Пришельцы из сновидений

      Москва, ноябрь 2015 года       - Вууааа, больно!! - взвыл Женечка, когда Олег осторожно надавил ему на ребро.       Филипп, разговаривавший с кем-то по мобильнику на тему: "что за суки у тебя по раёну шастают", зыркнул на Женечку - то ли зло, то ли испуганно, и продолжил разговор, требуя "найти уёбана, или я сам всех здесь упижжу, и у вас тоже".       - Перелом? - с сомнением проговорил Олег. - Жень, в травмпункт надо!       - Отъебись! - изрёк Женечка одновременно и жалобно, и гордо. - Ребро - не нога. Ходить можно.       - И с фингалом тоже можно? - вот этот, заданный Олегом с невозмутимым видом вопрос показался Женечке обидным, ну просто до боли обидным.       Как и вообще поведение Олега. Тот сначала выглядел ошарашенным, увидев побитого Женечку, едва ли не висящего на руке Ани, а затем... стремительно стал холодным, отстраненным. Как будто вообще ничего не произошло. Ничего! Филька, и тот какие-то эмоции демонстрировал! Ну да, Филька злился, да чуть не лопался от злости, но ведь это было уже кое-что! А не вот этот равнодушный холод "благородного графа".       - Дай зеркало! - потребовал Женечка с трагизмом умирающего прекрасного принца. - Ой, бляяяя, ну пиздеееец, - заскулил принц, глядя как на его ухоженном личике наливается зловещее лиловое пятнище. - Не, ну... господи! - он жалобно посмотрел на Олега, уже почти не придуриваясь, а действительно испугавшись и чувствуя себя совершенно беспомощным. Женю не пугало сломанное ребро, но фингал на лице, которым он так дорожил, которое он так холил и лелеял... А вдруг он, Женечка, навсегда останется изуродованным?       - Да сойдёт всё дня через четыре, ну, через неделю, - по-прежнему бесстрастно сказал Олег, бросив быстрый, настороженный взгляд на Филиппа, который продолжал с угрюмым видом препираться по телефону, судя по всему, с кем-то из ментовского начальства.       - А если не сойдёт?? - пискнул Женечка, пытаясь разглядеть в серых глазах Олега хоть тень сочувствия.       - Сойдёт, - отрезал тот с невозмутимостью КВС, принимающего решение о взлёте борта. - Мне четыре года назад в Буэнос-Айресе вот так же...       Дверь с тяжелым, противным скрипом отворилась. Олег не договорил, и Женечка так и не узнал, что там происходило четыре года назад с физиономией Олега в Буэнос-Айресе. Можно было догадаться, что кто-то пилоту навалял, а заодно додумать - за что именно.       Вошла Аня, держа в руках пузырьки, склянки, тюбики.       - Вот, - сказала она. - Тут от гематомы мазь... И еще... Ну, вы сами тут разберитесь, а у меня там ребенок.       Аня бросила торопливый, встревоженный и чуть смущенный взгляд на Женечку. Было понятно, что дело не в ребенке.       - Или давай я сама смажу тебе... - сказала она нерешительно.       - Нет, я сам, Ань! - вскрикнул Олег, схватив тюбик и сдавливая его так, что едва ли не все содержимое вывалилось на ладонь. - Ань, я сам всё сделаю! Ступай к дочке, всё в порядке, правда.       Филипп, продолжавший общение по мобильнику, взирал на происходящее с видом готового к схватке орангутана. Женечке захотелось залезть под кровать.       - Ну, как скажете, - пробормотала Аня и едва ли не выбежала из комнаты.       - Глаз закрой, сейчас смажу, - Олег смотрел на Женю словно на чужого, незнакомого человека.       Женечка кинул опасливый взгляд на проклятого Фильку, тот как будто ощерился и тут же отвернулся. И Женечка вдруг почувствовал кураж. Ему дико захотелось сказать какую-нибудь пошлость насчет места, которое следовало смазать.. Но он сдержался. Всё происходящее по-прежнему казалось чем-то нереальным. Он ведь лежит в спальне Олега и этой гориллы - Фильки! В их святая святых! На их траходроме! Он лежит - весь такой бедненький, несчастненький, хорошенький... Филька - злой как чёрт, ну это и понятно, а Олег... холоден как мраморная или гипсовая девушка.       Женечка понимал, что настал решающий момент. Или у него получится всё... или не получится ничего.       