Пришельцы из сновидений

                                                                        Москва, ноябрь 2015 года       В Шереметьево дул пронизывающий ноябрьский ветер, шёл снег с дождем.       - Продрог? - осведомился Филипп, когда Олег тяжело упал на пассажирское сиденье джипа, стоявшего на парковке. – Это тебе не в Коломбо на пляже валяться.       Филипп крепко сжал руку Олега, которая казалась ледяной.       - Как рейс? – спросил Филипп нарочито спокойно.       - Могло быть и лучше, - буркнул Олег, не глядя на Филиппа. - Что туда, что обратно - всё через задницу.       - Интересно, через чью именно задницу? – с невозмутимым видом осведомился Филипп, заводя мотор.       Олег покосился на любовника.       - Не через мою, не переживай, - устало улыбнулся он. - И... не через женькину.       - А через чью тогда? - Филипп сохранял невозмутимость.       - Через метафизическую.       - О как!       - А ты как думал? Да заводи уже свой бульдозер, поехали! Я, правда, устал как собака! Что до Коломбо, что из Коломбо, всё как-то не так, через...       -... через задницу, ага. Метафизическую. Ты уже сообщил.       - Фил! Или вези меня домой или придуши что ли! Ну затрахал уже ревновать...       - Ещё не затрахал, - процедил Филипп. - И не придушил. А ведь хочется!       Он повернулся к Олегу, притянул к себе, стиснул за плечи. Сидеть так в машине было неудобно. Но Олег не вырывался.       - Ничего у меня с ним не было, - тихо проговорил Олег. - Хотя нет, было. В лоб я его поцеловал. В самолете. И всё.       - Как папочка ребенка, да?       - Ну, вроде того. Он пьяных уебков утихомиривал в салоне. В репу, кстати, получил.       - Да, я в курсе, - бросил Филипп. - Олежка...       - Фил, ну прекрати. В отеле у меня с ним ничего не было. Он не подходил ко мне даже. Смотрел на меня - да. Всё время.       - А ты на него. Вы оба друг на друга смотрели.       - Фил, или мы едем, или ты душишь меня вот прямо сейчас. Либо я вылезаю из этого трактора и иду на автобус.       - Неа. Сначала вот это, - жесткие губы Филиппа впились в губы любовника.       Олег ответил. Такие поцелуи Филиппа - ревнивые, алчные, жестокие - всегда успокаивали Олега, каким бы взвинченным он ни был.       - Если бы... - задумчиво пробормотал Филипп, наконец, выпустив Олега из объятий, - если бы у вас с ним даже что-то и было, я... Ну... все равно ты мой! - выпалил он неожиданно и тут же вдавил в педаль газа.       Олег откинулся на спинку сиденья и прикрыл усталые глаза.       - Твой, - проговорил он. - Я хочу быть и оставаться твоим.       - Но есть одно "но", да? - криво улыбнулся Филипп, выводя автомобиль на трассу.       - Опять ты об этом...       - О нём самом. И о том, что было двести с лишним лет назад.       Олег вздрогнул и промолчал.                                                             ***                                                                               Париж, август 1791 года       Время близилось к полуночи, Париж давно погрузился во мрак. Несмотря на август, с Сены дул холодный ветер. Ален, закутавшийся в плащ, вышел из ничем не примечательного дома на улице Дюбак рядом с Гревской площадью. В этом доме у него была тайная встреча с доверенным слугой Марии-Антуанетты. Эта встреча не принесла Алену никакой радости. Он понимал, что его втягивают в опасное предприятие. Слишком опасное. Но знал, что не имеет права отказаться.       Сейчас ему хотелось одного: поскорее попасть домой, где его ждал Филипп. И где были его жена и ребенок.       На улицах еще попадались запоздалые прохожие, а у дверей кабачков, которых было немало в этом квартале, толпились веселые компании. Ален старался ни на кого не смотреть, ничем не привлекать к себе внимания. В последний год аристократам вообще стало опасно ходить по парижским улицам, тем более в поздний час. И у Алена не было ни малейшего желания оказаться участником уличной потасовки с подвыпившими мастеровыми. Сейчас он не имел права рисковать собой. Потому что не принадлежал себе.       Конечно, было бы куда надёжнее прихватить с собой в этот вечер либо Филиппа, либо Рауля. Но от Алена требовали, чтобы он явился один. И теперь ему предстояло в одиночку возвращаться через беспокойные парижские кварталы. Конечно, он постарался одеться как можно проще (впрочем, с тех пор как Ален покинул Версаль, он и не надевал никаких роскошных нарядов), но походка и осанка выдавали в нем аристократа.       