Проснись

      Муан спит, когда это начинается.       Сердце затихает, стучит медленно, гулко. По коже ползёт холодок, от которого даже пошевелиться трудно. Беспокойство, лёгкое лишь поначалу, вытесняет все прочие эмоции, усиливаясь и давя всё сильнее. Холодок обращается леденящим ужасом, от которого нет спасения. Сквозь сон мечник обнимает тёплое тело рядом с собой крепче, неосознанно стремясь защитить, как делал и будет делать всегда. Но неприятное чувство никуда не уходит.       С большим трудом Муану удаётся проснуться. Руки начинают мелко трястись, и спросонья далеко не сразу он понимает, что дело отнюдь не в нём. Это не его руки так сильно дрожат — это Шена колотит озноб. Он бледный, как никогда, на лбу его блестят крупные капли холодного пота. Он хмурится, будто непонимающе, и на тихий зов не откликается.       Толком не отойдя от недавнего сна — обычного, без сновидений, — Муан осторожно касается плеча Шена. Вновь зовёт тихо по имени, но проклятый старейшина ожидаемо не реагирует. Тогда мечник сжимает уже оба его плеча и аккуратно встряхивает. В ответ Шен только хмурится сильнее, ёжится, но просыпаться всё ещё не спешит. Только лицо его приобретает совсем уж нездоровый, сероватый оттенок, а страх, передающийся по связи, усиливается. Муан, чувствуя лишь отголосок, уже готов сойти с ума. А что же тогда испытывает сам Шен?       — Да проснись ты! — восклицает мечник, снова встряхивая его за плечи. Но тут же замирает, стоит только мелькнуть на чужом лице выражению боли. Хватку он ослабляет, но ничего не меняется, только чужие брови хмурятся ещё сильнее, а губы искажает гримаса. — Шен, пожалуйста, просыпайся… это всего лишь кошмар. Это не по-настоящему, просыпайся…       Муан обтирает лоб проклятого старейшины своим рукавом, гладит прохладной рукой по щеке, отмечая, что, несмотря на бледность, Шен весь горит, как от лихорадки. Его продолжает мелко трясти, и можно было бы подумать, что он болен, если бы не всепоглощающий ужас, от которого прерывается дыхание и мёрзнут пальцы. Волосы его, собранные на ночь в не слишком тугую косу, частично растрепались, несколько прядей прилипли к взмокшей шее, и Муан спешит убрать их, догадываясь, что во сне, тем более таком, любое неудобство усилится и превратится воспалённым сознанием в очередную опасность.       Осмотревшись, мечник замечает на столике в паре метров от постели кувшин с водой. Муан поднимается, чтобы забрать его и сделать компресс — вода, должно быть, уже тёплая, но это лучше, чем ничего. Он успевает взять кувшин и окинуть взглядом остальную комнату в надежде найти полотенце или чистую тряпку, когда его слуха настигает стон. Тихий, почти не слышный, но очень пугающий. Едва подавив порыв бросить свою ношу, он быстрым шагом возвращается к кровати, ставит кувшин на ближайшую тумбу, а сам усаживается на постели, отчаянно всматриваясь в уже зеленеющее любимое лицо. На нём теперь читается не только ужас на грани паники, но ещё и недоумение. Что бы он ни видел в своём кошмаре, это очень удивило его. Но и страх никуда не делся.       Муан решительно протягивает руки, чтобы снова встряхнуть Шена за плечи, в этот раз уже не церемонясь: с последствиями он разберётся, главное сейчас — разбудить, оборвать этот кошмар, вырвать из цепких лап ужаса. Но сделать мечник ничего не успевает. Заметив, как тело Шена характерно содрогается, Муан едва успевает перевернуть его на бок, к самому краю кровати. Проклятый старейшина содрогается ещё раз, и его рвёт. Раз за разом его выворачивает, и даже когда исторгать из себя остаётся нечего, в ход идёт желудочный сок. В комнате разливается кислый запах, и, по-хорошему, нужно открыть окно — свежий воздух явно будет более полезен, чем эта вонь, но Муан боится отойти хоть на шаг. Даже после такого испытания для организма Шен не просыпается, дышит теперь уже поверхностно, и ресницы его дрожат, будто он силится открыть глаза, но никак не получается.       