Белградская рапсодия

Sometimes I wish I'd never been born at all.

Первые лучи белградского солнца осторожно закрадываются в Магину двушку, разгоняют тьму, постепенно являя сонному взгляду артефакты прошедшей ночи. Восемь пустых бутылок самого лучшего (но всё ещё противного) сербского пива. Пустые пачки из-под чипсов марки "Чипсы" и шоколадок со звучным названием "Наибольшее желание" (в сознании Маги эта надпись, конечно, явно не к шоколаду относится). Переполненная пепельница. Тусклый свет телевизора, который они так и не выключили, с надписью "Пауза" поперёк. И горячее тело, размеренно вздымающееся и опускающееся под боком. Мага медленно размыкает мягкие руки вокруг своей шеи, встаёт максимально осторожно, чтобы Миру не разбудить. Падает в кресло напротив дивана, закутывается в плед. Закрывает глаза, тяжело вздыхает и прокручивает перед мысленным взором события последних месяцев. И как же я докатился до жизни такой? — вечный вопрос, которым хоть однажды задавались все, от Шекспира и Архимеда до бомжа, роющегося в его помойке каждую пятницу. Это как просмотр реплея заруиненой карты, да и вопросы в голове всплывают те же самые: в какой момент ты свернул не туда? Кто виноват, где накосячил? И как с этого пиздеца камбекнуть можно было? Ответ на последний вопрос самый простой — очевидно, никак. Ведь большую часть времени он ни сном, ни духом был, что происходит, а когда осознание вдруг его накрыло, как волна цунами из глубин зеркально неподвижной морской глади, было уже слишком поздно. И к Мириным ночёвкам у себя в квартире каждую субботу он успел недозволенно крепко привыкнуть. И в курилке глаза уже было безумно сложно отвести от ссутуленных плеч, потупленного взгляда и упавшей на глаза чёлки. И даже чёртовы Мирины пальцы превратились в «о боже, эти пальцы, что бы я разрешил им с собой сделать, слава богу, что телепатии не существует». Какой же ты, Мага, сопляк. Равномерное Мирино дыхание мысли путало и разбивало только начинавшую складываться картинку на сотни новых частей. И ничего ведь такого не произошло — подумаешь, выпили, поиграли в Need for Speed немного, уснули случайно, ну с кем не бывает. Да, проснулись в обнимку, и что? Мало ли что им там снилось. А стояк у Маги после пробуждения — так это вообще норма, особенно для организмов молодых и растущих. Но стоило Маге открыть глаза этим утром, как он жопой почуял не только то, что в своей молодой и бурно растущей реакции был не одинок, но и ой какое неладное. Это-то всё и меняло. Он ведь мог ничего и не заметить, проигнорить, двинуть заниматься своими делами. Разбудить Миру парой шутливых тычков, поржать над ним, обстебать ситуацию, сделать её локальным мемом. Порофлили и забыли, едем дальше. Но вместо этого он продолжает смотреть на спящего Миру — почти зачарованно. Ёжится под пледом, хотя в квартире и не холодно совсем. И чувствует, как под рёбрами сводит что-то, что сводить не должно — уж точно не тогда, когда смотришь на своего тиммейта. Блядский квантовый эффект наблюдателя. Говорят, когда ты частицы не пытаешься измерить, они ведут себя иначе. Если переформулировать эту теорию относительно Магиной ситуёвины, «проблема не может тебя ебать, пока ты её не замечаешь». Но вот загвоздка: в какой-то момент проблема вырастает до таких масштабов, что не замечать слона в комнате становится невозможно. И если уж быть до конца честным, то может, Мага был бы и не против, если б эта, так сказать, проблема его… Кхм. Нет, отвлекаться от потока мыслей не надо. Мы здесь не для этого, господа тараканы из черепной коробки, собрались. Мы тут, что называется, аналитику толкаем. Так с чего же это всё-таки началось?