И его-таки заметили.       - А, вон кровопийца идет! - заорал какой-то подвыпивший детина, стоявший в компании дружков. - И не боишься, дворянчик, в одиночку шляться? Ваше время кончилось давным-давно!       Ален никак не реагировал на эти крики. Он продолжал быстро идти по темной улице, освещенной редкими фонарями, надеясь, что этими криками всё и ограничится. Но на всякий случай положил руку на эфес шпаги.       - Эй, стой! Держи его! - послышались сзади голоса и топот ног.       Ален резко остановился. Он понимал, что бежать бессмысленно, да и унизительно. Обнажив шпагу, он повернулся и шагнул навстречу преследователям. Их было четверо, и, судя по раскрасневшимся физиономиям и мутным глазам, все они находились в изрядном подпитии. У одного из них в руке блеснул широкий нож, похожий на нож мясника.       - А ну прочь! - послышалось в темноте, и чья-то тень метнулась в сторону преследователей.       Некто, вооруженный шпагой, пришёл на помощь Алену. Лицо этого человека было закрыто маской. Впрочем, Алену некогда было раздумывать: он нанес удар мужлану, оказавшемуся ближе всего к нему, тогда как незнакомец одним ударом расправился с другим. Но в этот момент детина с ножом, воспользовавшись тем, что Ален отвлекся, полоснул его лезвием по руке. Но тут же повалился на землю: шпага незнакомца пронзила ему горло. Последний из нападавших почёл за благо пуститься наутек, оглашая темную улицу отчаянными воплями.       - Вы ранены? - воскликнул незнакомец.       Услышав этот голос, Ален вздрогнул.       Незнакомец не снимал маску. Но Ален в неярком свете фонаря видел в прорезях маски так хорошо знакомые ему изумрудные глаза.                                                                   ***                                                                                     Москва, ноябрь 2015 года       Женечка захандрил, причём весьма сильно. Вообще-то, он никогда не был склонен к депрессии. Даже полугодовое пребывание в камере СИЗО не смогло ввергнуть его в уныние, наоборот, придавало ему сил и желания бороться, но теперь... Теперь всё вдруг стало казаться ему безнадежным и бессмысленным. Затея податься в бортпроводники, чтобы быть поближе к Олегу, представлялась теперь идиотской и провальной. Правда, Женечка осознавал это с самого начала и решился на эту авантюру от отчаяния, чтобы не чувствовать чудовищной пустоты, заполнившей его жизнь. Нужно было что-то предпринимать, а там, глядишь, кривая выведет куда надо. Но теперь он видел: не выводит кривая. Не выводит. Или, может быть, и выводит, но просто он устал бороться. Пусть даже он мог теперь регулярно видеть Олега. Быть от него на расстоянии всего нескольких шагов. Но всегда на расстоянии.       Да, последний разговор с проклятым Авериным окрылил Женечку, показался ему поистине революционным. Аверин, хоть и скрипел зубами, а взглядом готов был Женечку испепелить, но неожиданно выдал то, что Женечка интерпретировал однозначно: Аверин готов согласиться на присутствие Женечки в их жизни. Если этого захочет Олег. И Женечка был уверен: Олег захочет! Точнее, он уже этого хочет, это же ясно!       И то, как вел себя Олег, когда они оказались в каюте для экипажа, это лишь подтверждало. Но... почему-то Женечку взяла тоска. Беспричинная. За время их пребывания в Коломбо он даже не пытался приблизиться к Олегу. На небольшом пляже при городском отеле Женечка устраивался подальше от Олега, и бортпроводницы взирали на это с удивлением и разочарованием, ибо они ожидали отчаянного флирта между Женечкой и Олегом, чтобы тут же оповестить об этом в мессенджерах всю авиакомпанию и, разумеется, донести эту весть до сведения ревнивого Аверина, который, конечно же, торжественно убьет обоих прямо у трапа по прибытии самолета в Шереметьево. Но ничего не произошло.       