на выход, и Гермиона только и ждала момента улизнуть, поэтому безропотно подчинилась молчаливому приказу. И только в коридоре позволила себе выдохнуть, осознав, что ее бьет мелкая дрожь. Кровь стучала в ушах. Но в ее голове звучала только одна мысль: Я получу палочку. И использую ее правильно.

Антонин

Отдых, должно быть, повредил ему мозг. Тони не находил другого объяснения тому штилю, который стоял внутри него вот уже который день. Его ничего не интересовало, и его это устраивало. Даже о грязнокровке он не думал, пока она не попалась ему на глаза. Впрочем, он понимал, что долго пребывать в таком состоянии ему не дадут. И не ошибся. Не прошло и декады — Селвин явился по его душу с запахом боя, новыми шрамами и голодным блеском в глазах. Вот такой была жизнь Долохова, она отражалась в облике старого товарища. Лим сейчас стоял во главе командования вместо него и справедливо рассчитывал, что может претендовать на грязнокровку. Долохов никогда не был жадным, но в этот раз не собирался делиться. Стоило ему только признать, что он сам хочет трахнуть эту орденовскую занозу, как взыграл собственнический инстинкт, и давать играть своими игрушками, пока не наиграется сам, Антонин не собирался. Новости, которые принес Лиам, ему не понравились, но он понимал, что необходимость действовать более мягко когда-нибудь придет. Просто он не любил вот это растягивание и не любил политику. В его представлении жесткое подавление врага было эффективнее, чем многолетняя политическая игра против. Война — вот что он понимал и что он умел лучше всего. Чистая, прямая, жесткая сила. А не это политиканство и многоуровневая ложь. Но у суфлеров Темного Лорда уже была припасена для него новая линия поведения. И эти сумасшедшие хотели втянуть Грейнджер. Он бы хотел на это посмотреть, если бы не был уверен, что данную обязанность переложат на него. А он хотел остаться от этого всего подальше. Селвин уплетал печеную курицу совсем не как английский джентльмен, а с голодной жадностью, параллельно рассказывая о стычках с фениксами. Грейнджер специально снова подговорила Элис и вышла их обслуживать, чтобы погреть уши. Любопытная, зараза, но он не видел ничего плохого в том, чтобы она узнала немного новостей с фронта. Селвин не такой дурак, чтобы обмолвиться при ней о чем-то важном. — Они же все время мелькали в Хартфордшире. Оказалось, небольшая группка засела в старой маггловской мельнице, — фыркнул Селвин, проглотив кусок и тут же отхлебнув вина. — Мы бы и не узнали: оборотни какого-то драккла оказались бесполезными ублюдками, прокололся огнехвостый юнец. Мы выследили — и бах, — он щелкнул жирными пальцами и расплылся в зловещей улыбке. — Все взлетело. Вытащили живыми пару человек, но они нулевые. Так, ребятам развлечься. Тони посмотрел на замершую как изваяние Грейнджер. Она стояла с каменным лицом, только сжимала кулаки так, что они слегка подрагивали. Селвин бросил на нее взгляд, отодвинул тарелку и вытер руки салфеткой. — Не хочешь облегчить их муки, а, грязнокровка? — усмехнулся он. — Обещаю, всех убьем быстро и положим конец их безрадостному существованию… ну-ну, не смотри на меня так, куколка… — Селвин задумчиво наклонил голову, рассматривая девушку. — А всего-то и надо, что достать из этой чудной башки информацию.

