Золотой гребешок

На опушке леса, в большом деревянном доме, жили-были вечный ворчун, в чёрное облачённый, ответственностью оплетённый — кот-Северус, старенький, рассказы любящий изливать, сладкое поедать, да ласковыми словами раскидываться — дрозд-Альбус, и маленький мечтатель, непослушный юнец, да любопытный больно — петушок-золотой-мальчик-гребешок-Гарри. Сколько годочков ему было, столько и жил с названными папенькой и дедушкой, прячась от стаи хищной. Очень уж ценны были пёрышки его: золотые, рубиновые, малахитовые. Всяк, кто увидит, хотели отщипнуть. Для красоты или же продать дорого. Потому и приходилось сидеть дома, мира вокруг не видя, чтобы никто не польстился, да украсть не попытался. А как любопытному на месте усидеть? Как искушению не поддаться? Не увидеть мир прекрасный? Невозможно. Не дано. Не для сердца юного, свободы жаждущего. Старенький дрозд лишь масло подливал в пламя яркое. Заслушивался юный мальчик-петушок, заслушивался рассказами красочными, включал воображение своё и жаждал приключения найти. — Ох, угомонился бы ты, старый горлодёр, — одёргивал раз от раза, Северус, кот ворчливый, уши почёсывая, — сам подталкиваешь ведь мальчишку. Только-только от волчары его отбили. — То был глупый, облезлый волк, растерявший всю силушку свою, — отметил важно Альбус, в бороду густую усмехаясь, — теперь опасность не страшна. Наш мальчик волен попытаться головку юную проветрить. Под чутким-чутким руководством. Полно, Северус, не стоит так смотреть. Ваш дедушка не выжил из ума. — Сомневаюсь я. Пару травяных моих настоев стоило тебе попить бы. Горьких-прегорьких. Оскалил Северус зубы свои острые, про отвары говоря. Гнал их как лекарства знатные, так и бормотуху крепкую, да продавал в деревне в паре часов отсюда. — Не всё сладкими, сушёными ягодками себя баловать. — Наш жестокий Северус, — улыбнулся мальчику, с любопытством их слушающему, и к себе подозвал. Послушался Гарри. На четвереньках подобрался, любя шерсть мягкую на полу, да у камина лежать, красуясь пёрышками разноцветными, с бликами чудесными. — Скушай дольку лимонную, мой дорогой. — Не хочу лимон, кислый больно, — поморщился, головой мотая с чёлочкой длинной. Закрывал он ей шрамик старый, как ударился сильно. — Не порти аппетит ребёнку! Кушать кашу сейчас будем. Да и хлебушек свежий поспеет. — Так и быть, — старик кивнул, взял дольку с блюдечка узорчатого и кинул в рот широко открытый. Поморщился Гарри и пошагал к Северусу, на кухне хозяйничающему. Ворчливый, хмурый, но любимый кот. Заботящийся о них двоих, наивных порой и беззаботных. Обнял петушок папеньку названного, пристроился у него под боком и в глаза чёрные, бездонные заглянул. Пугали они непривыкших. Но знал Гарри, что грозный кот никогда не обидит их. Никогда в обиду не даст. Любит он, сильно-сильно. — А квасочек с хлебушка сделаешь? Такой вкусненький он у тебя. Вздохнул тяжело Северус, прижал уши к голове, поражение признавая, и ответил устало: — Не дашь тебе желаемого, так обиду затаишь и душу выворачивать начнёшь. Зови дрозда старого, да за стол садитесь. Но прежде руки чтоб помыли оба. — Бегу! — ответил мальчик с улыбкой светящейся, и побежал за дедушкой, пёрышками в воздухе потряхивая. С комнаты его голосок звонкий и певучий доносился. Коль не скрывались бы они, мог золотой их мальчик славно петь, помногу медяков тем зарабатывать. Жилось бы легче опекунам, горбатились поменьше, да не тратили нервы свои не бесконечные на зверей проклятых, жаждущих богатства и славы.