Золотой гребешок

Зимушка скоро, дрова заготавливать надобно, а потому старый дрозд и кот засобирались в лес. Взяли бы дитятко своё с собой, да боялись не уследят в лесу огромном. Вдруг деревом бы ещё зашибло. Потому решили оставить. — Домовничай, дорогой, будь умницей и носа своего за порог не суй. Мало ли кто водится неподалеку, — наказывал Альбус с видом строгим, а на деле беспокоящимся. Рядом стоящий Северус головой кивал, подписывался под словом каждым. — А может, с собой меня возьмёте? Смотрел Гарри на взрослых глазками умильными, словно изумруды драгоценные. Знал, стервец, силу свою, пользовался в корыстных целях. Альбус стар был, куда более падок, а потому поддался быстро, готовый согласие дать. Однако крепкий духом Северус не поддался чарам колдовских глаз, от матери доставшихся ребенку, и добавил строже: — Дома останешься. Таково наше последнее слово. Альбус, нам пора. Надул губки птенчик обиженный. С тяжким вздохом дома остался. Не смел он старшим перечить. Грозному Северусу так уж точно. Ушки милые котовьи совсем не делали его милостивым, коли настаивал папенька на своём.

***

— Ох, простофиля ты, — отчитывал Северус старика, когда дальше прошли они, с колунами да пилами за плечами. — Возьми его, и куда бы мы с ним, когда ноги у мальца устанут? Ты понёс бы? Так спина твоя потом переломилась бы хуже сухой тростинки, дрозд ты старый. — Ворчун шерстяной, — в долгу старик не остался. Шёл он налегке, впереди, чтоб дорогу путь указывать. — Поди ж за километр от дома не устал так сильно. Худенький он совсем и бледненький. Ванны бы солнечные ему принять, да на свежем воздухе, рядом с лесом, прогуляться. — Ладно. Возьмёшь его гулять как-нибудь, — смягчился и тут же напомнил. — Да только посох крепкий возьми! Отбиваться если чего. — То-то же, — победная улыбка на тонких губах, видимых с трудом из-за бороды и усов белых, появилась, — всё будет замечательно, Северус. Вот увидишь.

***

Тоска. Не любил Гарри это чувство. Ужасное. Мерзкое. Как комочки в каше манной. Как липкие пальцы после варенья вишнёвого. Как уборка дома с подъёмом ранним, на рассвете. Почему его не могут взять с собой? Да, он не сможет помочь, но хоть на белый свет поглядеть, родной лесок узнать, ягодки поспелые покушать, птичек других послушать, под ветерочком ласковым понежиться! Дулся петушок на родных своих, сидя у окошечка, пока не заслышал голос ласковый по сторону другую: — Милый, милый, мальчик. Ты ведь дома, сладкий? Выгляни в окошко. Прогуляемся немножко. Одним глазком высунулся тот в окошко, посмотрел на пришедшего, да так и обомлел. Красивый мужчина рядом с домом стоял. Ушки мягкие, хвост лисий, большой да пышный. В руках тискать, да и только. — Нельзя мне из домика выходить. — Никто не властен над тобой. Ты велен сам решать, идти иль оставаться. Чего желаешь, милый? Сомненья охватили петушка. Хотел на волю он. Желал всем сердцем прогуляться. И голос незнакомца, сладкий, подстегивал повиноваться. Вышел мальчик доверчивый погулять, на солнышко посмотреть, грудью полной выдохнуть. А лис поджидал рядом, улыбаясь довольно, руку протягивая, изящную, с тонкой кистью. Потянулся за ней Гарри, сам не ведая что творит. Не задумался о целях корыстных лиса. Да и поплатился. Схватил тот цепко, притянул к себе и закинул на плечо, унося прочь. Заотбивался петушок, задёргался, пытаясь из рук вырваться, да цепко больно лис его держал, пофыркивал довольно. Закричал в страхе петушок: — Папенька! Дедушка! Спасите! Украл! Меня лис украл! Спасите! Несёт-ворует! Дедушка! Папенька! Спасите! Украдёт, ощиплет мальчика-петушка вашего! Услышали его кот с дроздом, пустились в погоню за лисом коварным. Дедушка из всех сил старался, задыхался, за сердце хватался, но бежал, страхом охваченный. Папенька сильнее рвался, не жалел себя, да и догнал лиса, забирая драгоценность свою. Гарри руками тянулся, глазами своими яркими, слёз полными, смотрел, молил схватить, и расплакался в объятьях родненьких от облегчения налетевшего. Лис зафыркал, озлобился, но не стал настаивать. Убежал глубоко в лес, криками обещая: — Заберу ещё! Захвачу себе! Мой будет сладкий мальчик, с пёрышками прекрасными! — Появишься вновь — шерсть с хвоста повыдираю! — вслед прокричал Северус, а после встряхнул мальчика крепко-крепко. — Зачем ты из дома вышел, негодник?! А?! Сказано-наказано было — сиди и носа не высовывай! Молчал петушок. Не мог он слова из себя вымолвить. Испуган был сильно. Трясло его после случившегося. Старик добрался. Тяжело было, силы уж не те, но добрался и, задыхаясь, осадил кота: — С-северус… остынь. Идём домой, там всё узнаем. Гарри в себя придёт, ну? — Идём-идём, да, — ворчливо буркнул Северус, взволнованно уши подёргав, и взял мальчишку под мышку, — горе луковое. — В-ваше… Подал тоненький, дрожащий голосок. Альбус почти в себя пришёл, перестал так прерывисто дышать, на шаг стоило перейти, и потрепал петушка по голове. — Наше, золотце, наше.