И Женечка живо издал стон умирающего. Чуть откинул голову, так, чтобы его изящная шейка выглядела особенно беззащитно-трогательно и эротично. Закусил нижнюю губку, словно сдерживая боль. Хотя у него сейчас ничего особенно и не болело. Если не двигаться, конечно. Но Женечка двинулся. Нарочно. И громко вскрикнул - от настоящей боли. Олег испуганно схватил его за руку, злобный Филька едва не превратился в разъяренного кинг-конга, но тут же сделал морду кирпичом.       - Жень, дай я смажу... - повторил Олег. - Да не морщься ты, расслабься...       Женечке хотелось сказать: "А поцеловать?" Но он покорно расслабил мышцы лица, не удержавшись от того, чтобы не закатить глазки с умирающим видом, и чтобы это увидел Олег. И оценил!       Но тут же рядом с озабоченным, встревоженным лицом Олега над Женечкой нависла щетинистая морда ненавистного Фильки. Он тоже пялился на Женечку. С таким видом, будто сейчас раздавит в лепешку. Одним взглядом своим.       Женечка тут же сообразил, что малость перегнул, переиграл. Всё-таки нельзя было Фильку доводить до бешенства. Тот, когда взбесится, может любому наломать, кто под его лапищу попадется.       - Я домой пойду, - пролепетал Женечка - уже не совсем голосом умирающего, но так, чтобы это выглядело естественным и как можно более трогательным. - Ребят, ну я, правда, пойду. Спасибо вам.       Он прикинул, что лучше: изящно упасть на пол и вскрикнуть от боли, или уж просто встать и взаправду уйти. В итоге ограничился тем, что чуть поджал плечи, захлопал глазками, с тайным удовлетворением отметив, что даже монстр Филька на это ведется. Ещё раз поджал плечи, якобы с трудом приподнялся, вскрикнул (но вот тут ему действительно было больно и перехватило дыхание из-за поврежденного ребра).       - Женя, да лежи ты спокойно! - рявкнул Олег, его палец с мазью едва не вдавился в глаз Женечке.       Филька молчал. Видно, что ненавидел. Сопел. Скулы ходили, щетина едва ли не колом стояла. Но морду держал кирпичом. И Женечка это заметил. И оценил даже.       И тут же в грудь непонятно откуда ледяным потоком хлынула тоска.       К чему все эти игры? Он устал. Правда, устал. Ото всего.       - Я пойду, парни. Правда.       Это был его голос? Или нет? Женечка сам не знал. Снова приподнялся. И тут же его вдавили в кровать. Грубо и жестко. Рукой. Мозолистой как у пролетария. Это была филькина грабля.       - Сейчас менты приедут, - услышал он мрачный филькин голос. - Показания снимут с тебя и Ани. Надо того уёбка найти.       Мозолистая рука по-прежнему сдавливала нежное горлышко Женечки. Он даже пискнуть не мог. Только прохрипеть разве что. В тёмных глазах Фильки читалось одно: "Придушу суку!" А Женечка как заправская кокетка пристально смотрел на злобную гориллу из-под чуть опущенных пушистых ресниц.       - Фил, кончай уже! - голос Олега - металлический, чуть нервный. - Всё в порядке. Дай мне веко ему смазать.       Хватка Фильки ослабела. Из кармана треников он достал сигарету. Закурил. Прямо здесь. В спальне. В святая святых! Похоже, у них это нормально, да?       Женечка мог бы поморщиться от тяжелого, мерзкого запаха дешевого табака. Что ж ты, Филька, стал уже замом генерального директора, а все дешёвые сигареты куришь? Вот как был быдлом, так быдлом и остался! Тоже мне, барон, блять!       Женечка это подумал. Но промолчал.       Олег нежно провел пальцем вокруг глазика Женечки, втирая мазь в гематому. Женечке стало приятно, он чуть расслабился. Захотелось замурлыкать, остаться в этом мгновении, где Олег осторожно водит вокруг глаза пальцем с прохладной мазью. Так осторожно, нежно. И смотрит на него, Женечку. Хмуро, сосредоточенно. Но Женечке хочется, чтобы так было всегда! Ну, раз уж ничего другого не светит, то хотя бы это!       Краем глаза Женечка замечает злобно курящего Фильку. Тот в майке-алкоголичке (и не стыдно тебе замгендира?) курит вторую уже сигарету подряд, от которой вся комната пропахла, и косится на Женечку равнодушно-ненавидящим взглядом.       