Когда Шен окончательно затихает, мечник без раздумий отрывает рукав нижней рубахи, а потом разделяет его ещё на две части. Очень кстати оказывается принесённая вода: намочив ткань, Муан вытирает губы проклятого старейшины одним куском. Другой устраивает на горячем лбу, убрав с него прилипшие пряди чёрных волос.       — Шен, пожалуйста, — вновь зовёт, расправляя слишком быстро теплеющую ткань. — Послушай меня, мой хороший, это только кажется, это не по-настоящему, тебе нужно проснуться… Ну же, открывай глаза, и увидишь, что всё в порядке, ты в безопасности, я рядом, ты только просыпайся…       Он старается говорить тихо и ласково, и кажется, это даже помогает. Шен затихает, даже дрожит, кажется, уже не так сильно. Муан решается вновь отойти, чтобы всё-таки распахнуть ставни. Свежий воздух тут же врывается в комнату, разгоняет духоту, и мечник медлит мгновение у окна, глубоко вдыхая. Мысли чуть проясняются, и мечник думает, что стоит кликнуть прислугу, чтобы привели лекаря — кажется, Шен отравился, — но вдруг застывает в ужасе. Предплечья его пронзает острая боль, уже знакомая. Все разумные идеи тут же вылетают из головы, остаётся только одна, навязчивая: вернуться к своему проклятому старейшине и не отходить больше ни на шаг, потому что он опять, опять это делает!       Пальцы Шена, всё ещё дрожащие, царапают кожу остервенело, почти рвут, впиваются до крови. Муану приходится отгородиться от связи, чтобы не отвлекаться. Он хватает чужие запястья, разводит в стороны, мешая ранить себя, вглядывается в искажённое — снова одним только чистейшим ужасом — лицо. Пальцы скользят из-за сочащейся из чужих ран крови, и держать его очень трудно. Так и не проснувшись, Шен вырывается из его захвата, и спасибо, что не отбивается, иначе остановить его было бы ещё труднее.       Почти задыхаясь, Муан не уверен, чей ужас сейчас сильнее: Шена, застрявшего в плену кошмара, или его — видеть любимого человека в таком состоянии по-настоящему страшно. И больно. Не столько физически, сколько морально, от одной только мысли, что сам он ничем помочь не может, совсем бесполезный, ни на что не годный… не может даже защитить.       Но предаваться самобичеванию не время, и мечник заставляет себя сосредоточиться на том, чтобы хотя бы не дать Шену навредить себе ещё сильнее. Ему… не впервой. И от этого осознания на душе ещё гаже.       Прижав одну его руку к постели коленом, вторую Муан зажимает под мышкой. Неловко оторвав и второй рукав, он оборачивает ткань вокруг израненного предплечья, стремясь хотя бы остановить кровь. Обработает он всё потом, сейчас важнее Шена угомонить. Закрепив, насколько это возможно, повязку, Муан, ни на секунду не теряя бдительности, опускает чужое запястье на постель и прижимает ладонь вторым коленом. Действовать приходится очень аккуратно, чтобы не передавить, дать крови остановиться, но и не отпустить, иначе его старания пойдут насмарку.       — Обещаю, что ничего не буду говорить, — вновь подаёт голос мечник, разглядывая бледное нахмуренное лицо. — Проснись, Шен. Я не буду спрашивать, что это было, не буду ругаться, просто… просыпайся, пожалуйста?       Замотать вторую руку он не успевает. Едва притихший проклятый старейшина вдруг дёргается всем телом, освобождаясь и едва не сбрасывая Муана с постели. Но руки его в этот раз тянутся не друг к другу, чтобы продолжать царапать. Резким движением он выбрасывает ладонь с растопыренными пальцами вперёд, и Муан только чудом успевает выставить руку перед собой. Не сделай он этого, измазанная в крови ладонь вцепилась бы в его шею. А хватка у Шена крепкая — одной рукой он сдавил предплечье мечника до боли. Тот пытается вырваться, но ничего не выходит, только вторая ладонь обхватывает его руку, как если бы Шен пытался задушить его. Будь под его пальцами Муанова шея — точно бы свернул.       