***

Ему казалось, что после обеда Грейнджер почти с предвкушением вошла в зал приемов, будто засиделась, жаждала приключений на свою отменную задницу или мести Лиму. Антонин осмотрел ее фигуру, облаченную в штаны и подвязанную на талии великоватую рубашку, напряженную линию плеч и подумал, что она соскучилась по драке. В ней так же, как и в нем, жила война, которая теперь всегда будет брать свое. Вот только Грейнджер пока не понимала этого, не принимала эту часть себя. Лихорадочный блеск ее глаз, а затем кислая, разочарованная мина и тихое: «Да вы издеваетесь», — когда ей протянули палочку, заставили Долохова весело фыркнуть. Она, кажется, всерьез рассчитывала, что ей отдадут ее древко, но Селвин бы такого не допустил. Сколько бы сейчас он ни подтрунивал над ней, он прекрасно знал, на что она способна, и в его понимание «размяться» совсем не входило желание страдать самому. В том, что Грейнджер не погнушается и авадой при случае, Тони не сомневался. Сейчас она стояла, выпрямив спину, и хмуро разглядывала короткое черное древко, что вручил ей Селвин, и невольно кривилась. Оно было полностью противоположно ее изящному древку — легкому и светлому. Здесь наложило печать дерево, состав и предыдущий обладатель палочки. Редко какому человеку удастся найти с ней более-менее общий язык. И Лим Селвин прекрасно понимал, что потенциал Грейнджер даже приблизительно не раскроется с таким оружием. Долохову даже стало бы интересно посмотреть на нее во всей красе, во всеоружии. Гермиона подняла на него взгляд, и их глаза встретились. В ее взгляде не было страха, только сдержанная ярость. Она презрительно скривилась, указав на палочку, но Долохов лишь пожал плечами и усмехнулся. Она сузила глаза, и в этом коротком взгляде было столько злости, что ему стало даже интересно, как далеко она зайдет. И она не заставила себя ждать. Не став терять время и ждать, когда Лим приготовится, просто запустила ему в спину проклятие, которое попало точно в цель. Дуэль началась неожиданно, что Тони даже понравилось — хоть какое-то преимущество грязнокровка себе выбила. Неудивительно, что она хватается за любую возможность, Орден никогда не был избалован выигрышными позициями, и им приходилось всегда использовать смекалку, чтобы выпутаться. Селвин упал и крутанулся по полу, уворачиваясь от нескольких новых проклятий, резко вскочил и рванулся навстречу. Воздух наполнился грохотом, вспышками, взрывами и грязными ругательствами Лима. Прислонившись спиной к стене и сложив руки на груди с палочкой наготове, а вдруг грязнокровка решит сменить цель и прибить своего тюремщика, Долохов пристально наблюдал за развернувшимся боем. Она начала свой танец, который Долохов хорошо успел выучить за время стычек с ней. Отточенные, красивые движения, решительное выражение лица, резкие выбросы заклинаний. Движения элегантны, почти грациозны, магия льется… да, но не тем потоком, к которому привык он. Палочка ей не подчинялась, заклятия сбивались, шли с натугой, будто древко еще раздумывало, перед тем как выпустить силу. Тони хмыкнул. Грейнджер билась изо всех сил — изворотливо, дерзко, но оружие ее подводило. Лим не щадил. Методичные, тяжелые атаки без перерыва, на износ — его привычная тактика. Он невероятно выносливый сукин сын. Он молча осыпал ее проклятиями, заставляя Грейнджер плясать, уворачиваться в своем изящном танце от его ударов, но она уставала. Это видел Тони, и Лиам видел тоже. В очередном блоке, недостаточно быстром, палочка вылетела из ее руки и с глухим стуком упала у ног Селвина. Он тяжело дышал и хищно улыбался, глядя на безоружную жертву. Он победил, но этого было недостаточно, и Лим снова поднял руку. Один взмах — она увернулась. Второй — перекатилась и вскочила, крутанувшись на месте. Третий — она едва не упала от попавшего в плечо заклятия. Она потеряла драгоценные секунды и знала это. Остановилась и свирепо, со всей ненавистью, посмотрела в глаза Лиму в тот момент, когда за эту битву вслух сорвалось первое проклятие: — Круцио. Ее подкосило, и она рухнула на каменный пол. Крик был хриплым, почти звериным, привычно нечеловеческим от этой пытки. Ее тело выгнулось, пальцы сжались в судорожном