***

Точно определить точку отсчёта вряд ли получится. Но Мага уверен, что это случилось уже после переезда. Точнее, того, что другие называют переездом, а он — Мага — насильственной депортацией. Как ещё можно назвать ситуацию, когда тебя вырывают из уютной, мягкой, плодородной почвы, где ты годами пускал корни, где любимая семья тебя холила и лелеяла, где остались почти все твои друзья, где ты надеялся и отчаянно желал расти и дальше? Может, в глазах остального мира он и был гигачадом-мигрантом с капиталом и огромными перспективами. Но внутри он чувствовал себя выдернутой из аквариума рыбёшкой, брошенной на дорогу, неведомым образом пытающейся научиться дышать, ходить и выживать. Плыви, блять, рыба, ты свободна. Дома всё было простым и понятным, родным и знакомым. Там Мага никогда не был один: длинные вереницы родственников и друзей проходили через его жизнь бесконечными караванами, ни на минуту не останавливаясь, всегда готовые подхватить, поддержать, приободрить, если что. А здесь... Здесь надо было отстраивать мир вокруг себя с нуля. И, как ни странно, в одиночку. Да, они были вместе с тимой, да, у них был Айрат, менеджеры, спонсоры, и если кто-нибудь услышал его мысли, наверняка решил бы, что Мага в конец зажрался. Но быть с кем-то рядом — не антоним одиночеству. И сколько бы денег у тебя ни было, на них всё равно не купишь самое важное: чувство спокойствия, безопасности, комфорта. Чувство, что тебя где-то рядом ждут. Ценят. Любят. И всё же жаловаться было не принято: ни в целом у дотеров, ни конкретно у Маги, который при каждом уколе тоски слышал в голове назойливый голос совести: кам он, Илюхе и Мире сейчас явно херовее, заткнись. И если по будням глушить сосущую внутри дыру помогали тренировки, то в выходные спрятать голову в песок от самого себя же получалось из рук вон плохо. Старые интересы — любимые фильмы, книги, игры — стали пустыми, безвкусными, будто Мага словил какую-то жуткую побочку после ковида. В итоге вместо того, чтобы чем-то заняться, отвлечься от скопившегося под сердцем противного комка горечи, он просто слонялся, маялся, шагал по квартире туда-сюда да перекладывал предметы с места на место, ожидая, пока очередной нескончаемый выходной закончится. В одну из таких мерзких, тянущихся, как три часа жёванный Орбит, суббот в квартире Маги и нарисовался Мира. Мага в упор не помнил, как так получилось — кажется, они собирались устроить лан пати у него на хате, но все остальные неожиданно и неприятно заболели. И пришёл в итоге только Мира. Мага помнил эту картину в деталях — будто на скриншоте в памяти сохранил. Вот он стоит на пороге в пальто от Луи Виттон, в идеально стильном прикиде — все цвета сочетаются друг с другом так, будто их три недели подбирал спецназ Парижской недели мод. И Мага, распахнувший перед ним дверь в старых растянутых трениках бренда "я бы помнил, какого, если б меня ебало", майке, смахивающей на алкоголичку, и аксессуарами в виде выразительных синяков под глазами. Маге в тот момент ужасно захотелось Миру помять — совсем немного, чтобы тот не выглядел таким довольным и идеальным в его затхлой запущенной квартире. Может, тогда-то всё и началось? — Что за бардак у тебя в холодильнике? — предъявил Мира практически с порога. — Половина просрочки. Ты после приезда с Инта мусор выкидывал хоть раз? — Могу вынести тебя, будет первый, — огрызнулся Мага, немного уязвлённый. На работу по дому он и правда забил — делать хоть что-либо сил не было никаких, а с клинингом в сербской столице дела обстояли так себе. Показывать свою абсолютную несостоятельность, как одиноко живущего индивида, Маге при Мире очень не хотелось. На колкость Колпаков не ответил и принялся методично выкидывать из холодильника всё слегка мёртвое и чересчур живое. Мага пробовал было протестовать, но с кухни был выпровожен красноречивым пинком. — Иди пока в комнате приберись. А я придумаю, что из этого зоопарка можно приготовить. Всё равно погамать, как мы хотели, вдвоём не получится, надо же чем-то заняться. В других обстоятельствах Мага, конечно, такую наглость терпеть бы не стал. Но он безумно, невероятно, невыносимо устал. Поэтому он просто забил и пустил всё на самотёк. В тот вечер он позволил Мире приготовить им ужин, раскритиковать посуду у него на кухне (а точнее, её отсутствие) и сходить в ближайший ларёк за бутылкой местного вина ("Девчачий напиток", — пожаловался Мага, но свою половину выхлебал за полчаса). Позволил ему выбрать фильм, который они будут смотреть, забраться на диван с ногами в его идеальных, сошедших с обложки "Вога" шмотках, и закурить прямо в комнате. А потом, сам того не заметив, затянулся в пространственно-временную дыру вместе с этим вихрастым недоразумением, переходя от одного фильма к следующему, от одного боя в Мортач к пятидесятому, от втыкания в экран к затяжному пиздежу абсолютно ни о чём. Когда Мага из этой дыры вылез, на часах было четыре утра. Мира минут пятнадцать безуспешно пытался вызвать такси, хмурясь и кусая нижнюю губу. Мага на эту губу так залип, что чуть не поддался соблазну предложить ему остаться. В конце концов, за двушку уплачено, а диван пустует. Слова уже почти сорвались с языка, но чуть-чуть не успели — кликнуло уведомление Яндекса о найденной тачке, и Мира бросился одеваться. На прощание он улыбнулся, протянул Маге руку — тот схватил её машинально, ответил на улыбку, борясь с лёгким чувством разочарования в груди, а ещё с какой-то другой эмоцией, слишком эфемерной, непонятной — той, что очень не хотела Мирину руку отпускать. Мага тогда не понял, что в тот вечер допустил ошибку — критическую. Наутро он впервые за полгода открыл книгу.