Громкий звонок в дверь.       - Дознаватели, - уверенно произносит Филька.       Олег делает движение, как будто хочет защитить Женечку. И Женечка это замечает. И видит, что проклятый Филька тоже замечает.       ***       Париж, август 1791 года       - Я всё тебе рассказал, - устало сказал Ален. - Филипп, поверь, мне незачем притворяться. И я не стану притворяться! Это не громкие слова. Мы с тобой были в разлуке...       - В разлуке? - прервал его Филипп. - Нет, ты ошибаешься. Это была не разлука. Ты просто не понимал, кого выбрать. Ты не мужчина, ты - слабак! Ты в итоге оказался с каким-то лейтенантом... или кто он? Этот де Морен или как его???       - Не трогай его! - прохрипел Ален, которого схватили за горло и прижали к белой шелковой простыне. - Он... он просто...       - Я знаю! - прорычали сверху. - Я знаю, что он никто для тебя! А вот ты - шлюха.       - Я? - тут уже рык вырвался из груди Алена. - Я шлюха?? Ты сам...       - Молчать! - звонкий удар пощечины по щеке графа, Ален вскрикнул. - Ты - шлюха, и это твоя натура! Я проклинаю день и час, когда встретился с тобой!       Ален вскочил с постели, глаза его засверкали. Но вдруг потухли.       - Пусть так. Мы оба с тобой не юные пажи из Версаля, - голос Алена стал глухим. - Ты знаешь всё, что было. Здесь, в этой квартире за стеной - мой сын. И женщина, являющаяся моей женой...       - Женщина, которую ты изнасиловал и обесчестил! Да, не помня себя... Но теперь снова хочешь подставить свою задницу тому, кто это устроил!       Филипп не принимал угрожающих поз. Он лежал на кровати и смотрел в потолок. Это для Алена было хуже всего. Видеть эту неприступность, эту равнодушие, пусть даже кажущееся...       - Да, именно так, - через силу произнёс Ален. - Именно так. Чёрт! Я уже устал оправдываться! Я знаю, что ты меня проклинаешь! Ты же такой благородный и чистый, ты всё боролся с демонами в своей душе и сердце, всё уверял себя, что ты чужд содомского греха, и тут появился я, развратный и мерзкий, и тебя нагло и бесстыдно совратил, да еще и попутно отдавался виконту д'Анси, который оказался плебеем и преступником, а потом я... сделал ту мерзость не по своей воле, но я, а потом... потом еще и со своим первым помощником на фрегате спутался! И знаешь что? Я не мальчик, который будет рыдать от стыда и страха! А вот ты кто?       Алена пригвоздили к постели. На грудь надавила сильная рука. В устремленных на него темных глазах бушевала гроза. Сильные, искусанные от злобы губы опустились к его губам. И Ален знал, что поддастся этим губам... просто не сможет не поддаться.       - Неет, - прохрипел он, пытаясь убрать сильную, железную руку со своей шеи, - ты скажешь... Ты скажешь мне... кто ты??? Кто?? Ах!       Шею Алена сдавили слишком сильно. Он действительно задыхался, он понимал, что его душат!       - Я люблю тебя! - раздалось над ним хриплое. - Люблю! Что еще ты хочешь услышать??       Ален готов был ахнуть, но его горло по-прежнему сдавливали. Ещё сильнее. Наваливалась чернота. Ален не был изнеженным юношей, он пытался сопротивляться, но Филипп был сильнее. Тело извивалось, содрогалось. Алена резко перевернули на живот, и сразу он почувствовал резкую боль сзади. Эта боль была раздирающей, слепой, безжалостной.       Ален не сопротивлялся. Он знал, что Филипп имеет право быть жестоким. Потому что Ален и сам был жестоким с ним. И что своими метаниями лишь уничтожил то, что могло быть между ними. Уничтожил!       Филипп вторгался в Алена, а тот жалобно скулил. И понимал, что ничего не может ответить.       ***       Москва, ноябрь 2015 года       Филипп рухнул в старое кресло, стоявшее в углу спальни. Кресло отчаянно заскрипело, но выдержало. Женечка был разочарован. Тело у Фильки было накачанным, и было бы классно, если бы этот качок продавил своей жопищей сиденье, чтобы жопа оказалась на полу, а ноги беспомощно начали дрыгаться. Но кресло выдержало. Женечка из-под полуопущенных ресниц поглядывал на Фильку, а тот угрюмо пялился на Олега. Тоже, супермен нашелся! Женечка видывал и не таких суперменов, раздвигавших перед ним свои роскошные жопы. Просто филькин взгляд на Олега был каким-то нехорошим. А Олег... Олег выглядел спокойным. И откровенно усталым.       