движении. Тони всегда был равнодушен к пыткам, к чужой боли, но сейчас почувствовал раздражение. Можно было достойно завершить этот поединок, но Лим захотел иначе. Долохов отсчитывал секунды, давая товарищу то, что он так желал. Внешне он остался спокойным, даже чуть насмешливым на вид, наблюдая за пыткой. Две минуты. Что ж, достаточно. Он позволил ему эти мгновения игры, а потом оттолкнулся от стены, на что Лиам, зачарованный до этого болью грязнокровки, отреагировал и неохотно опустил палочку. Жадный блеск его глаз не оставлял сомнений. Он смотрел на Грейнджер, распластавшуюся на полу, потную, задыхающуюся, подрагивающую от спазма в мышцах — и Тони видел, о чем он думает. Зрелище для больного мозга было крайне возбуждающим. Он знал этот взгляд. Он мог бы смотреть так же. Селвин хотел ее. Здесь. Сейчас. Грязно и жестоко завершить эту стычку, взять врага во всех планах. Долохов подошел ближе, положил руку ему на плечо и сжал пальцы, надавив чуть сильнее, чем следовало бы для простого жеста. — Друг, — мягко сказал он, — если тебе нужна баба, ты можешь взять любую здесь или в Британии. Селвин помедлил. Лицо его исказилось — гнев, вожделение, разочарование. Он мотнул головой. — Я хочу эту, — выдавил он с нажимом, глядя на Грейнджер. Антонин заставил его посмотреть себе прямо в глаза. — Эта. Моя. Молчание. Долгое, тяжелое. Селвин не привык отступать, но и спорить с Долоховым не хотел. Не здесь. Не сейчас. — Посмотрим, надолго ли, — процедил он, облизнув губы и бросив последний долгий взгляд на ведьму, словно желая запомнить ее поверженный образ. Потом вышел. Антонина не удивило желание Селвина забрать Грейнджер себе, как плату за то, что сейчас он заменял Тони. В зале снова стало тихо, только тяжелое, хриплое дыхание Гермионы нарушало тишину. Ее волосы прилипли к вискам, а пальцы все еще подрагивали. Тони медленно подошел и чуть пнул носком сапога ее ногу, не грубо, скорее проверяя, жива ли она. — Ну как, — негромко, с ленивой усмешкой бросил он, — готова драться дальше? Он даже не успел моргнуть, как ее нога резко выбросилась в сторону, подсекая его лодыжку. Подставившись под удар, Тони с высоты своего роста неуклюже рухнул на спину. Он выругался сквозь смех, потирая ушибленный локоть. — Черт подери, Грейнджер… — хрипло сказал он, — если ты хотела начать сверху, могла бы просто сказать. Она уже была на нем. Придавила его бедрами, сев верхом, тяжело дыша, с растрепанными волосами и горящими ненавистью глазами. Тони уловил голодный до мести взгляд. Ей не хватало сейчас только кинжала, чтобы приставить к его горлу. Она, похоже, и сама об этом подумала — ее рука дернулась к ремню на его поясе. — Тц, — прошипел он, — дурная идея. Он перехватил ее запястья, резко и ловко — и тут же перекатился, захватывая инициативу. Девушка зашипела от ярости, но не успела даже вдохнуть, как оказалась под ним, прижатая всем его весом к полу. Она смешно крякнула под тяжестью тела, но лишь сильнее напряглась, выгнулась, пыталась оцарапать, как разъяренная пантера. Тони зафиксировал ее руки над головой, сжав до боли, чтобы она поморщилась, и не отрывал взгляда от ее лица. Грейнджер свела брови, но постаралась не показывать, что ей больно, он сжал сильнее — и она дернулась. — Вот уж не думал, что мы продолжим на чем остановились так скоро, — издевательски протянул Тони, опуская голову, так что их лица почти соприкоснулись. — Я бы с радостью разорвала тебе глотку, псих, — прошипела она сквозь стиснутые зубы. Она была хороша в ярости, в этой бесконтрольной ненависти. Тони чувствовал жар ее кожи, видел, как бьется жилка на влажной шее. Он ощутил крепкую хватку ее бедер — жалкая попытка контроля — и от ее близости его внутри дернуло возбуждение, затопившее низ живота. — Ты, Грейнджер, меняешься, — прошептал он. — Но не настолько, чтобы меня удивить. Он медленно поднялся, давая понять, что бой окончен. Она приподнялась на локтях, глядя на него снизу вверх. — И ты снова проиграла, грязнокровка, в следующий раз придумай что-нибудь не столь примитивное. Тони повернулся и медленно пошел к выходу, оставив ее лежать на полу, поверженную и униженную, а внутри него медленно вскипала злость.

