На запад

В марте Джонни выгнали с работы, заподозрив в воровстве. Доказательств не было нужно. Он голодранец, а значит, автоматически виновен. Впав в депрессию от этого факта, он чуть не пропил все деньги, но каким-то чудом устроился в лавку в тихом районе центра. Торговали там всякой мелкой всячиной, а хозяином был бывшим фермером из Джорджии. Не найдя себе места в новом обществе Юга, Роджер Карпентер подался в Нью-Йорк, и этот город, видимо, полюбил его. Была у него дочка Розмари, моложе Джонни на год. А ещё за ним подались несколько негров, бывших ещё недавно его рабами. Некуда им было идти после того, как ферму хозяина сравняли с землёй. Общество негров влекло Джонни. Оно было незнакомым и странным, наполненным волнующей музыкой и непонятными суевериями. Но путь в это общество был для него закрыт. Они никогда не перестанут считать его рванью, смотреть свысока и замолкать при его приближении. Но Джонни уже привык натыкаться на непробиваемые стены. Он стащил у одного пьяницы губную гармошку и украдкой пытался повторять мелодии песен, которые негры напевали за работой. Ещё одна стена, на которую он наткнулся, именовалась нежеланием работать и любовью к перепалкам с неприятными ему покупателями. Слоняясь по улицам Нью-Йорка, Джонни привык получать в морду и давать сдачи. И перестроиться не мог, да и не желал. Так же, как и не горел желанием работать на кого-то, кроме себя. Ещё одной стеной стала красотка мисс Розмари Карпентер. Сначала она, как негры, смотрела свысока. Но всё почему-то изменилась в апреле. Джонни, был, в общем-то, не против, хоть южная красавица эта была ему глубоко по барабану. Он, ещё со времён жизни в Балтиморе, не понимал, что в нём находят девушки. И со временем стал относиться к этому вниманию как к чему-то естественному. Что же касается чести, то его английская мать твёрдо вбила ему в голову, что она есть только у леди. А те, кто предлагают себя направо и налево, по мнению Джонни, леди не являются. Так они проводили тёплые апрельские и майские вечера, слушая пение негров, убирающих задний двор, прячась в кладовой или на чердаке. Всё это вполне устраивало Джонни. Неприятности начались, когда выяснилось, что у мисс Розмари совершенно другой взгляд на их отношения. Она считала себя девушкой современных взглядов, но «потом», молодой человек всё равно должен был на ней жениться. А это Джонни не устраивало. Ну не хотелось ему жениться ни на ком вообще. Её отец кричал, наверное, на всю улицу: - Ах ты мерзкий подлец, ЯНКИ!! Были бы мы дома, я б тебя под дулом пистолета отправил к алтарю! «Но вы не дома, мистер», - думал Джонни, - «И пистолет сейчас есть у меня, а не у вас». Так он снова стал безработным и подрядился грузчиком в порт. А ещё в то же время Джонни как никогда ясно осознал, что у него нет и никогда не было друзей. Таких людей, которые не поведут его семью на верную смерть, как Томми Андерсон. Или не будут смеяться до упада над тем, что ему интересны негры, и обзывать его «жопоголовым», как Мик. Он даже никому не говорил, что собирается на Запад. Не поймут, будут смеяться, утверждать, что у него ничего не выйдет. Не с кем было поговорить о том, как он ненавидит этот город, потому что для всех его знакомых Нью-Йорк давно стал домом. А у него нет дома. Нет места, куда хотелось бы возвращаться. Сидя на полу в своём углу и наблюдая за тем, как на половине Мика медленно назревает пьяная драка, он вспоминал апрель в Мэриленде. Когда становилось так ясно, свежо и чисто, словно и не было никакой зимы. Как он мальчишкой убегал в пробудившийся лес, носился там и играл сам с собой, потому что это время он не хотел делить ни с кем. Где-то порезавшись, он неизменно прибегал к дяде Чарли, который неизменно сидел у них на крыльце с неизменной бутылкой виски. - Так, что тут у нас… - всегда говорил дядя, - Вы отвратительно себя ведёте, молодой господин! С этим надо что-то делать. Может, мы отдадим вас в школу для непослушных детей, чтобы вы больше не бегали один по лесу? Семилетний Джонни заливался смехом, и ему казалось, что он вовсе не в вонючей дыре среди пьяниц и быдла, а на светлой, чистой лужайке загородного дома где-то в далёкой-далёкой Англии, которую его семья потеряла, но так и не смогла забыть. И решение пришло таким же ясным, как это внезапное воспоминание. Он не станет таким, как дядя. Он забудет. Он никогда больше не будет пить. Он никогда не будет работать ни на кого, кроме себя. И не заведёт больше ни одного идиотского романа. Не будет улыбаться тем, кто ему противен. И он не будет больше нуждаться в деньгах, потому что научится обходиться без них. Больше никто никогда не станет ему угрожать, потому что угрожать будет он. Он ковал сам себя с десяти лет и выковал из стали. Потому что именно такова плата за свободу. И ни центом меньше. Он сунул за пазуху всё своё имущество: пистолет, губную гармошку и несколько долларов. И пошёл. - Эй, ты куда? – окликнули его из угла Мика. - Я еду на Запад, - спокойно сказал Джонни и вышел. - Стой! – орал пьяный Мик, хватая его за плечи. Что больше взбесило его: внезапный уход бывшего собутыльника или отсутствие самого Мика в его планах, неизвестно. Он вцепился в Джонни, как несчастная жена, от которой уходит муж. Джонни развернулся и ударил прямо в нос. Раздался жуткий рёв, кровь закапала на вышарканный пол, соседи в ужасе повыбегали из своих комнат, схватив, что первое под руку попалось. Выскочила и мадам Робинсон с визжащим ребёнком. С криком «Полиция, убивают!!» она побежала вниз по лестнице, на улицу, где уже царила майская ночь, наполненная только ей свойственным волшебством. Джонни вышел вслед за ней и бросился бежать. Всё равно, куда. Куда ни беги, когда-нибудь, добежишь до края этого ненавистного города, а там…