***

В следующую субботу Мага проснулся от звонка в дверь в несусветную рань — двенадцать дня. За дверью оказался, конечно же, Мира, отдавший дань модным тенденциям и в этот раз: на голове у него красовался стильный металлический дуршлаг. — Здравствуйте, мы из секты пастафарианцев. Хотите поговорить о великом владыке нашем, гигантском макаронном монстре? — Вы ошиблись дверью, молодой человек. Кажется, вас тут пока ещё не прописано, — ответил Мага, протирая глаза рукавом тёмно-зелёного халата. — Ты чё пришёл? Все нормальные люди спят ещё. Мира ухмыльнулся и невозмутимо прошагал мимо Маги прямо на кухню. — Это тебе, — бросив дуршлаг на стол, сказал он. — А то без него пасту заебаться можно готовить. А теперь одевайся. Мы идём гулять. У Маги в голове моментально родилось множество вопросов. С чего вдруг Мира решил припереться без предупреждения? Куда он собрался его тащить в священную субботу — день, испокон белградских веков посвящённый в жизни Маги исключительно страданиям? Кто собрался писать у него дома пасты, и зачем для этого нужен дуршлаг? Так и не выбрав, с какого из этих вопросов начать, Мага решил отпиздить Миру за это всё попозже. Сейчас — не до этого, он слишком устал, чтобы сопротивляться. В конце концов, на улице и правда было тепло, а он, стыдно признаться, за последний месяц никуда дальше своего квартала да офиса не выходил. На это были и другие причины, помимо Магиной депрессии. Белград ему очень не нравился. Его бесила вездесущая грязь, проникающая всюду — на дороги, стены, в дом, в лёгкие, в самую душу. Бесил нескончаемый дым печных труб, заполонявший собой воздух, отчего всю осень он насквозь прованивал костром, будто вылез из недельного похода. Бесила слишком жирная еда, которую он никогда не мог доесть до конца, а если вдруг доедал, позже очень сильно об этом жалел. Бесили белградские автобусы, больше похожие на орудие медленного и болезненного самоубийства, чем на средство передвижения. Бесило, что во всём этом чёртовом городе не было ни одного места, чтобы спрятаться от распирающей изнутри тоски. По крайней мере, Мага так думал. Но Мира, кажется, поставил перед собой цель его переубедить. Целый день он таскал Магу по местам, в которых тот вроде бы и бывал, но в этот раз их словно впервые увидел. Они прошли сквозь всю пешеходную улицу, неспешно передвигая ноги под славянские мотивы уличного аккордеона. Погуляли вдоль стен древней крепости на берегу Савы — кажется, когда-то здесь была супер-важная сербская битва, но Мага, хоть убей, не мог вспомнить, с кем и почему. Пообедали в ресторане, кое-как пытаясь объясниться с не говорящей по-английски официанткой. Зарулили в музей современного искусства — на этом настоял Мира. Мага в искусстве не понимал ничего, поэтому просто ходил за ним по пятам и пытался угадать, что на картинах нарисовано ("Это птица? Это самолёт? А, это экзистенциальный кризис!"). После трёх часов прогулки Мага чувствовал себя менее уставшим, чем в её начале. Они присели на лавочку у берега Дуная, рядом с пристанью, откуда в туристический сезон пачками уплывали корабли. День был солнечный и абсолютно безветренный — совершенно не похожий на ноябрь в России. Обычно Маге не нравилось в Белграде даже это: где она, родная и привычная мерзотная осенняя слякоть? Где аморфная, дементорообразная сущность под названием снегодождь? Где промозглость и ощущение полной безысходности? Всё вокруг совершенно не в тему светилось и радовалось, словно только он один, Мага, вынужден был ходить с демоном внутри посреди этого праздника жизни. Но сегодня мир чувствовался иначе — ярче, спокойнее, проще. Может, дело было в невероятно вкусных, воздушных трдельниках с карамельной начинкой, которые они жевали в приятной, тёплой тишине. А может, в проплывающей мимо ватаге лебедей. Мага готов был поклясться, что в жизни не видел столько лебедей — он