Пэнси и Гарри

— Грейнджер пиздец, — выдохнул Драко, резко отдернув полог палатки. Ветер ворвался вместе с ним, взъерошив бумаги на столе. Пэнси вздрогнула, инстинктивно отстранившись от объятий Гарри. Малфой, замерший на пороге, смерил их взглядом и с язвой процедил: — О, голубки. Я вам не помешал? — Что ты узнал? — тихо, но напряженно спросил Гарри. Его пальцы невольно сжались в кулак. Он даже не попытался ответить на колкость Драко. — То, что она будет главным блюдом Рождественского бала. — Не понял, — Гарри нахмурился, его голос стал резким. — Я тебе рассказывала сейчас о том, что Темный Лорд устраивает бал в Министерстве, где будут обнародованы новые законы, подарены амнистии, где, как он выразился, будет начата новая глава в истории Магической Британии, — пояснила Пэнси, садясь за деревянный стол, что стоял посреди первого отдела палатки, похожей на небольшую хижину. Гарри присел рядом и кивнул. Пэнси тревожно взглянула на Драко. — Но на собрании ни слова не было о Грейнджер. — Зато на еще одном было про сокрушительный удар Фениксам. И, о сюрприз, его нанесут впервые не боевой магией, а с помощью грязнокровки, — Драко устало опустился на лавочку напротив и ссутулился. — Им больше не нужно, чтобы она погибла. Им нужно, чтобы она… работала на них. — Гермиона никогда на это не пойдет, — Гарри качнул головой, глядя в никуда. А на самом деле он вспомнил свой недавний разговор со Снейпом. Мисс Грейнджер уготована другая роль, более гибкая. Значит, Снейп знал об этом еще тогда… Сукин сын. Он ничего толком ему не рассказал, не начал действовать сам. Гарри почувствовал как застарелая ненависть к нему снова зашевелилась внутри. — Все еще существуют Империо или, на крайний случай, Оборотное, — сухо напомнил Малфой. — Зачем им все это? — он и сам понимал, как глупо звучит его вопрос. Все было более-менее понятно с этим. — Потому что она — символ, — пожал плечами Драко. — За последние годы этот бал — единственная встреча, где будет сам Змеелиций. Туда приглашены послы других стран, соберутся все, у кого есть власть или деньги. Грейнджер станет новой главой в политике Темного Лорда, это покажет, что он смягчил политику, повысит уровень доверия. — Представь, как это будет выглядеть для общества. В центре Пожирателей, вблизи Темного Лорда, — начала Пэнси, быстро сообразив что к чему. — И вот там появляется она. Гермиона Грейнджер. Известный лидер оппозиции. Ярчайший представитель Фениксов. — И не в кандалах, — вставил Драко, глядя на Гарри. — Не униженная, не сломленная. А как будто добровольно пришедшая на переговоры. С ней все хорошо, она жива, она внутри системы. Это будет сильнейший пропагандистский ход. Миротворец. Сигнал обществу: «Смотрите, мы не такие чудовища. Даже грязнокровки могут быть с нами». — Это повысит уровень доверия к новым реформам и самому Темному Лорду как со стороны приглашенных политиков, так и со стороны измученных войной людей. А доверие со стороны Ордена подорвет, причем и к самому Ордену тоже. Люди, которые рисковали ради Ордена, потерявшие семьи, будут чувствовать себя преданными. Подпитка новыми силами Фениксов и спонсирование их резко сократится. Повисла густая, тяжелая пауза, в которой каждый осмысливал новости. Гарри медленно провел руками по лицу. В этом жесте было все: усталость, отчаяние, злость. Пэнси осторожно коснулась его руки и сжала пальцы. Он чуть повернул голову к ней и посмотрел в глаза. Она снова утонула в их яркой зелени. Они давно не виделись, после того как он ушел из штабов Ордена. Пэнси боялась увидеть Гарри в полуживом состоянии, потому что в последние встречи с ним боялась за его здоровье — он выглядел ужасно болезненно. Но к ее удивлению, сейчас Гарри выглядел окрепшим и здоровым, он даже набрал в весе. Одиночная жизнь пошла ему на пользу, даже с учетом того, что жил он в палатке. Возможно, постоянное пребывание среди людей, которым он не мог помочь, истощало его, но также у Пэнси мелькнула мысль, что здесь, рядом с ним, не было никого, кто делал бы его слабее. Эта мысль ее напугала, она пока не осмелилась ее озвучить. — Мы должны вытащить ее до бала, — наконец сказал Гарри, четко осознав, что может рассчитывать только на себя и, как ни странно, Драко и Пэнси. — Сложно, — покачал головой Драко. — Я даже не знаю, где ее держит Долохов. Знаю только, что она не в стране. — Но ее привезут сюда, правильно? — она же будет им нужна для всего этого. — Если только не воспользуются Оборотным, — напомнила Пэнси. Они снова замолчали. — Вы понимаете, что Орден, если узнает, а он скорее всего уже знает, просто решит устранить ее? — негромко начал Гарри, снова вспомнив Снейпа. — Это такой удар, который Кингсли не сможет допустить. Ему легче убить Гермиону, чем попытаться это остановить. — Мы бессильны в этом, Поттер, нет никакой информации, — напомнил Малфой. — Знаете, если это не остановить, то нам остается одно, — вдруг решительно произнесла Пэнси, — удостовериться, что на балу будет именно Гермиона, и помочь ей сбежать от обеих сторон. Они переглянулись, и решимость вспыхнула в глазах Гарри, а Малфой страдальчески скривился, представив, во что это встанет ему. — Тогда, — медленно произнес Поттер, — нужно придумать, как мне тоже попасть на этот чертов бал.