В комнате повисла гнетущая тишина. Тяжелая, нелепая, фальшивая. Кто бы что бы из них не сделал, все будет фальшивым. Ненастоящим.       Из груди Филиппа вырвалась невнятная тирада. Что-то до невозможности неприличное, матерное. Он и сам не понимал, что именно. И не хотел понимать. Он хотел вышвырнуть из спальни этого ебаного Женечку, который только мешал. Но чувствовал, что если он выкинет Женечку, то это ничего не решит. Ровным счетом ничего.       - Жрать хочешь? - тёмный взгляд Филиппа устремился на Женечку.       Тот устроился на самом крае их с Олегом кровати, поджав колени к подбородку и обвив их тонкими руками. Но даже не пытался изображать из себя невинного слабого мальчика, которого оскорбляет какое-то пугало деревенское.       - Принеси нам что-нибудь пожрать, Олег, - холодно произнёс Филипп. - Он, - Филипп кивнул на прикрывшего глаза Женечку, - тоже жрать хочет. Там Аня холодец вроде приготовила...       - Это ты мне говоришь: принеси? - голос Олега вдруг прозвучал холодно. - Мне?       - Я не ем холодец, - тут же прозвучал голос Женечки, не менее холодный чем у Олега.       - Да без проблем, без жратвы оставайтесь оба, - Филипп равнодушно пожал плечами. - И да, я сам жрать тоже не пойду.       Он вдруг стремительно встал с кресла, стянул с себя майку, обнажив смуглый торс, сбросил треники. И бухнулся на кровать. Прямо посредине. Справа от него сидел напряженный, поджавший колени к подбородку Женечка. Олег стоял у окна, скрестив руки. Лица всех троих были деланно бесстрастными, отсутствующими. Как будто никого из них эта странная сцена вообще не трогала. И они все тут совершенно случайно оказались.       - Анисимов, ты сука конченая и тварь, - проговорил Филипп глухим голосом. - Но Ане помог... сейчас.       - Можешь спасибо не говорить, - равнодушно произнёс Женечка. - Мне похрен на твое спасибо.       - Я и не говорю. Ты всё равно тварь. И ты это сам знаешь прекрасно.       Женечка вдруг резко повернулся к Филиппу.       - Филька...       - Какой я тебе, бля, Филька??? - тут же раздался рык.       Но Филипп оставался неподвижным. Он даже не смотрел на Женечку.       - О'кей. Мы тут все не мальчики.       Женечка хотел было ещё что-то сказать, глаза Филиппа сузились, он резко повернулся к Женечке, словно готовясь его пинком под зад отправить и с кровати и из спальни вообще, но тут на кровать обрушился Олег, втемяшившись между двумя злыми, растерянными молодыми мужиками. Такой же злой и растерянный. И уставший.       - Блядь, да вы оба... Ну хватит уже, а?? Нет, вы тут стройте из себя альфа-самцов, а я уйду, я в свой Долголобнинск нахрен уеду, вот только чтоб без этого! - глухо проговорил Олег. - Ведете себя как девки... Не, даже девки так себя не ведут!       - Ты сам как девка сейчас! - в глазах Филиппа появился черный огонь.       - Блядь, я пойду всё-таки, - это уже Женечка проговорил усталым голосом, причём усталость была не наигранной. - Я... блин, ну я правда вот на всё на это не рассчитывал.       Он соскользнул было с кровати, но тяжелые мужские лапы обхватили его за ключицы. Женечка взвыл от боли, инстинктивно прижимая локти к сломанным ребрам.       - Бля, больно? - жаркое дыхание проклятого Фильки ударило ему прямо в ухо.       - Нет, приятно! - огрызнулся Женечка сквозь стиснутые от боли зубы, но он был ошарашен этим жарким и тихим шёпотом.       - Фил, да аккуратнее ты! - это уже прошипел Олег, аккуратно помогая Филиппу втащить нежного героя назад, на кровать. - Ну что за цирк с конями тут?       Филипп снова засопел. Стянул с себя боксеры. Внимательно посмотрел на свой полувставший член, обхватил его лапищей. Он не смотрел ни на Олега, ни на Женю. Просто сжимал свой член, а губы кривились. Чёрт, ну вот что творится?? И Что он сам делает???       