На Женечку вдруг накатила апатия. Он и сам не мог понять, почему. Вроде бы всё идет по плану. По его плану! И он уже на финишной прямой! Но отчего-то финиш теперь казался ему на линии горизонта. А линия горизонта, как известно, никогда не приближается. И откуда у него взялись такие мысли? Наверное, Женечка просто устал. Слишком многое на него свалилось за последний год. Да, он понимал, что в своих бедах виноват был сам. Но от этого легче не становилось. Нервы были измотаны до предела. Наверное, если бы рядом был Федька, который всегда был так ему предан… Но даже Федька не выдержал: сбежал к какому-то ди-джею. Нет, Женечка не слишком об этом горевал. Он лишь позволял Федьке любить себя, но сам никогда его не любил. Ну, или любил как любят обычно домашних питомцев. Федька был ему не нужен, хотя именно сейчас... Сейчас, когда ему было так пусто, холодно, одиноко... Сейчас он согласился бы и на Федьку.       У него мелькнула мысль завалиться в гей-клубешник или сауну, снять там кого-нибудь посмазливее, потрахаться, чтобы прийти в чувство. Наверное, да, стоило так поступить. Но это будет суррогат. А в жизни Женечки и без того было полно суррогата и фальши.       Ему ничего не хотелось. И никого. В мыслях был только Олег. А Олег оставался недоступным. Женечке казалось, что он оказался в какой-то яме-ловушке времени. Что он заточен в одном мгновении - мгновении тоски и одиночества - и ему не вырваться из этого заточения никогда. Никогда.       Женечка лежал на кровати. В квартире была мертвая тишина. Женечка застонал, перевернулся на живот, уткнулся в подушку, размахнулся кулаком... Кулак врезался в деревянный подлокотник. Женечка взвизгнул от внезапной боли, в сердцах выругался, сел на кровати, спустил ноги на пол.       Боль как будто вывела его из состояния тоски и оцепенения. Он понимал, что если сейчас снова ляжет, то уже не встанет. Так и будет лежать в черной пустоте с тяжёлым камнем на сердце.       Женечка вскочил с кровати, поспешно напялил на себя то, что попалось под руку (хотя к выбору одежды всегда относился более чем тщательно) и, даже не причесавшись, выскочил в темноту холодного, ненастного ноябрьского вечера.       Женечка понятия не имел, куда идти, да ему было все равно. Он брёл по ярко освещенным улицам, по полутемным переулкам, не обращая внимания ни на кого и ни на чего. Он знал лишь, что должен идти. Идти во что бы то ни стало. Чтобы снова не свалиться в черную яму холодного одиночества. Женечка бежал от собственной пустоты. Бежал от самого себя. Хотя и понимал, что от себя не сбежать, не скрыться. Особенно если ты один.       И очнулся он только тогда, когда обнаружил себя стоящим перед домом, где жил Олег. Жил вместе с Филиппом. В одной квартире с Аней. И их сыном.       Женечка выдохнул, провел холодной рукой по вспотевшему лбу. Мда. Он ведь топал почти целый час пешком, ничего не соображая. И вот вам нате... Получите, распишитесь.       Женечка смотрел на дом с ярко освещенными окнами. Он не знал, какие именно окна принадлежат той самой квартире, где жил Олег. Не знал даже, выходят ли они на эту сторону или нет. Он просто стоял и тупо пялился на многоэтажный дом. Изо окон лился мягкий, уютный свет, а он стоял во дворе, продуваемом ветрами, и не знал, куда идти дальше. И зачем.       Нет, нет, это всё туфта! Надо снова взять себя в руки. Ничто не потеряно, совсем напротив.       Но опять на Женечку накатила тяжелая волна уныния и бессилия. Он прислонился к дереву, не понимая, что делать дальше и куда идти, и просто смотрел на дверь подъезда.       И тут дверь отворилась. Из подъезда вышла Аня Аверина. Она была одна.                                                                   ***                                                                                     Париж, август 1791 года       - Снова вы! - проговорил Ален, прикрыв глаза и качая головой, как будто пытаясь избавиться от наваждения. - Или я схожу с ума?       - Что с вашей рукой? Покажите! - потребовал Эжен и схватил графа за руку.       - Ай! - вскрикнул тот. - Да отпустите же! Это царапина.       - Я живу рядом, пойдемте, вашу рану надо срочно перевязать, - не допускающим возражений тоном произнёс Эжен.       - Нет! - почти с ужасом вскрикнул Ален, отшатываясь.       - Граф, - молодой человек понизил голос. - Я умоляю вас!       Ален снова покачал головой, словно пытаясь уйти от такого знакомого и сладкого морока изумрудных глаз.       - Хотя бы из чувства признательности ко мне, я ведь помог вам справиться с этими громилами! - лже-виконт топнул ногой и капризно вскинул подбородок, как будто по-прежнему находился в сверкающих анфиладах версальского дворца. - Впрочем... как вам будет угодно.       