Нежность с запахом кладбищенских цветов

Филфак явно не его. Родион и сам не знает зачем выбрал его, так мать захотела, а он что? А он и возразить не в праве. Стипендию, как и оценки выше троек, он в глаза никогда не видел. Он и троек то не заслуживал, ему их из жалости вытягивали. Бедность для его семьи не порок, а привычка. Денег у них никогда не водилось, они были замечательно бедны, а ведь у маменьки подачки для любимого сыночка всегда имелись, хоть и Родиону было очень стыдно их принимать. И вот начались круги ада: Сессия. Раскольников и в обычные то дни еле-еле учился, а вот сессия... Даже подумать о ней страшно, для того, чтобы он мог успешно её закрыть, Родиону надо было ноги перед самим чёртом раздвинуть, или, другими словами, перед деканом. Свидригайловым Аркадием Ивановичем. Дьявол во плоти, пожирающий Родиона на своих парах весьма странным взглядом, улыбаясь при этом уголком губ так по хитрому, что аж мурашки по коже бежали. Раскольников делал вид, что он слепец. Или идиот. Кому как. День с самого утра обещал быть отвратительным каждую минуту, хотя, ничего особенного и не произошло, но ощущение это было перманентным, и оттереть его не представлялось возможным. Зелёный чай наоборот, вызвал ещё большую тревогу внутри с прыгающим кульбиты сердцем. Хотелось пойти в ванную, взять здоровенный такой кухонный нож, набрать полную ванну воды, и вскрыть себе к чертям вены, но Родион это желание довольно успешно перебарывал. Пыльные куцые деревья в высохшем саду не сулили Раскольникову ничего хорошего. Октябрь в этом году был унылый: золотая осень прошла быстро, дожди были, но редко, что для Петербурга почти не свойственно, солнце не появлялось вообще, пыль и безнадёжность окутали собой всё. Природа не молчала, а была в депрессии. Петербургская обшарпанная пятиэтажка старого фонда, в которой располагалась квартира Родиона, была такой омерзительной, что неудивительно, что природа впала в депрессию, как и хозяин этой квартиры. Единственное, что нарушало это тревожное спокойствие, так это звонки трамваев по утрам, и стук колес о рельсы, которые возвращали в реальный мир из таких же сероводородных мыслей с привкусом ржавчины. Солнце как будто состарилось за эту осень, и теперь оно греет больше иллюзорно, нежели по-настоящему, глядя на него снизу, можно было почувствовать его блёклость и замыленность. В квартире пахло старыми тёплыми батареями с побелкой и сладко-терпкими цветами, как на кладбищах. Хочется плеваться своими зубами вместе с ржавой кровью, и скалится на всех щербатой пастью. Ощущение своего собственного полуразложившегося тела совсем не радует Раскольникова, а наоборот приносит с собой какую-то панику и желание закончить уже со всем этим к чертям собачьим. Человеческие лица раздражают, они как мухи кружат везде и всюду, выводя из себя одним своим мерзким видом. Как это называется в психологии – Родион не знает, но он явно не на шутку болен психически, и, по ощущениям, это уже не вылечить. Больно и плохо было, есть, и будет, от этого не спрятаться под одеялом, закрыв уши подушкой, и крепко зажмурив глаза, как когда соседи сверху начинают вновь двигать мебель всю ночь напролёт, затыкаясь только под утро, так что спать не выходит. Родион всегда был тревожным неврастеником, а внешний мир только доводил его. Маменька всегда цацкалась с ним в детстве, а когда Раскольников вырос, то она продолжила, вот только ему от этого же и хуже. Иногда, сидя ранним утром на кухне, в безысходной тревоге попивая чай, появляется желание прекратить с ней общение на совсем, но сил нет даже на то, чтобы взять телефон. Как в таком состоянии Родион будет сдавать экзамены – он понятия не имеет. Но как-то