Ситуация приобретает совсем уж нехороший оборот. Всё ещё захваченный кошмаром проклятый старейшина совершенно себя не контролирует, и силу не сдерживает. Ничего удивительного в том, что в какой-то момент Муан слышит хруст, и предплечье его прошивает болью — в этот раз уж точно его собственной. Прежде ему не доводилось ломать конечности, но он уже догадывается, что хрустнула именно его кость. Но даже эта боль меркнет перед той паникой, которая охватывает его сердце. Шен всё ещё не просыпается, он опасен для себя и всех вокруг, и Муан понятия не имеет, что ему делать. И ведь ещё вечером всё было нормально! В прошлый раз, когда проклятый старейшина ранил себя, он едва не умер, чудом спасся, и целую неделю пробыл в забытьи. Но сейчас ведь ничего подобного не было! Вечером Шен сам предложил лечь в одной постели (ох, сколько смущающих вещей успел обдумать Муан), позволил обнять себя, улыбался, смеялся, даже пытался щекотать…       Так почему сейчас происходит это?!       Хватка Шена вдруг ослабевает. Мечник поспешно отнимает пострадавшую руку, поворачивается боком, чтобы не было видно, что он пострадал. Лелея надежду, что проклятый старейшина всё-таки проснулся, он осторожно наклоняется ближе, вглядываясь во всё ещё смертельно-бледное лицо. Но веки Шена по-прежнему плотно смежены, дышит он так же неровно, и дрожь никуда не делась. Только невыносимый ужас вдруг сменяется новой эмоцией, куда более страшной — отчаянием. Таким глубоким, что даже вдохнуть не получается. Оно затапливает постепенно, сжирает все остальные эмоции, вытесняет даже собственные чувства Муана.       Лицо Шена искажается знакомо — и от знания этого хочется взвыть. Беспросветный ужас, такой знакомый, лёгкая отрешённость, будто ничего в мире больше не важно и важно не будет. Такое лицо было у Шена, когда он думал, что Муан умер. Такое лицо у него было, когда проклятый старейшина чертил на земле печать, стирающую душу. Когда отчаялся настолько, что не видел больше смысла жить, потерянный, одинокий…       С губ Шена наконец срывается новый звук — крик, такой пронзительный, что даже у самого чёрствого человека кровь застыла бы в жилах.       — Шен, нет!! — восклицает мечник, вновь хватаясь за чужое плечо здоровой рукой, трясёт в этот раз сильно, не размениваясь на полумеры. Нет, сейчас не до осторожности, потому что он догадывается, чем чревато такое состояние. — Немедленно просыпайся! Ничего этого нет! Это нереально! Я жив! Жив! Шен, открой глаза сейчас же! Не смей, не смей делать то, о чём думаешь!       Где-то позади скрипит дверь — должно быть, стража, привлечённая криками, решила узнать, что здесь происходит. Муан, кажется, кричит убираться прочь, он не уверен. Всё его внимание, весь его мир сейчас сужается до одной маленькой точки. До одного невероятного человека, который сейчас жмурится так, словно потерял всё самое важное в своей жизни. По связи от него передаётся такая невыносимая боль, что хочется лечь и подохнуть.       И ничего удивительного в том, что руки Шена вновь тянутся к шее, но уже его собственной. Пальцы вновь царапают кожу, впиваются в неё, будто он выбрал самый болезненный и долгий способ самоубийства. Муан не может смотреть на это, сердце его разрывается от страха и боли, от чужого отчаяния и собственной безнадёжной тоски, потому что он не знает, не знает, что делать, как помочь, как вытащить любимого человека из этого состояния.       — Шен, — умоляет мечник, отрывая его дрожащие руки от шеи.       