насчитал как минимум тридцать, прежде чем сбился. Величественные, изящные, безупречно белые птицы смотрелись странно в этом городе, где грязь заполоняла собой абсолютно всё. Но почему-то Мага подумал, что именно здесь, в Белграде, они выглядят особенно красивыми — лучше, чем в самом стерильном парке какого-нибудь европейского королевского двора. С лебедей Мага перевёл взгляд на Миру. Тот уже давно доел свой трдельник — как всегда аккуратно, умудрившись не запачкать лицо даже маленьким пятнышком карамели — и успел закурить. Маге вдруг захотелось написать его портрет: вальяжно затягиваясь сигаретой на фоне реки, птиц и падающих листьев, он выглядел прямо как герой романа девятнадцатого века. Мира поймал его взгляд, улыбнулся своими тонкими губами, выпустил облако сизого дыма изо рта, но ничего не сказал. Тогда Мага впервые заметил, как хорошо Мира умеет молчать. Никто из них так и не проронил ни звука, пока не пришло время расходиться по такси. Тогда Мира повернулся к нему, произнёс: — Было классно. Спасибо за компанию. В следующую субботу ещё что-нибудь придумаем? — и, не дожидаясь ответа, одарил его очередной улыбкой и скрылся в машине. Неуловимое чувство, которое Мага испытал в прошлую субботу, вновь зазвучало где-то в рёбрах. И пока он смотрел вслед удаляющемуся Мерседесу, понимание вдруг накрыло: это чёрный склизкий комок в его душе наконец-то начал рассасываться.

***

Мало-помалу Мира стал неотъемлемой частью каждых Магиных выходных. Об этом не знал никто: по негласному правилу, они не упоминали свои приватные тусовки при команде (ещё один знак неладного — сейчас Мага это понимал) и на тренировках вели себя, как обычно. Сила воли Маги постоянно подвергалась настоящему испытанию: из раза в раз отвечать на вопрос о планах на выходные "Да ничего особенного, буду дома сидеть", кирпичным ебалом скрывая щемящую радость, пронзавшую его насквозь при одной мысли об очередной субботе, было очень тяжело. Но Мага этим чувствам по-прежнему особого значения не придавал. Ну да, радуется он приходу друга, и что с того? Тем временем дружба эта продолжала нестись вперёд семимильными шагами. Где-то в декабре Мира впервые остался у Маги ночевать. Помог, конечно, алкоголь: если бы не три стопки ракии, никогда бы у Маги не хватило духу выпалить: — Может, на диване у меня переночуешь? А то ночью таксисты втридорога дерут. Вместо того, чтобы послать Магу куда подальше, Мира только усмехнулся: — Я уж думал, ты никогда не предложишь. Так у Миры появился персональный комплект постельного белья на нижней полке Магиного шкафа. А через месяц всё стало ещё хуже, когда он спросил у Маги, как бы невзначай: — Я оставлю у тебя пару рубашек? Уже который раз тут ночую, а наутро переодеться не во что. Мага от этого вопроса так опешил, что согласился, даже не понимая, что делает. И вот в шкафу, рядом с набором его лучших одинаковых чёрных футболок, стали соседствовать Мирины шмотки, каждая из которых наверняка стоила примерно как месячная аренда его квартиры. И почему они вписались в его гардероб идеально, будто здесь им было самое место, Мага понять не мог. Эта их странная с Мирой близость была совершенно необъяснимой. Разные, как полюса магнита, но оба с детства варящиеся в самом токсичном коммьюнити в мире — в теории они должны были друг друга на дух не переносить. И всё-таки, когда они вместе карабкались вверх по извилистым, гористым улочкам Дорчола* — один одетый с иголочки, другой — в то, что первое упало с вешалки; один молчаливо смотрящий под ноги, другой — без умолку пиздящий обо всём, что вокруг видит; оба запыхавшиеся от бесконечных подъёмов и спусков, время от времени ненароком касаясь пальцами рук — совершенно случайно; мимо покосившихся грязных развалюх и новеньких, сверкающих белизной пятиэтажек пары лет от роду; мимо крошечных сербских кафан с посадкой в полтора человека