худо бедно сдаст. Наверное. Правда этот Свидригайлов опять будет валить. Старый маразматик, когда он уже в мир иной отойдёт. Раскольников надеется, что скоро. В трамвае холодно до жути, хотя нет, в трамвае тепло, холодно самому Родиону из-за состояния пьяной паники. По ощущениям, он сейчас упадёт в обморок, если эта пожилая женщина, похожая на облако, не поймает его, а она не поймает, так как уже выходит на своей остановке. Держась трясущейся рукой за поручень, как наркоман в припадке, Родион крепится душой и готовый разреветься, едет дальше до университета. Старинное здание полупустое. Ну а кто в здравом уме будет назначать пересдачу на шесть тридцать утра? Аркадий Иванович, чтоб его черти драли, будет. Коридоры кажутся такими ненастоящими из-за их полумрака и пустоты, кажется будто всё это во сне, а не на самом деле. И тело ощущается так странно, и идти необычно, как будто ты идёшь не по паркету «ёлочкой», а в воде. При чём вязкой такой, как болото, затягивающее тебя в себя. Шаги звучат так гулко и так фальшиво. Крадучись, Родион добирается до нужной аудитории с огромной неприкрытой дверью. Теребя в руках манжеты рубашки, Родион осторожно входит внутрь, идя как на расстрел. Пожилой профессор с маленькими очками и сединой на висках, в бежевом костюме, поднимает свой зелёный взгляд на юношу, оценивая его без явных эмоций. Наконец, цокнув, Аркадий Иванович слегка улыбается и указывает на деревянный резной стул напротив. Родион медленно садится, с подозрением глядя на своего преподавателя по философии. Он достаёт из широкого кармана чёрного пальто истрепанную тетрадь и аккуратно подсовывает её поближе к мужчине, пока тот, наклонив голову в бок и слегка улыбаясь, разглядывает своего студента. Наконец Свидригайлов тянется своей рукой к тетради, забирает её, при этом коснувшись своими длинными пальцами с ровными фалангами тонкой, почти жилистой руки Родиона. Раскольников тут же отдёргивает руки к себе, а Аркадий Иванович, игнорируя это действие, открывает конспект Родиона, прикладывая два пальца, которыми он коснулся юноши, к своим губам, якобы он задумался. Где-то внутри Раскольникова передёргивает. – Милый мой, скажите, что это такое? – он тычет своим музыкальным пальцем на конспект, глядя так лукаво и выжидающе. – Это мой конспект по философии. – он слегка ёрничает, как без этого. – Это я вижу, я спрашиваю, почему он такой? Что с вами было, когда вы его писали? – дерзит, но улыбается. – Ничего. – Тогда почему он звучит так несвязанно, вы его вообще перечитывали? Нет, давайте так, голубчик мой, вы не сдадите, у вас впереди отчисление, я уже не знаю, как заставить вас взяться за голову. – он откидывается на стул и снимает очки, пристально изучаяя опонента. – Не надо со мной нянчиться. – так шипят змеи. ядовитые. – Ну тише, тише, яхонтовый мой, чтож вы сразу-то грубить начинаете. Не думаю, что вашей подружке Разумихину это понравилось бы. Он злится и бьёт этому самодовольному павлину по морде, не сдерживаясь. Как у кого-то может язык повернуться сказать про Диму что-то плохое. Дима солнечный свет и самый прекрасный друг на свете, и приравнивание его к родионовой подружке карается агрессивным мордобоем. Свидригайлов ловит кулак Родиона после второго удара. Его нос разбит, как и губы, нижняя часть лица в крови. Аркадий Иванович смотрит так непонятливо, но уверенно. Он подносит сбитые костяшки Раскольникова ближе к губам и бессовестно целует их. После этой пошлости, он раскрывает руку Родиона в ладонь и зарывается в неё своим лицом, вдыхая аромат сладких кладбищенских цветов. Родиону хочется отдёрнуть руку, но он не может, и продолжает молча буравить пшеничную голову своего профессора