Проснись

      Дрожь пробивает всё тело, когда Шен заставляет себя разлепить глаза. Мозг соображать отказывается, как и тело — повиноваться. Будто бетонной плитой придавило. Перед глазами плывёт мутная пелена.       — Проснись, — вкрадчиво шепчет кто-то искажённым голосом Аннис.       Его бывшей ученицы здесь быть не должно. Ещё бы, конечно, понять, где это «здесь». Осторожный интерес заставляет сосредоточиться.       Хмурясь, Шен несколько раз моргает. Пелена становится чуть менее мутной, и даже лицо, маячащее перед глазами, становится чётче. Хорошенькое личико Аннис улыбается, но как-то неправильно. Всё в ней кажется неправильным. По вискам и лбу её стекают подсохшие струйки крови. Ею же пропитаны убранные в высокий хвост волосы, так что даже цвет их почти не различим — но он определённо светлее, чем должен быть.       Стараясь уцепиться за детали, Шен отчаянно всматривается в картину перед глазами. Мысли, поначалу тяжёлые, неподвижные, начинают шевелиться. Возникают первые вопросы.       Где он?       Что с ним?       Почему здесь Аннис?       Что с ней не так?       И где… где Муан?! Почему он не ощущает их связь?!       Шен подскакивает, — точнее, пытается, но тело упорно отказывается слушаться. Заботливые руки ученицы придерживают за плечи, помогают сесть. А потом эти самые руки сжимаются с такой силой, что кости хрустят и, кажется, ломаются. С силой, которой в руках Аннис никогда не было.       Боль отрезвляет. Вид перед глазами становится чуточку чётче. И от него у Шена кровь стынет в жилах.       Улыбающаяся голова Аннис сидит вовсе не на хрупких девичьих плечиках. Она смотрится чужеродно на широких, явно мужских плечах. Ещё больше пугает нить, опоясывающая шею, соединяющая голову и тело воедино. На месте стыка светлой кожи Аннис и загорелой — другого тела, расползаются отвратительные тёмные трупные пятна, а из отверстий, через которые проходит нить, сочится зловонная жижа.       Тошнота подкатывает к горлу, Шен содрогается от спазма, но пошевелиться всё ещё не может. С трудом поборов этот приступ, он пытается отодвинуться, перестать дышать, закрыть глаза — но картинка не пропадает, сколько ни жмурься.       — Учитель, — нежным голоском зовёт «Аннис», и встряхивает за плечи. Против воли глаза распахиваются, чтобы увидеть ещё больше деталей. — Не отворачивайтесь от меня, учитель!       Девчачий голос искажается, и в нём теперь отчётливо проскальзывают нотки Ала. Но уцепиться за эту мысль тяжело, потому что всё внимание сосредотачивается на глазах этой… твари — назвать её именем ученицы язык не повернётся.       Голова Аннис продолжает смотреть на него — разными глазами. Один — зелёный, того самого оттенка, который ни с чем не спутаешь, и смотрит он строго, недоверчиво, точно так, как хозяин этих зелёных глаз последний раз смотрел на «проклятого старейшину». Холодок пробегается по спине, сковывает конечности, и Шен невольно стучит зубами.       А потом мозг заторможенно доносит и остальную информацию. Другой глаз вовсе не зелёный глаз Шиана. Второй глаз синий, и он умудряется смотреть обеспокоенно, участливо. Вглядываясь в насыщенно-синюю радужку, с ультрамариновыми и лазурными прожилками, Шен ощущает острую необходимость закричать. Крика не выходит, но получается стон — болезненный, отчаянный, хриплый.       Картина вновь расплывается перед глазами, но в этот раз не от неспособности сосредоточиться. По щекам бегут горячие дорожки, в горле стынут всхлипы, и тело сотрясается в новой волне дрожи. Голос по-прежнему отказывается прорезаться, и у Шена только и есть, что возможность думать. Лучше бы её не было, конечно, смутно догадывается он, когда до сознания неумолимо добирается осознание, что что-то пошло катастрофически не так. Всё вокруг неправильное, а особенно неправильно то существо, что сидит перед ним, кривит губы, смотрит глазами брата и…       Мысль обрывается, мозг отказывается её додумывать. Где-то на периферии мелькает мысль, что случилось что-то непоправимое, и сколько ни отказывайся верить, исправить ничего не получится.       — Ше-е-ен, — тянет тварь, приближаясь непозволительно близко. Обдаёт кожу своим вонючим дыханием и хохочет мерзко, заметив отвращение, проступившее в чужих чертах. — Что же ты морщишься? Мы ведь дорогие тебе люди. Неужели ты совсем не рад нас видеть?       