Он состроил обиженную мину, делая вид, что собирается уйти, но оставался на месте.       - Как вы здесь оказались? - пристально глядя на него, спросил Ален. - Только не говорите мне, что случайно!       - Я и не собираюсь этого говорить, - тут же заявил лже-виконт. - Нет, не случайно. Я следил за вами.       - Следили за мной! – нахмурившись, повторил Ален, пытаясь говорить спокойно и даже равнодушно, хотя в голосе чувствовалась предательская дрожь. - Зачем, позвольте спросить?       - Когда-то давно, граф, если вы, конечно, помните, я пообещал вам, что исчезну из вашей жизни навсегда, - изумрудные глаза смотрели на Алена, не отрываясь, через прорези маски. - И я твердо намеревался исполнить это обещание. Каким бы лживым и бесчестным вы меня ни считали. Но это не значит, что я намеревался выпускать вас из виду. Потому что мне хотелось видеть вас!       Лже-виконт выпалил последнюю фразу с пафосом настоящего революционного оратора. Но пафос этот был искренним.       - И... это единственная причина? – Ален уже не пытался скрыть дрожи в голосе.       - Нет, - после паузы признал тот. - Есть ещё одна. Не менее важная.       - Могу я узнать, какая именно?       - Разумеется. Но я не могу говорить об этом здесь, на этой ужасной улице, где шляются пьяные оборванцы!       - Перед которыми вы так любите выступать с зажигательными речами, - не удержался от колкости Ален.       - И которых мои речи приводят в исступление! - с апломбом отпарировал бывший обитатель Версаля. - Пойдёмте же, умоляю вас! Вашу рану нужно хотя бы промыть, чтобы не началось нагноение. И я расскажу вам об опасности, которая вам угрожает. Я живу в четверти часа ходьбы отсюда, пойдемте!       Он схватил графа за здоровую руку, пытаясь тянуть за собой, но тот упорно не шёл.       - Послушайте, - кусая губы, произнёс Ален. - Если вы мечтаете снова уложить меня в свою постель...       - Да, я мечтаю об этом! - выпалил лже-виконт. - И не собираюсь притворяться. Но не буду же укладывать вас в постель силой! Я хочу лишь промыть вашу рану и серьёзно поговорить об очень важных вещах. Или вы боитесь, что не устоите передо мной? - с вызовом посмотрел он на Алена.       - Вы так и не сняли маску, - с усмешкой заметил тот.       - Мое лицо слишком узнаваемо, а огласка сейчас мне ни к чему!       - Сколько же у вас масок? - вздохнул Ален. - Что ж, ведите меня. Гражданин Бертье.                                                             ***                                                                               Москва, ноябрь 2015 года       Увидев Аню, Женечка испуганно метнулся в темноту, прочь от падавшего на него света уличного фонаря. Чёрт, ну почему именно она вышла? Почему??       "А почему бы и нет? - сказал холодный и язвительный внутренний голос. – И, вообще, зачем ты сюда припёрся, сам-то можешь ответить?"       Нет, ответить Женечка не мог. Просто, увидев Аню, он вдруг испытал жгучий стыд, которого не испытывал, наверное, с детства. Или вообще никогда не испытывал, потому что стыд уж точно не относился к числу чувств, обуревавших беспокойную натуру Женечки. Но сейчас ему действительно стало стыдно. За то, что он сделал тогда, в ночном клубе. Пусть даже вовсе не Аня была объектом его атаки. Но всё равно.       И ещё Женечка вдруг подумал, что Анька Аверина, хоть и люто его ненавидела, но никогда никаких подлянок ему не кидала. Он-то ей кидал подлянки, а она нет. Да, ненавидела, презирала, порой открыто конфликтовала, но вела себя прилично. Никогда не подставляла, пакостей не строила.       Женечка глухо выругался, глядя на Аню из-за дерева. Она двигалась по двору в направлении подворотни. Женя кинул тоскливый взгляд на дом с ярко освещенными окнами. Где-то там, в этом доме сейчас Олег. И Филька, чтоб ему... Что они, интересно, делают? Женечке захотелось встать на четвереньки и завыть в голос, как воют собаки на луну. Он, конечно, сдержался.       Налетел холодный, почти ледяной ветер. А Женя был в легкой куртке и без шарфа. Он вдруг почувствовал, что продрог до костей. Надо было уходить. Возвращаться в свою пустую квартиру. Где нет никого. Даже Федьки. Ну, нет и нет.       