И тут сильные руки Олега обхватили его бедра. Филипп поймал на себе взгляд - одновременно неуверенный и подзадоривающий. За этот взгляд Филипп сейчас готов был убить Олега. Тот мог смотреть так на Филиппа только когда они были одни... А сейчас рядом был Анисимов. Филипп покосился на Женечку. И не мог понять, на кого или на что тот смотрит. На Олега? Или на его, Филиппа, член? Да на Олега, конечно! Филипп уловил в глазах Женечки ревность. И тут же его член из полувставшего состояния вздыбился. Филипп вдруг задохнулся. Сейчас... вот сейчас решится! И когда губы Олега сомкнулись на его члене, он чуть хрипло вздохнув, откинулся на подушку. Осторожно опустил руки на загорелые плечи Олега. Тот был покорен и необычайно нежен.       Филипп вдруг почувствовал успокоение, которое так странно гармонировало с возбуждением. Олег по-прежнему его. Олег принадлежит ему. Нет, не только принадлежит, но и хочет принадлежать! Хочет! Вот, что главное!       Филиппу захотелось скосить глазом на чёртова шлюшонка Анисимова. На этого Женечку: как тому это? А? Как тому смотреть, что Олег признаёт только его, Филиппа?? А Женечка... Пусть пока полежит рядышком.       Все разговоры с Женечкой про возможность как-то попытаться быть втроём, потому что иначе не получится, все эти разговоры вдруг показались совершенно не нужными, далёкими, нелепыми... Олег по-прежнему принадлежит ему. Олег ласкает его своими губами! Прижимается к нему! И ты смотри, Анисимов: вот, вот, ты просто смотри! Если хочешь!       Филипп зажмурился и замычал. Это было здорово.       Но его плоть почувствовала что-то новое.       Он открыл глаза и то, что он увидел, заставило его сердце пропустить удар.       Потому что теперь его член ласкали сразу двое.       ***       Париж, август 1791 года       Ален никогда не любил Париж. Более того, он ненавидел этот город, с того давнего вечера, когда толпа на парижских улицах едва не растерзала растерянного, испуганного юношу в шубке - юношу, казавшегося таким слабым, прекрасным и беззащитным. Да, позднее выяснилось, что прекрасный юноша был вовсе не таким уж слабым и беззащитным. Вообще, слишком многое оказалось не тем, чем казалось. Но ненависть к Парижу, страх перед этим городом и его толпами никуда не ушли из сознания молодого (или не такого уже молодого?) аристократа. Положа руку на сердце, Ален куда охотнее снова оказался бы в Версале, который принёс ему столько горя. Лучше там, среди расфранченных интриганов, чем здесь. Но та жизнь навсегда ушла в прошлое. И Ален шагал по парижским улицам, стараясь не смотреть по сторонам, ничего не видеть, не чувствовать, сохранять хладнокровие. Но от реальности спрятаться было трудно. Воздух столицы был пропитан агрессией, ненавистью... Мечты о свободе как подстреленные птицы падали на грязные мостовые, чтобы быть затоптанными, уничтоженными. Так казалось Алену. Он шагал, лишь изредка прикасаясь пальцами к руке шедшего рядом Филиппа. О чем думал тот - Ален не знал. Лицо Филиппа было бесстрастным. Это было лицо солдата, выполняющего приказ.       Ален нервничал. Королева через своих слуг позвала его на встречу в Тюильри - старый, примыкавший к Лувру дворец, в котором теперь обитала королевская семья, которую силой привезли в Париж из Версаля. Приглашение было направлено именно Алену и только ему. Но тот решил, что явится на встречу с королевой вместе с Филиппом. Которого на эту встречу вовсе не звали. Да, это было чудовищным нарушением этикета. И да, наверное, это было злоупотреблением тем отчаянным положением, в котором оказалась королевская семья. Но ничего страшного в этом Ален не видел. Он просто не хотел, чтобы королева снова устроила ему сцену со слезами или нечто в этом роде. Да, многое изменилось. Чувства взбалмошной Марии-Антуанетты, скорее всего, давно остыли. Но Ален был решительно настроен на то, чтобы исключить самую малую возможность любых мелодрам. Его долг - долг графа де Шарни и долг Филиппа - барона де Таверне - помочь королевской семье, оказавшейся в смертельной ловушке. И они должны выполнить свой долг. Помочь королевской семье бежать из охваченной смутой Франции. Всё остальное следовало вынести за скобки, вычеркнуть.       