В этот раз тошнота побеждает слабость, и Шен едва успевает наклониться в сторону, исторгая из себя нечто… столь же отвратительное, как и тварь, что с любопытством за ним наблюдает. Шен чувствует во рту привкус чего-то холодного и склизкого, отрешённо вглядывается в розовато-красные куски… плоти? От осознания дурнота накатывает с новой силой, спазм сжимает желудок, и Шена снова выворачивает новой порцией мяса. Почему-то не возникает сомнений в том, чья плоть оказалась в его животе. В подтверждение тварь ухмыляется плотоядно, наклоняется к уху и уже совсем другим — дорогим, любимым, самым приятным — голосом бормочет, будто смущённо:       — Ну что же ты делаешь… ведь так мы были бы всегда вместе! Я всегда был бы с тобой… Ты что, совсем не хочешь меня?       От слов этой дряни трясёт, ужас накатывает волнами и сковывает тело. Мозг не сразу соображает, что говорит вовсе не… не владелец синего глаза. А когда существо задевает мертвенно-холодными губами щёку и тут же, воодушевившись, прижимается ими к шее, оставляя на коже следы то ли крови, то ли чего похуже, Шен отчаянно мечтает отключиться. Проснуться.       Точно, это не может быть настоящим. В реальности такое невозможно. В реальности невозможно собрать чудовище Франкенштейна, которое будет так настойчиво мучить его. В реальности все они живы, в порядке. В реальности плоти… Муана в его желудке быть не может. Ведь не может же?!       Так почему не выходит очнуться? Почему не получается?       Шен отчаянно сжимает руки, впиваясь ногтями в кожу до крови, дёргается в сторону от влажного прикосновения — эта тварь что, лизнула его? Желание проснуться столь сильно, что Шен уже не думает, что делает. Он вспоминает старые способы прийти в чувства, способы, которые обещал себе забыть. Но сейчас думать, напоминать себе, что несёт теперь ответственность за чувства двоих, что должен беречь себя и своё тело, не выходит. В голове бьётся одна отчаянная мысль: проснуться-проснуться-проснуться-проснуться!       Но боль уже не помогает. Выступающая кровь только привлекает внимание твари, и она, мерзко посмеиваясь, проходится языком по залитым алым предплечьям. Причмокивает удовлетворённо, облизывается неестественно-длинным языком, и подмигивает синим глазом.       — Поделиться с нами справедливо, — замечает существо, наклоняясь ближе. Хватает за подбородок, не позволяя отстраниться, и только теперь Шен видит на чужом запястье знакомые царапины. Те самые, что оставил Алу в беспамятстве. — Делиться можно. Сбежать я не разрешал.       И хоть этот холодный голос звучит очень похоже на Шиана, сама формулировка слегка отрезвляет, напоминает. Кто же ещё мог бы додуматься до такого?       Знание не то чтобы успокаивает… но слегка встряхивает. Шен прекращает терзать свою кожу и смотрит на скалящуюся тварь с яростью, не пряча эмоций. Даже если он понимает, что именно этого ублюдок и добивается, Шен чувствует, что, если не выпустит свои чувства, если не выплеснет ярость, то просто взорвётся.       Поэтому он рычит со всей злостью и выбрасывает руку, почти не замечая, что силы вдруг вернулись. Пальцы сжимают измазанную мерзкой жижей шею, а тварь на это только хохочет громче. Ярость ослепляет, выжигает все мысли, и к одной руке присоединяется вторая, и душить эту гниду так гораздо удобнее. Даже хохот обрывается, а разноцветные глаза закатываются. Шен отпускать не спешит. Сжимает отчаянно чужую шею скользкими пальцами, сколько может, и даже когда силы совсем покидают его, валится на землю рядом с неподвижным телом, но шею не отпускает, готовый снова сжать.       Он прикрывает глаза, стараясь отдышаться. Даже воздух как будто становится чище. Хочется верить, что наконец-то, впервые победа осталась за ним. Наконец-то он выдворил этого чокнутого ублюдка из своего сна сам. Так хочется, но Шен достаточно натерпелся, чтобы не обманываться.       И вновь он с трудом разлепляет глаза. Вновь моргает часто, прогоняя мутную пелену. Вновь всматривается в маячащее перед глазами лицо.       Но в этот раз вопль отчаяния и ужаса всё-таки вырывается из груди, срываясь на вой. В этот раз перед его глазами не искажённое изменениями лицо Аннис, не ухмыляющаяся рожа очередного тела Админа. Перед его глазами — белое лицо, обрамлённое белыми волосами. Под его руками — покрытая синяками, сломанная шея.       Рядом с Шеном лежит бездыханное тело Муана.