Сломанная рука не слушается, и Муан догадывается, что если продолжит удерживать его, станет ещё хуже. Но собственное благополучие сейчас настолько неважно, что он и не думает прекращать. Что его боль, когда Шен так страдает? Такая ерунда, в самом деле. Мечник не против отдать всю руку за то, чтобы его проклятый старейшина сейчас очнулся, пришёл в себя, успокоился, увидел, что ничего ужасного на самом деле не было… Чтобы всё это закончилось как можно скорее, пока Шен ещё не успел серьёзно навредить себе.       — Что происходит?       Вопрос звучит так внезапно, что Муан всем телом вздрагивает. Поглощённый попытками остановить Шена — что получается с переменным успехом — он даже не заметил, что в комнате появился кто-то ещё.       Ю Си стоит чуть в стороне, осматривает их хмуро, но пока не решается вмешаться. В другой ситуации мечник бы, наверное, разозлился, огрызнулся. Но сейчас он может только бояться. Страх за Шена — единственное, что движет им. Этот же страх подсказывает, что Ю Си не выгодно, чтобы с Шеном что-то случилось. Они с императором ещё не получили ту помощь, на которую рассчитывали, и сейчас командующий должен сделать всё, чтобы помочь ему прийти в себя, верно?       — Я не знаю… — голос Муана дребезжит, и он не уверен даже, понял ли его Ю Си. — Это кошмар, но он не может проснуться, а я не могу его разбудить. Он увидел в этом кошмаре что-то, и теперь пытается… пытается…       Впрочем, объяснять не требуется. Командующему не составляет труда разглядеть пятна и разводы крови, оросившие, кажется, всё вокруг. В крови руки Муана, руки и шея Шена, одежда обоих, постель вокруг них — всё, до чего дотягивается взгляд. И проклятый старейшина всё ещё пытается царапать шею, оставляя всё новые и новые следы.       — Я не понимаю, почему это происходит, — признаётся мечник, бросая на Ю Си отчаянный взгляд. — Помоги мне. Хотя бы… удержать его.       Командующий смотрит в ответ нечитаемым взглядом, и Муана эти лишённые эмоций глаза бесят как никогда. Почему он стоит, почему ничего не делает? Зачем так вился вокруг Шена, если теперь смеет медлить? Быстрее, демонов ты придурок, быстрее!       Но спустя мгновение Ю Си всё-таки подходит ближе, огибая лужу на полу. Только вместо того, чтобы помочь Муану удерживать руки Шена подальше от шеи, он поднимает кувшин и опрокидывает его прямо на проклятого старейшину. Действие столь возмутительное, что мечник даже не находит, что сказать, и смотрит одурело на по-прежнему спокойного командующего. Только в глазах того теперь теплится некая эмоция, которую, иди речь о нормальном человеке, можно было бы принять за беспокойство.       Возмутиться мечник всё-таки не успевает. Шен в его руках шевелится — осторожно, не пытаясь вырваться, а будто не понимая, что вообще происходит. Он жмурится, но после его глаза всё-таки раскрываются. С волос стекает вода, мокрые ресницы трепещут, и во взгляде пока ещё нет осознанности, но он, по крайней мере, уже не пытается себе навредить, и это уже кажется столь многим, что и просить больше не о чем.       — Шен, — зовёт Муан, всё ещё не веря, что всё закончилось.       Проклятый старейшина моргает, капля воды срывается с его ресниц, катится по лицу, будто слеза, когда он недоверчиво смотрит на своего мечника. Он замирает, даже дыхание задерживает, боясь отвести взгляд или пошевелиться, будто боится, что, сделай он это, иллюзия развеется, и он вернётся в свой кошмар.       — Шен, — Муан заставляет себя улыбнуться и сам протягивает руку.       Вместо того, чтобы податься ближе, или хотя бы просто принять ласку, проклятый старейшина шарахается в сторону, и смотрит на мечника уже с явным испугом. Взгляд его мечется, то поднимаясь к наполненным тоской и беспокойством глазам, то опускаясь к шее, на которой заполошно бьётся жилка. Словно он не верит в то, что видит.       