Они подходили к Тюильри со стороны Пале-Рояля, возле которого кучки горожан оживленно обсуждали политические новости, чего-то требовали, к чему-то призывали. Все было, как и шесть лет назад. За исключением того, что монархия стала призраком. Ах, и пламенного оратора - гражданина Бертье почему-то сегодня не было.       - Ненавижу Париж! - Алену показалось, что он сам произнёс эти слова. И только потом до него дошло, что их произнёс Филипп.       Ален сжал сухую, сильную руку Филиппа.       - Мы уедем! - глухо произнёс Филипп. - Правда? Мы обязательно уедем с тобой отсюда. Увезем Анну, нашего ребенка.       Филипп всегда говорил о своем маленьком тезке-племяннике именно так: "наш ребенок". Словно и он тоже был его отцом.       Фасад Тюильри выглядел весьма облезло. Французские короли не жили в этом дворце уже лет двести. А последние сто с лишним лет провели в великолепном Версале, который нынче был заброшен. Ален и Филипп подошли к одной из дверей Тюильри, которая никем не охранялась. Ален постучал трижды особым образом. Дверь отворилась. Из темного проема выглянул человек в потертой ливрее. Это был один из доверенных слуг Марии-Антуанетты.       - Прошу следовать за мной, господа, её величество вас ожидает, - произнёс он спокойно, словно по-прежнему находился в уютном Малом Трианоне, а не в охваченном революцией Париже.       Молодые люди невольно переглянулись. Ален чуть улыбнулся слуге (хотя прежде и не взглянул бы на него). Филипп сухо, но с уважением кивнул.       Слуга повел их по мрачным, узким коридорам, ничем не напоминавшим роскошные галереи Версаля. Алену было не по себе. Но вдруг он почувствовал на плече тяжелую руку Филиппа. И это его внезапно успокоило.       Слуга отворил одну из дверей, и они оказались в комнате с облезлыми обоями и мебелью, которая подходила бы небогатому дворянскому особняку, но не королевскому дворцу.       Посреди комнаты стояла королева. И рядом с ней - девочка лет пяти... может быть семи.       Ален и Филипп замерли. Оба не видели королеву уже шесть лет. Лицо Марии-Антуанетты осунулось, взгляд, прежде легкомысленный и беззаботный, стал острым и проницательным.       - Рада вас видеть, господа, - произнесла она. - Граф, я ожидала вас. Барон... ваш визит неожиданен, но, поверьте, вселяет в меня надежду.       Молодые люди поклонились.       Мария-Антуанетта смотрела на Алена. Взгляд её был полон затаённой боли. Словно что-то в этой женщине изменилось. Изменилось непостижимо и навсегда.       - Государыня, - проговорил Ален дрогнувшим голосом и опустился на колено. - Мы с бароном к вашим услугам.       Филипп тоже преклонил колено перед королевой. Он предпочел бы схватить своего графа, вытолкать того из дворца и бежать ко всем чертям из Парижа, из Франции... Да, Филипп видел, что королева изменилась. Но не желал, чтобы эта, даже изменившаяся, женщина похитила его Алена... слишком слабого и податливого. Он, поднимаясь с колен, устремил на королеву взгляд: по-прежнему почтительный, но в то же время взгляд хищника, который ясно давал понять: теперь свою добычу он ни за что не упустит. Королева в ответ улыбнулась. И её улыбка была странно понимающей. Так улыбаются матери впервые влюбившимся детям-подросткам. Спокойно, чуть устало. Филипп почувствовал себя идиотом. Ален же был в растерянности.       - Я признательна вам, друзья мои, - проговорила между тем Мария-Антуанетта. - И нет, вы не слуги, вы - друзья. Меня и короля теперь окружают только друзья. Или предатели. Слуг больше нет. Время изменилось.       