и "Старбаксов"; мимо припаркованных старых югославских тачек, ютящихся рядом с шикарными Мазератти — в такие моменты Мага не мог не чувствовать, что именно вдвоём они вписывались в этот город идеально. С Мирой время из тянущегося превращалось в тягучее, из жёвки — в сгущённое молоко, текущее из банки медленно, плавно, сладко. Его присутствие Магу словно вгоняло в транс, где не было ни серого враждебного города, ни назойливых мыслей о провальном Инте, ни неприятного послевкусия от прощания с Саней, ни ужасающего понимания того, что никто из них толком не знал способ выкарабкаться из царящего в команде пиздеца. Всего лишь на один день в неделю можно было закрыться от этого всего — в прокуренной Магиной квартире, в хипстерской кафане Земуна**, под деревом в укромном уголке Калемегдана*** или на постановке безумной артхаусной пьесы, которые Мира так любил. Когда Мира уходил, Маге всегда было сложно вспомнить, что они делали вместе. В память врезались лишь отдельные моменты, ощущения, секунды. Звук скворчащей на сковороде яичницы, доносящийся в спальню с кухни. Влажный древесный запах Мириного шампуня, когда он выходил из душа воскресным утром — всегда завернутый в полотенце, как в лаваш, по самые подмышки; Мага всё хотел его за это подколоть, но язык, почему-то, не поворачивался. Соприкосновение их бёдер на диване в гостиной — во время игры можно, они же должны были сидеть близко, так ведь удобнее, правда? Застывший в воздухе вкус Мириных сигарет. Низкий, сдержанный, но всё же искренний смех над Магиными шутками. Порой происходило что-то из ряда вон выходящее, но настолько мимолётное, что обращать на это внимание было бы глупо. Случайные объятия после успешной катки. Столкновения лбов над очередным совместным кулинарным шедевром. Быстрый мазок Мириной руки по Магиным волосам ("У тебя там крошка запуталась"). Взгляд, пойманный случайно краем глаза и слишком уж долгий даже для самой крепкой дружбы. Но несмотря на все эти прикосновения, недомолвки, взгляды, невесомые касания рук, спали они всегда в разных кроватях.

***

И вот правило сломалось, и они оказались здесь, в точке невозврата, по другую сторону невидимого Рубикона. Вот Мира просыпается, потягивается, открывает глаза, ловит Магин взгляд непонимающе. Тот его не отводит, ждёт. — Бля, голова болит, — хрипит Мира сонным голосом. — Всё-таки четвёртая бутылка была лишняя. Мага кивает на стакан с водой и таблетку, заранее приготовленные на столе. Мира с трудом её глотает и бормочет благодарность. — Слушай, а ты помнишь, как мы вчера уснули? У меня в голове какой-то туман. Мага опускает глаза, съёжившись ещё сильнее, вжавшись в кресло максимально. Можно, конечно, наплести ему, что всё было как обычно. Но, во-первых, он наверняка легко догадается — хотя бы по тому, что его персональное постельное бельё так и лежит, неразвёрнутое, на нижней полке шкафа. А во-вторых... Мага безумно устал. Устал уставать. И он решается. — Мы уснули на диване. Вдвоём. — взобрав в лёгкие ещё немного воздуха для храбрости, добавляет: — В обнимку. Мира замирает, уставившись на Магу немигающим, неверящим взглядом. Садится на диване, спускает ноги на пол, смотрит на свои ступни с минуту. Мага ждёт. — Окей. Дай мне минут десять. Надо обработать информацию. Мага всё так же терпеливо ждёт, пока Мира умывается (у этого предусмотрительного засранца всегда с собой наготове целая косметичка — и с щёткой, и с умывалкой, и с кремами, смысл существования которых Маге никогда не понять). Когда он, спустя вечность, выходит из ванной и садится напротив, пахнущий зубной пастой и центеллой азиатской, у Маги внутри всё сжимается. Вот он — момент истины. Сейчас всё кончится. Или начнётся. — Я... — начинает было Мира. Но тут в дверь звонят. Оба аж подпрыгивают от внезапного резкого звука, прорезающего повисшую между ними неуютную тишину. Мага крадётся