взглядом. Напоследок Свидригайлов ещё раз целует центр ладони, вскакивает со стула и за секунду оказывается около Родиона, стоявщего как дуб посреди поля. Аркадий Иванович берёт родионовы руки в свои тёплые, но пыльные, как старые батареи, и смотрит в серые глаза с такой нежностью человечества, что в ней можно захлебнуться. Он заправляет своими шустрыми пальцами колечко золотых отросших волос за юношеское ухо и продолжает им любоваться. – А не хотите прогуляться? – он шепчет не отводя любовного взгляда. – Хочу. Он целует родионовы руки и забирает со стула своё бежевое пальто, под стать костюму, вместе с тростью, больше для статусности. Улица кажется ненастоящей. В полседьмого утра всё кажется ненастоящим. Они медленно прогуливаются, дыша этой осенней пылью сполна, и о чём-то разговаривают. Они как-то смогли найти общий язык, забыв о недавно сказанных словах и последовавших на них действиях. – Философия, голубчик мой, это очень важная вещь, которая может пригодиться в жизни, так что ваши высказывания о ней неуместны. Родион хмыкает, отмечая про себя упёртось своего преподавателя. – А ваша мама знает, что вы гей? – Что прости? Он смотрит так странно, с ноткой непонимания и... отвращения, что-ли. Этого то Родион и добивался, он обезоружил Свидригайлова. Он этого заслужил. – Ничего. – Я считаю этот вопрос неуместным, Родион, и это не вежливо. – Я знаю. Пауза кажется театральной, вроде и нужна, а вроде раздражает. – Давайте к вам пойдём? – Родион кажется таким флегматично улыбчивым, он будто создан для того, чтобы выводить из себя Свидригайлова. – Голубчик мой, да вы сама тактичность. Но если вам так угодно. – он разводит руками, мол, любой ваш каприз я готов исполнить без прикословий. Дома старого фонда, так похожие друг на друга, кажутся живыми, они будто единственные здесь настоящие, будто они единственные выжили. В одном из таких живёт Аркадий Иванович. Недалеко, но идти пришлось пройдя три разговора на разные темы. Подъезд дрянной. Прокуренный и ободранный, стопроцентно обосанный по углам, впрочем, как и этот мир. Весь мир - это подъезд Аркадия Ивановича, а люди в нём насрали и выкрутили лампочки. О лифте можно мечтать, так что на третий этаж добираются дольше, чем можно было бы. Дверь в квартиру такая огромная, она открывается с первобытным криком и появляется страх, что она сейчас упадёт прямо на Раскольникова. Свидригайлов, как истинный кавальеро, придерживает для Родиона дверь, впуская его в светлую, но зашторенную квартиру. – Разуваться исключительно на коврике, пол мытый, ванна справа, вымой руки после улицы. – Аркадий Иванович как и на лециях камандует, но уже более ласково. Родион оставляет свои туфли сбоку у стены и в одних носках проходит в ванную. Кафель замызганный, а от бруска мыла почти ничего не осталось, но всё же он вымыл им руки. На кухне его ждал Свидригайлов, кипятящий воду в чайнике, он улыбнулся Родиону и продолжил хлопотать. Раскольников упёрся руками о деревянный кухонный стол и впервые начал оценивать Аркадия Ивановича как мужчину, а не как профессора. Он был весьма симпатичный, но уже поживший своё, с красивыми зелёными глазами и забавными морщинками в их уголках, у него был красивый профиль, но его бакенбарды слишком сильно привлекали внимание, хоть и дополняли образ. С такими не заводят семьи, с такими не строят отношения, таких берут уже взрослыми как опытных любовников, обманывая их чувства и глотая их любовь. Подойдя к Свидригайлову, что смотрел на Родиона улыбаясь, вытирая руки белым кухонным полотенцем, Раскольников, взглянул на него спокойно снизу вверх и прильнул к его губам, вовлекая в эту странную игру, где в конечном итоге один проиграет, а другой умрёт.