Женечка с понурым видом поплелся к темной подворотне, в которую только что вошла Аня. "Куда она поперлась-то? В магазин, не иначе, жрачки какой-нибудь прикупить, - равнодушно подумал Женя. - И что, Олег сам что ли не мог выйти? Развалился бы что ли граф сиятельный?" В этот момент Женечку и впрямь охватила злость на Олега. Вышел бы он... Ну и вышел бы, а дальше?       Да хватит уже вести себя как сопля подросткового возраста! Хватить ныть, пора уже...       Женечкин внутренний диалог прервался. Потому что из подворотни раздался отчаянный женский крик.                                                                   ***                                                                                     Париж, август 1791 года       Дверь квартиры гражданина Бертье отворил Тео. Правда, теперь он был уже не в роскошной ливрее, украшенной гербами дома д'Анси, а в обычной холщовой рубашке и скромном жилете. При виде этого слуги Ален нахмурился. Но ничего не сказал. Тео с поклоном впустил хозяина и его гостя в квартиру. Она казалась совсем маленькой, состоявшей из двух небольших комнат, одна из которых была проходной. Старый диван с выцветшей обивкой, дешевые стулья, полка с книгами - томами Вольтера, Дидро, Монтескье... Ни намека на роскошь, обстановка более чем скромная. Настоящее жилье народного трибуна, который думает не о собственном комфорте, а исключительно об общественном благе, посвящая всего себя делу революции.       Признаться, Ален был поражён. Да, он уже свыкся с тем, что лже-виконт умел демонстрировать поистине удивительные метаморфозы, однако не мог себе представить, что привыкший купаться в роскоши молодой хлыщ теперь живет в такой спартанской обстановке.       - Удивлены, граф? - с понимающей улыбкой осведомился Эжен. - Право, не обращайте внимание на этот ужасный интерьер. Это всего лишь... мои парадные комнаты. Здесь гражданин Бертье принимает своих единомышленников и последователей. Но для вас у меня есть совсем другие комнаты.       Виконт нажал на потайную кнопку, скрытую дешевой гравюрой, висевшей на стене с выцветшими обоями. Часть стены с глухим шумом отошла в сторону, открывая проход.       - Добро пожаловать, граф, в мое скромное жилище, двери которого открываются лишь избранным, - лже-виконт мгновенно обрёл аристократические манеры, которые довольно забавно смотрелись в сочетании с его нарочито скромным одеянием простолюдина. - Проходите же, прошу вас!       Ален, чуть помедлив, вошёл. И вновь был ошеломлен. Покои, скрывавшиеся за потайной дверью, были обставлены с роскошью, почти не уступавшей роскоши прежнего версальского дома виконта д'Анси. Стены были обтянуты светло-зелеными шелковыми обоями, на них висели гобелены, изящная мебель была из ценных пород дерева, пол устлан персидским ковром, воздух наполнен тонкими ароматами благовоний...       - Настоящее жилье защитника угнетенных и обездоленных, - с сарказмом заметил граф.       - Перестаньте! - пожал плечами Эжен. - Вы слишком хорошо меня знаете, и я не собираюсь перед вами притворяться.       - Я хорошо вас знаю? Всякий раз, когда я начинаю так думать, мне приходится убеждаться, что я вас совершенно не знаю, - с задумчивой улыбкой произнёс Ален.       Эжен ничего не ответил и молча принялся сбрасывать с себя одежду.       Ален напрягся.       - Что вы делаете? - резко спросил он. - Если вы думаете, что я пришёл сюда, чтобы...       - Я всего-навсего переодеваюсь, - с невозмутимостью ответствовал Эжен. - Не могу же и я дома ходить в этом ужасном тряпье! Надеюсь, вы не ждёте, что я буду выступать перед вами с революционной речью, громящей королевскую власть и аристократов? К тому же, - добавил он, скидывая с себя исподнее белье и представая перед Аленом совершенно обнаженным, - мое тело вы, граф, видели не раз, так что вряд ли будете шокированы. Тем более, что, если мне не изменяет память, мое тело вам всегда нравилось.       Ален замер. Потому что Эжен по-прежнему был прекрасен. Его тело, может быть, утратило прежнюю юношескую хрупкость, но стало гибким, сильным, грациозным. Черты лица, возможно, стали более жесткими, утратив обманчивую мягкость, но это лишь придавало Эжену очарования. Он стоял, глядя на Алена дерзко, с вызовом, и изумрудные глаза-омуты были полны все той же гибельной магии.       