ко входу на цыпочках, осторожно смотрит в глазок. — Бля, это Илюха, — шепчет он, отойдя от двери. — Уйди в спальню. Быстро. Мира удивлённо вскидывает брови. — Нахера? — Сейчас восемь утра. Он поймёт, что ты здесь спал. — И что? Резонный вопрос. Ответа на него Мага так просто дать не может. Ну, подумаешь, была у них ночёвка, погамали они, может, фильмы посмотрели. Что до этого Илюхе-то? И всё-таки при мысли о том, что их кэрри увидит здесь заспанного Миру, вгоняет Магу в дикую панику. Почему? Времени отвечать на эти вопросы реально нет. Звонок повторяется ещё раз — длиннее, настойчивее. — Мира, пожалуйста. Давай потом все обсудим? А сейчас просто сделай это. Прошу. Мира поджимает губы фирменным движением, сводит брови к переносице, но не спорит. Молча встаёт, подбирает свой телефон с пола, пепельницу со стола, и двигает в спальню, бросая Маге резкое: — Не забудь кроссы мои в шкаф спрятать, конспиратор херов. Илья заходит совсем ненадолго, минут на десять. Говорит что-то про завтрашние тренировки, изменённое расписание, важные вопросы и прочий бред. Мага его слова не воспринимает совсем, напряжённо вслушиваясь в малейший шорох со стороны спальни. И в гадкое чувство вины в своей груди. — Почему ты это не написал просто? — немного раздражённо спрашивает он, когда Илья заканчивает свою тираду. — Так ты сообщения со вчера не читаешь, придурок. Завтра надо всем быть на час раньше. Не опаздывать, иначе получишь по жопе. — Ок, спасибо великодушное. Я бы тебя пригласил на чай, вот только... Илья кривится. — Да я уже понял, что я невовремя. До виденья****. На будущее — телефон нужен, чтобы им пользоваться, а не только в Candy Crush играть. Едва за Ильёй захлопывается дверь, Мира выходит из спальни. Руки скрещены на груди. Глаза хмурые, недовольные. Вина Магу накрывает вдвое сильнее, к лицу приливает жар. Мира тут уже который месяц всеми усилиями вытаскивает его из общества дединсайдов, не заслужил он, чтоб с ним так. — Итак, вернёмся к нашим баранам. Ты зачем меня спрятал? Я тебе что, любовница? Мага не знает, что на это сказать, кроме того, что слово "любовница" ему не нравится. Он бы предпочёл другое. Но какое — он, конечно же, не говорит. — А ты сам не знаешь, зачем? — вместо этого тихо произносит он. Мира на это не отвечает, а глядит на него исподлобья, внимательно, серьёзно. Не стебёт, рофлы не кидает, не злится — просто смотрит спокойно и выжидающе своими тёмными глазами. Если хватит смелости, можно всё решить прямо здесь и сейчас, раз и навсегда. Признаться наконец, что именно из-за Миры Мага впервые почувствовал себя в Белграде, как дома. Что их посиделки каждую субботу — главная причина радости в Магиной жизни. Что он порой просто умирает от невозможности провести рукой по Мириному лицу, поцеловать его пальцы, обнять дольше, чем на пару секунд. И что сегодняшняя ночь была лучшей и худшей из всех его белградских ночей одновременно. И понять уже, что ему суждено: либо разъебать всё в хуям с неизвестно какими последствиями, либо…тоже разъебать, но, возможно, чуть попозже, когда их с Мирой отно-прости-господи-вашу-мать-шения полетят под хвост девочке-цмочке, что неизбежно. Это ж золотое правило: не жди добра от романа с тем, с кем работаешь. С другой стороны — сколько правил они уже успели опровергнуть?.. Смелости, конечно, хватит — трусом Мага никогда не был. Но правду надо ещё понять, осознать, нащупать внутри себя, а потом оформить в членораздельные слова. Это хоть и не сразу, но получается. — Не хотел, чтобы Илюха ворвался к нам в этот момент, — говорит он наконец, сжимая крепко пальцы в кулаки. Что-то вдруг меняется. — Какой ещё м-момент? — спрашивает Мира, слегка заикаясь. Руки его сами собой падают по бокам, плечи опускаются, поза из защитно-агрессивной перетекает плавно в другую — открытую, уязвимую, невероятно притягательную. Он подаётся вперёд — еле-еле заметно, но Мага замечает. Ему вдруг становится интересно, как выглядит кожа у Миры под рубашкой. — Вот этот. И Мага Миру целует. Поцелуй этот — как прыжок в холодный бассейн в жаркий день: сначала быстрый, резкий, с зажмуренными глазами, полными воздуха лёгкими; Маге страшно до чёртиков, что Мира его отпихнёт, запротестует, скажет: «Ты чё, охуел?», и план «всё разъебать» придёт в исполнение моментально. Но Мирина рука вместо того, чтобы оттолкнуть, ложится Маге на грудь; губы послушно открываются, и из них вырывается едва слышный полустон. И вот тело уже привыкает к воде, холод сменяется на приятную прохладу, и он начинает нежиться во влажной невесомости под ласкающими лучами солнца. Мерзкий комок под рёбрами наконец-то исчезает окончательно. У Маги кружится голова: от количества воздуха, поступающего в лёгкие теперь, когда там больше ничего не мешается? Или оттого, как Мира постепенно смелеет и начинает целовать Магу в ответ всё более глубоко и жадно, как Мирины зубы мягко кусают уже его, Магину, губу, как сплетаются их языки? От того, как Мира позволяет себя мягко втолкнуть в дверцу шкафа в коридоре, как руки его обвиваются вокруг Магиной талии, заползают ему под футболку... От этих прикосновений вся спина покрывается мурашками, от близости их тел, даже сейчас, полностью в одежде, слабеют колени. Как же долго он этого хотел, сам того не зная. Как же он прожил столько в этом угрюмом городе без этих губ, этих звуков, этих рук, его ласкающих? Спустя три тысячи игровых лет они, наконец, отрываются друг от друга, оба запыхавшиеся. Мага ожидает увидеть смущение, но взгляд у Миры прямой и смелый, почти вызывающий. — Дошло, наконец, — с трудом произносит он. — Ты самый медленный браузер в мире. Тормозилла Файерфокс. Мага с такой предъявой не согласен, но не расплыться в улыбке до ушей просто не может. — В смысле — наконец? Ты сам, что ли, сильно дольше знал? — Уж подольше, чем ты, кретин. В других обстоятельствах Мага, конечно, такое хамство бы терпеть не стал. Но Мира смотрит на него потемневшими от желания глазами, закусив нижнюю губу, он растрёпанный, разнеженный и горячий, и Мага решает, что сейчас есть дела поважнее. Расстёгивает верхнюю пуговицу Мириной рубашки и проводит языком по его ключице, потом ведёт поцелуями вверх, по шее. Мира стонет его имя почти жалобно, запрокидывая голову назад, и от этого стона кровь у Маги приливает уже не к щекам, а совсем к другому месту. Но этому порыву пока рано давать волю, в их отношениях нет места спешке. Остаток дня они проводят почти так же, как обычно — пьют кофе в местечке на районе, а вечером чередуют игры, настолки да фильмы. Разница лишь в том, что теперь можно любоваться Мирой не украдкой, а прямо, открыто, когда захочется. Можно гладить его руку под столиком, прямо под носом у ничего не подозревающей официантки. Целовать его внезапно, посреди самой неподходящей для этого сцены сериала, и чувствовать, как он в поцелуй улыбается. Перебирать пряди его волос и смотреть, как он жмурится от удовольствия, словно кот, которого гладят. — Мира, — зовёт Мага, когда поздно вечером, в конце этого умопомрачительного дня, они валяются на диване уставшие, счастливые и разморённые, лениво утыкаясь друг в друга опухшими от поцелуев губами. — М-м? — Белград меня разочаровал сначала, но ты меня очаровал обратно. — Прекрасные слова. Теперь мы знаем, что после неизбежного конца карьеры в Доте, ты сможешь стать профессиональным поэтом. Мага в ответ кидает в него подушкой, смеясь. Той ночью они спят в обнимку уже не случайно. Примечания: * Дорчол — один из дорогих и самых популярных районов в Белграде ** Земун — район Белграда, отдалённый от центра, известный кофейнями и барами, а также тусовкой Белградской богемы *** Калемегдан — парк, находящийся рядом с Белградской крепостью **** До виденья — До свидания (по-сербски)