Молодые люди молчали, не зная, что сказать. Слишком неожиданными были слова королевы. Девочка, стоявшая рядом с королевой, испуганно цеплялась за ее платье. Ален улыбнулся девочке - ободряюще, хотя и не понимал - зачем. Филипп тоже улыбнулся - растерянно. Он не понимал, что происходит. Но эта девчушка смотрела на него слишком доверчиво и в то же время испуганно.       - Граф, барон, - проговорила королева, - я знаю, что вы мои верные друзья... Снова повторяю, не слуги, но друзья. Да, вы имеете полное право считать мои слова всего лишь словами, но... Я перейду к делу. Друзья королевской семьи готовят наш побег из Франции. И я знаю, что вы участвуете в этой подготовке. Но для вас граф, - и снова во взгляде королевы, брошенном на Алена, мелькнула нежность, которая как кинжалом ранила Филиппа, - для вас, граф, и для вас, барон, у меня есть особая просьба. Вы видите это дитя?       Ален и Филипп инстинктивно схватили друг друга за руки, словно предчувствуя недоброе.       - Это принцесса Мария-Шарлотта-Августа, моя дочь, - произнесла Мария-Антуанетта. - Мари, - обратилась она к девочке, познакомься с графом де Шарни. И с бароном де Таверне. Они - благородные люди, которым ты можешь довериться.       Маленькая принцесса, вцепившаяся в подол платья матери, смотрела на двух молодых мужчин испуганно и настороженно.       - Дочь моя, это благородные люди, которые будут тебя отныне опекать, - произнесла королева, взяв ребенка за руку и выжидающе глядя на Алена и Филиппа.       - Ваше величество, мы готовы, - Ален не смог избавиться от хрипотцы во внезапно севшем голосе.       Филипп молча поклонился, скрывая свою растерянность.       - Мари, выйди в ту комнату, - королева проговорила эти слова мягко, но в то же время в тоне ее было нечто, не допускающее возражений. - Господа. Я... я лишь прошу вас о своей дочери. Мне хочется, чтобы она спаслась. Тоже спаслась. Я нахожусь уже не в той ситуации, когда могу повелевать, не задумываясь. И я должна сказать то, что я не могу сказать никому кроме вас, граф, - и снова в ее взгляде вспыхнула нежность. - И вас, барон, - взгляд королевы, чуть неуверенный, устремился на Филиппа, который и так уже не понимал, что происходит. - Король и я намерены покинуть Францию. Вместе со своими детьми. Но... я беспокоюсь за девочку. За Мари.       Королева замолчала.       - Эта девочка... Моя дочь... - королева поджала губы. - Все мои дети рождены от короля Франции. Какие бы слухи обо мне ни распространяли. И дети поедут с нами. Так хочет король, мой супруг. Есть только Мари. Она... она не дочь короля. И мой супруг знает это.       Молодые люди стояли как громом поражённые.       - Вы удивлены? Мне казалось, что вы-то можете меня понять, - в голосе королевы зазвучала горечь. - Уж вы-то, граф, точно можете.       Алена как молнией ударило. И тут же его запястье стиснули жесткие пальцы Филиппа.       - Поймите, об этом знаете не только вы. Об этом знает король, но он простил меня. Он принял мою дочь. У неё титул принцессы, но... Есть люди, которые всё знают. Люди из нашего с вами круга. Для которых королевская семья должна быть вне подозрений. Они готовы устроить наш побег, но требуют, чтобы Мари была оставлена. Чтобы она исчезла. Как свидетельство греха, падения королевы. Понимаете?? Нет, они не хотят ее убивать. Но хотят, чтобы её не было с королем и со мной. И... мне больше не к кому обратиться. Вы... граф, барон. Вы сможете спасти мою дочь?       Ален и Филипп ошеломленно переглянулись. Они были готовы к чему угодно, но только не к этому повороту.       - Кто отец дочери? Мы можем узнать? - этот хриплый голос вырвался из груди Филиппа.       Воцарилось молчание. Никогда никто не мог задать этот вопрос королеве. Но слишком многое изменилось.       - Да, вы можете узнать, - Мария-Антуанетта чуть улыбнулась.       И снова молчание.       - Её отец - виконт д'Анси.       Королева Франции смотрела на Алена и Филиппа спокойно и даже чуть насмешливо, словно вопрошая: "И каково же теперь будет ваше решение, господа?"