Испуганный как никогда дикий зверёк.       — Я здесь, — мягко произносит Муан. Он снова тянет руку, но в этот раз не спешит, замирает так, давая Шену осмыслить происходящее.       Тот моргает ещё несколько раз, дрожит как осиновый лист. Опускает испуганный взгляд на протянутую ладонь, и в глазах его вспыхивает ещё ярче недоверие. Будто до конца не осознавая реальность происходящего, он быстро вытягивает руку, чтобы тыкнуть пальцем в чужую ладонь — тёплую и чуть влажную от крови. Ощутив живую плоть, он уже смелее ведёт пальцами дальше по запястью к голому плечу, с него переходит на ключицу, но, добравшись до шеи, тут же дёргается назад. Глаза его большие и испуганные, на мокром месте, когда он снова поднимает взгляд и смотрит в синие глаза.       — Ты жив, — едва слышно шепчет, всё ещё неверяще. Муан слабо улыбается и кивает. — Правда?       — Я в порядке, — заверяет мечник, приближаясь совсем чуть-чуть. — Шен, всё хорошо. Это был кошмар, и он закончился. Клянусь, я не вру, всё действительно хорошо.       Проклятый старейшина будто слегка оттаивает. Чуть расслабляет напряжённые до предела плечи, осматривает их обоих, отмечая свои раны и количество крови, замечает всё-таки неестественно выгнутую руку Муана. Снова хмурится, кажется, начиная догадываться, но раньше, чем он успевает задать вопрос, Ю Си снова подаёт голос:       — Если здесь всё в порядке, то я пойду. Пришлю лекаря, — говорит он равнодушно, но его уход кажется весьма… своевременным, почти тактичным. Да и помощь лекаря сейчас была бы очень кстати: у одного распороты предплечья и расцарапана до крови шея, у другого рука сломана. Муан даже бросает на него благодарный взгляд.       Когда командующий уходит, Шен вновь хмурится — он-то чужого присутствия вообще не заметил. Он как раз собирается спросить о руке, когда мечник подползает ближе и приглашающе хлопает по своей груди. Проклятый старейшина медлит, всё ещё не веря, что всё закончилось, но решает всё-таки довериться. Он прислоняется грудью к тёплому телу, утыкается лицом в плечо здоровой руки, и тихонечко выдыхает. Муан обнимает его, прижимая ближе к себе, и кладёт подбородок на чужую макушку.       — Я мокрый, — вяло протестует Шен, но мечник только сильнее его обнимает.       — Ну и что? Велика беда, пара капель воды, — фыркает он.       Они сидят в тишине ещё несколько минут. Проклятый старейшина успевает достаточно успокоиться, чтобы перестать дрожать, и смещает голову, чтобы удобнее было слушать чужое сердцебиение. Муан не мешает ему копошиться, устраиваясь удобнее, и ничего не говорит, догадываясь, что Шен сейчас не жаждет вспоминать то, что увидел. Да и много ума не надо, чтобы примерно догадаться.       — Не спросишь? — всё-таки бормочет проклятый старейшина.       — А надо? — мечник чмокает его в висок, стараясь показать, что он останется рядом несмотря ни на что. Что бы это ни было — оно не отпугнёт его.       — Не знаю. Я… я ведь опять сделал это, — слегка отстранившись, Шен кивает на свои руки. Повязка сбилась, но раны уже начали затягиваться, и кровь из ран больше не течёт. — Ты злишься?       — Нет, — решительно отвечает Муан. — Я расстроен, что с тобой это случилось, но я не злюсь на тебя.       — Я хотел проснуться. Я понимал, что это не по-настоящему, то, что я видел. Но это знание ничем мне не помогало, и я пытался… через боль… заставить себя очнуться. Но ничего не получилось. А потом…       Голос его обрывается, и Шена вновь сотрясает дрожь. Он пытается отодвинуться, вырваться, но мечник не позволяет. Почему-то он уверен, что отпустить его сейчас будет ошибкой.       — Это был Админ. Он… я даже не знаю, как это объяснить. Мне снилось, будто он собрал себе тело из… из тел моих знакомых. У него была голова Аннис, тело Ала, и глаза… один Шиана, не знаю, почему он выбрал именно его. А второй… — проклятый старейшина съёживается и жмурится испуганно. Даже вспоминать ему больно и страшно, но Муан не смеет его прервать. Что-то ему подсказывает, что Шен не позволит ему себя поцеловать, чтобы увидеть. Поэтому стоит быть благодарным хотя бы за рассказ. — Твой. И я не чувствовал нашей связи. Это было так жутко… даже если я знал, что это неправда, мне было очень страшно. И я очень сильно хотел проснуться. А он начал насмехаться, и я… я схватил его за шею, думал задушить, я был так зол! Даже не думал, что делаю. Когда он затих, я думал, что теперь-то вырвусь, очнусь, но когда я открыл глаза… я увидел тебя. Я… думал, что убил тебя. Я видел твоё тело… — голос его срывается, и он начинает дрожать ещё сильнее. Мечник тут же тянется сломанной рукой в сторону, чтобы подтянуть ближе сухое одеяло и укрыть их обоих. Он знает, что дело не в холоде, но чувствует необходимость сделать хоть что-то. И раз уж обнять Шена полноценно, обеими руками, он сейчас не может, он обойдётся тем, что доступно. — Я душил Админа, но потом оказалось, что душил тебя, и это было в сотни раз хуже. Потому что было похоже на правду.       — На наше счастье, у меня хорошая реакция, — неловко шутит Муан. Шен не смеётся, но всё-таки немного расслабляется.       — А сейчас… я ведь не сплю, да? — спрашивает неуверенно. — Связь я чувствую. Руку тебе сломал… прости. Я снова принёс тебе столько проблем.       — Шен, перестань так говорить. Мне даже не больно. А скоро придёт лекарь, и всё будет в порядке.       — Не ври, я же чувствую.       — Знание, что теперь всё хорошо, и ты в порядке, притупляет любую боль, — Муан искренне улыбается. — Это не твоя вина, Шен. Понимаешь? Ты защищался, это самая логичная и правильная реакция. Я рад, что тебе хватило сил противостоять ему, пусть даже во сне. Но это значит, что и в реальности ты сможешь наподдать ему. А уж я помогу, и тогда мы точно уничтожим этого подонка, так что он больше никогда не сможет пробраться в твои сны.       Ничего не ответив, проклятый старейшина только рвано выдыхает и снова утыкается лицом в его плечо. Мечник чувствует по связи, что пока ему не удалось убедить и успокоить его полностью, но начало положено.       — Давай раны обработаю? — предлагает Муан. Шен мотает головой. — Шен.       — Затянутся и так. И ты сам сказал, что скоро придёт лекарь. Не беспокой свою руку. И, кстати… — проклятый старейшина вдруг чмокает Муана в голое плечо. Тот ощущает, что смятение Шена слегка разбавляется ноткой веселья. — Ты что, оторвал рукава для меня?       — Ну да. Нужно было вытереть тебе губы и замотать раны, а рядом ничего подходящего больше не было. А что?       В этот раз проклятый старейшина позволяет себе тихий смешок. Он поднимает голову, наконец-то заглядывая Муану в глаза. В чёрных омутах вспыхивают так любимые мечником золотые сполохи, и он невольно улыбается широко — потому что невозможно смотреть на любимого человека и не чувствовать счастья.       К обоюдному сожалению двух старейшин, их уединение прерывает примчавшийся по указанию командующего контрольным бюро лекарь. Он низко кланяется сидящим на кровати людям — и даже никак не комментирует их положение.       — Я тебе потом расскажу, — шепчет Шен. Затем подмигивает заговорщицки и поспешно отодвигается. — Ему помогите, у него рука сломана!       Лекарь — убелённый сединой, но ещё вполне крепкий мужчина, — послушно кивает и подходит к мечнику. Тот собирается возразить, но всё-таки сдаётся под упрямым взглядом любимых чёрных глаз и обезоруживающей улыбкой. Он сделает всё, как хочет Шен. Лишь бы он улыбался так же.