Ален не в силах был вымолвить ни слова, чувствуя, как в паху предательски заныло... Он отступил на шаг.       Лже-виконт с удовлетворенным видом рассмеялся. "Ты по-прежнему без ума от меня", - говорил весь его вид.       Он накинул на плечи затканный золотом халат - так, как будто делал Алену величайшее одолжение, прекращая невыносимую для того пытку.       - Что же вы стоите, граф, присаживайтесь, - произнёс он, указывая Алену на роскошный диван.       - Избавьте меня от этих представлений, - тихо произнёс Ален. - Я явился сюда...       - ...не для этого, знаю.       Виконт уселся рядом с графом, пристально глядя на него. Воцарилось молчание. Сердце Алена готово было выпрыгнуть из груди. Рядом с Эженом он всегда терял всякий контроль над своими чувствами, все незыблемое, несокрушимое стремительно расплавлялось, таяло в изумрудных омутах... Что касается самого Эжена, то было совершенно непонятно, что думает он. Его лицо, прежде носившее обманчивую маску невинности и беззащитности, теперь стало совершенно непроницаемым.       - Говорите же, - наконец, вымолвил Ален. - Говорите же, ради чего вы меня позвали. И я пойду домой.       - Сначала я перевяжу вам рану, - на лице Эжена появилась лукавая улыбка. - Рану, о которой и вы, и я совершенно позабыли. Откуда в нас с вами взялась такая забывчивость? Как вы думаете, граф? Ну же, снимайте рубашку!       Ален поджал губы. Чёрт! Ехидный лже-виконт был прав. Рядом друг с другом они стремительно позабыли решительно обо всем.       Нет, Ален не стал снимать с себя рубашку, он лишь закатал порванный рукав. Во взгляде Эжена как будто мелькнуло разочарование. Он достал из шкафа какие-то снадобья, принялся промывать рану, которая действительно оказалась неглубокой и на вид неопасной. Ален сидел неподвижно. Хотя от прикосновений нежных пальцев Эжена по его телу пробегала дрожь. Эжен это чувствовал и все растягивал процедуру, поглаживая руку графа.       - Довольно! - наконец, сказал тот. - Прошу вас, не надо пытаться повторять то, что было...       - Как вам будет угодно, - тут же заявил Эжен, который не испытывал ни капли смущения.       - Благодарю вас за заботу обо мне.       - А я благодарю вас за внимание, которое вы мне оказываете, - язвительно ответствовал искуситель.       - Скажите, наконец, что вы хотели мне сообщить?       Эжен помрачнел. Некоторое время он молча смотрел на графа.       - Сначала я хотел вам сказать то, что вы и так знаете. Я по-прежнему вас люблю. А вы меня?       Ален молчал.       - Вы меня - тоже, - произнёс Эжен утвердительно. - И даже не пытайтесь отрицать!       - Позвольте поблагодарить вас за гостеприимство и заботу, - сухо сказал Ален. - Но, боюсь, мне пора.       - Погодите!       - Ради чего?       - Я хотел сказать, что вам угрожает опасность.       - А кому она сейчас не угрожает? - пожал плечами Ален.       - В Тюильри плетется заговор. Королевскую семью хотят вывезти из Франции. И вас в этот заговор втянули, - произнёс Эжен, глядя прямо в глаза графу.       Тот хранил молчание.       - Об этом заговоре известно не только мне, - продолжал Эжен. - О нем знает и небезызвестный вам Калиостро.       - Этот чёртов проходимец снова мутит воду! - не сдержав досады, воскликнул Ален. - Было бы удивительно, если бы он вдруг остался в стороне!       - Разумеется, он не остался. Более того, он поручил мне сорвать ваш заговор.       - Кому же как ни вам этим заниматься, гражданин Бертье, - язвительно заметил Ален.       - Послушайте, - Эжен взял графа за руку, которую тот не отнял, - послушайте, мне плевать на всё и на всех. Мне безразлично, сумеет ли бежать из Франции эта никчемная королевская семейка, от которой, вульгарно выражаясь, проку столько же, сколько от козлов молока. Мне всё равно, что станет с теми, кто вошёл в этот заговор идиотов, не способных видеть дальше собственного носа. Мне не безразличны лишь вы. Я не хочу, чтобы вы погибли! Потому что я люблю вас!       - Думаю, вы знаете мой ответ, - тихо сказал Ален, по-прежнему позволяя Эжену держать свою руку в своей.       - Ответ? Что-то о дворянском долге и чести, не так ли? - с горечью усмехнулся Эжен. - Перестаньте! Вы же не хуже меня знаете, что король и королева - сущие ничтожества. И что их окружают такие же ничтожества! И все они не стоят того, чтобы ради них рисковать собственной жизнью. Что хорошего вы видели от короля? Он изгнал вас из Версаля - вас, который ни в чем перед ним не провинился, вас, который был предан ему! А королева? Она пыталась заводить с вами шашни, а в конце концов от вас просто отвернулась!       - Всё было совсем не так, и вы это знаете!       - Да, я всё знаю! И я знаю цену всем этим разодетым в пух и прах куклам, которые теперь трясутся от страха, которые хотят спасти свои шкуры, прикрывшись честными и благородными людьми, такими как вы!       - Думаю, о разодетых в пух и прах куклах, честности и благородстве не вам рассуждать, виконт д'Анси, - едко заметил Ален.       - Я лишь называю вещи своими именами, - с жаром заявил тот. - И я хочу вас спасти! Потому что вы этого заслуживаете! Потому что я люблю вас!       - Я ценю это, - глухим голосом проговорил Ален. - Ценю, поверьте. Но...       - ...но тем не менее всё равно готовы подставить свою шею под топор палача!       - Хм! Говорят, некий Гильотен, один из ваших соратников, предложил использовать для обезглавливания некую машину... Полагаю, у меня есть все шансы испробовать ее действие на своей шее.       - Замолчите же! Не смейте так говорить! – в изумрудных глазах как будто блеснули слёзы.       - Как вам будет угодно. Это всё, что вы хотели мне сказать? - Ален вопросительно смотрел на Эжена, щеки которого порозовели, глаза заблестели.       Вновь он любовался им - своим проклятьем, своим наваждением... И ничего не мог с собой поделать.       Внезапно Эжен опустился на колени перед графом, взял его руки и принялся их целовать.       - Уезжайте! – проговорил он, прижимая руку Алена к своей щеке. - Уезжайте, умоляю вас! Здесь вы погибнете, здесь вы обречены, ваш арест - лишь дело времени! Уезжайте! Я... поверьте, я ни на что не претендую. Я ненавижу этого проклятого барона, с которым вы снова вместе... Да-да, я и это знаю! И вот уж кого я с удовольствием отправил бы на эшафот, так это его! Но если он вам так дорог, этот тупой солдафон, этот бешеный роялист, да и черт с ним, пусть живёт! Лишь бы вы были счастливы! Граф... Ален... Я хочу, чтобы вы были живы! Вы всё обо мне знаете, вы можете называть меня низким, подлым, бесчестным, лицемерным, лживым, можете называть меня вором, убийцей - и вы будете правы, тысячу раз правы! Но у меня, такого, какой я есть, тоже есть сердце! И это сердце любит вас! Если и есть во мне что-то хорошее, то это любовь к вам! К вам одному! Я хочу, чтобы вы были со мной, но я и этим готов пожертвовать! Живите хоть с этим проклятым бароном или с тем глупцом де Мореном, которого я однажды едва не отправил на тот свет...       - Что? - вздрогнул Ален. - Что вы сказали?       - Да! - в запальчивости воскликнул Эжен. - Я знаю о вашей связи с де Мореном! И однажды я был готов его отравить за это. Но... в последний момент я понял, что он ничего для вас не значит. И только поэтому он жив до сих пор.       - Господи, - прошептал Ален.       - Что, граф, в тысячный раз убедились, какое я чудовище? Да, чудовище. Но я люблю вас! Люблю! Вот и всё! Единственное, о чём я вас прошу, о чём вас умоляю, это лишь о том, чтобы вы берегли себя! Чтобы вы не приносили себя в жертву никому, особенно этим ничтожествам с королевскими коронами, потому что они не стоят даже пыли на ваших башмаках! Уезжайте!       Ален молча покачал головой. Эжен горько усмехнулся и положил голову ему на колени.       - Я мучаюсь, - пробормотал он. - Когда вы были далёко, мне было легче. А сейчас... сейчас меня сжигает изнутри...       - Меня тоже, - тихо сказал Ален.       Эжен при этих словах вскочил словно подброшенный пружиной и прильнул к губам Алена. Тот попытался было увернуться, но ему это не удалось. А может быть, он и не слишком хотел увернуться. Эжен запечатал его губы поцелуем, его тонкие, но сильные руки обхватили плечи Алена, он повалил его на диван.       - Люблю... Господи, как же я люблю тебя, - выдохнул он.       - Довольно, - прошептал Ален. - Прошу, довольно...       - Нет!       И снова его губы были наглухо запечатаны поцелуем, а руки Эжена уже скользили по его бедрам.       Но Ален с внезапной силой вырвался из объятий Эжена.       - Хватит! - сказал он. - Хватит. Ты обещал, что больше никогда не будешь пытаться...       - Ты же знаешь: я бесчестный и низкий человек, - с болью сказал Эжен. - Не так ли, граф?       - Замолчи!       - Я молчу. Но пообещай мне хотя бы, что не полезешь в этот чёртов заговор!       Ален молчал. Наконец, произнёс:       - Я обещаю, что буду осторожным. Прощай!       Эжен молча покачал головой, но уже не пытался удержать покидающего комнату графа.                                                             ***                                                                                     Москва, ноябрь 2015 года       Услышав женский крик, Женечка остановился как вкопанный. И тут же ринулся в темную подворотню, которая вела из двора в безлюдный переулок. Женечка увидел какого-то амбала, прижимавшего к стене подворотни женщину. Аню. Она отчаянно вырывалась, кричала, амбал же издавал какие-то нечленораздельные звуки.       Женечка растерянно заморгал, а затем с воплем: "Отпусти ее, блядь!" ринулся на амбала. Драться субтильный и хрупкий Женечка никогда толком не умел, справедливо полагая, что его сила состоит в другом, а махать кулаками - удел гопоты и мужланов. Но сейчас он не задумывался о своих жизненных установках, просто налетел на амбала, резко толкнул его и впился зубами ему в руку. Амбал, несмотря на ощутимый толчок, удержался на ногах, заорав от боли в руке, в которую впился Женечка. Он стряхнул Женечку как пылинку и с размаху заехал ему в глаз. Женечка вскрикнул, тут же получив удар ногой в солнечное сплетение, ахнул от боли, скрючился, нелепо взмахнул руками и вцепился ими в амбала, увлекая его за собой на грязный асфальт подворотни. Тот продолжал наносить Женечке удары, но тут сверху получил женским каблуком в шею. Выгнувшись от боли, он получил удар от Женечки под ребро, а Аня остервенело продолжала наносить ему удары ногами. Амбал с хриплым ревом откатился в сторону, поднялся и с матом-перематом попытался бежать. Аня ринулась было вслед за ним, но тут же остановилась, обернулась и бросилась к корчившемуся на земле Женечке.       - Анисимов! - выдохнула она изумленно. – Анисимов? Ты???       Женечка заскулил и выдал нечто нечленораздельное, но, похоже, матерное.       - Ты жив?? - растерянно спросила Аня.       - Нет, умер, - сипло ответствовал Женечка.       Аня, поняв идиотизм своего вопроса, схватила Женечку за плечи.       - Встать можешь?       - Хрен знает, - жалобно сказал Женечка. - Уй, бля, больнооо!       Он схватился за ребро. Но все-таки, скрипя зубами и при поддержке Ани, поднялся на ноги.       - Что этот... хотел? - тяжело дыша, спросил Женечка.       - Я сама не поняла. То ли деньги отнять, то ли... Он обдолбанный был, по глазам видно было. Ты-то как? Идти можешь?       - Ну... могу вроде... Да нормально всё.       - Так... - Аня как будто что-то обдумывала. - Пошли к нам домой. Там осмотрим тебя, решим, что дальше.       - К вам? - Женечка растерянно захлопал глазами. - Но...       - К нам, - повторила Аня. - Пошли.       И вдруг, спохватившись, остановилась и спросила:       - А ты как тут вообще оказался, Анисимов?       Женечка замер. Он хотел было сказать что-то вроде: "Проходил мимо", но вдруг понял, что любая ложь сейчас будет жалкой и в любом случае выдаст его с головой.       - На дом ваш смотрел, - хмуро проговорил он. - Об Олеге думал.       Теперь замерла Аня. На её лице было написано смятение.       - Я пойду, - тихо сказал Женечка. - Сейчас такси возьму, домой поеду.       - Нет! - Аня решительно схватила его за руку. - Пошли к нам. И... ай, я ж тебе даже спасибо не сказала! Жень...       Женечка вздрогнул. Кажется, впервые в жизни Аня обратилась к нему вот так просто: "Жень..."       - Жень, пошли, - повторила Аня. - Сейчас тебя осмотрим.       - Да что там осматривать, - чуть слышно сказал Женечка, но не сопротивлялся, когда Аня потащила его к дому.       В лифте они поднимались молча.       На седьмом этаже Аня позвонила в одной из квартире дверь. И тут же сама открыла дверь своим ключом.       На звонок в прихожую вышел Филипп в домашней майке и трениках.       При виде своей сестры и Анисимова, на физиономии которого уже наливался фингал, а губы были разбиты, Филипп едва не потерял челюсть.       - Аня? - выдохнул он потрясенно. - Это ты его так?..       Из комнаты вышел Олег. И тоже замер.