We were born to die

      4 июля. Самая страшная дата в году. Вот уже на протяжении семидесяти лет люди трясутся, когда их руки касаются календаря, срывая лист с меткой «3 июля». Все знают, что несёт в себе эта проклятая дата. И я не исключение.       Стараюсь ровно дышать, глядя на собственное отражение. Мама расчёсывает мои волосы, которые уже доросли до лопаток. В последнее время на работе было так много дел, что у меня не оставалось сил на то, чтобы сходить к соседке и подстричься. Расчёска легко приводит мои чёрные волосы в порядок. Ещё утром мне было тяжело глядеться в зеркало, поскольку ночью моя шевелюра превратилась в птичье гнездо. Но мамины волшебные руки творят самые настоящие чудеса. Я сижу на стуле всего две минуты, а волосы уже спокойно лежат, ни один волосок не торчит. Мама аккуратно закалывает их сзади заколкой в виде бантика.       И вовремя. Потому что в этот самый момент в комнату заходит моя бабушка. Она несёт в руках платье, которое я должна надеть на Жатву. Оно белого цвета до колен, с рюшечками на рукавах и воротничке. Мы бережём его как зеницу ока. Мой дедушка своими руками сшил его для моей бабушке. Та в своё время передала его своей невестке, то есть моей маме. А уже от мамы оно досталось мне. Последняя вещь от моего дедушки. Это если уж не считать его наследия в лице моего папы. И меня.       Я надеваю платье, которое бабуля с любовью оглаживает. Несколько слезинок стекает по её щеке. Мама обнимает её, и я еле сдерживаюсь, чтобы не начать плакать с ними. Входит папа. Он оглядывает своих трёх женщин, без которых не может представить жизнь. Мы обнимаемся.       4 июля - день, когда происходит ежегодная Жатва, что избирает двух трибутов из каждого Дистрикта для того, чтобы отправить их на Голодные игры. Один мальчик и одна девочка избираются из детей и юношей возрастом от двенадцати до восемнадцати лет. И если бы всё было так просто! Нет! Когда тебе исполняется двенадцать лет, твоё имя вносится лишь один раз. Одна бумажка из тысячи других. Но уже на следующий год, когда тебе тринадцать, твоё имя вписывается уже два раза. И с каждым годом до восемнадцати лет твоё имя всё удваивается и удваивается. А ещё есть система тессеров. Она придумана для совсем отчаявшихся, бедных и голодных людей. Подписываться на тессеры могут исключительно те, кто подходит для Жатвы. То есть люди от двенадцати до восемнадцати лет.       За один тессер тебе выдаётся годовалый запас масла и зерна. Но за это твоё имя впишется ещё раз. У меня есть сосед, который в четырнадцать лет взял один тессер. За это его имя вписали четыре раза. А дочка маминой знакомой с двенадцати лет берёт тессеры, чтобы прокормить себя и семью. Сейчас ей пятнадцать. В этом году её имя будет вписано восемь раз. Ужасная и несправедливая система! Дети мэра вписаны лишь по одному разу, даже несмотря на то, что его старшему сыну семнадцать! А моё имя вписано семь раз. Для меня это последняя Жатва.       Не скажу, что мы богатая семья, но так получилось, что всю жизнь моя бабушка работала как проклятая. Так уж вышло, что они с дедушкой очень рано стали родителями. Бабушка родила моего папу в семнадцать лет. А когда им обоим исполнилось восемнадцать, дедушку избрала Жатва. Он умер в первый же день Голодных игр. Никто из нашей семьи не знает, как он выглядел, но бабуля всегда говорит, что у меня его глаза и нос. Такие же пронзительно тёмно-карие глаза и аккуратный носик. Что это вообще за понятие такое - «аккуратный нос»? Но бабушка очень рано потеряла мужа, оставшись одна с ребёнком. Она всю жизнь работала, не покладая рук, чтобы её ребёнку никогда не приходилось брать тессеры. А уже после мои родители работали так, чтобы мы жили в достатке. Пока мой отец не получил страшную травму на работе, которая забрала его ногу. Тогда моей бабушке пришлось вновь начать работать. Но мне восемнадцать, школу я закончила год назад, посему я тоже активно работаю, чтобы нам всегда было на что купить хлеб.       Это мой последний год. Уже через несколько часов мы спокойно выдохнем и будем жить, не страшась этой ужасающей даты. Неудивительно, что у бабушки только один ребёнок. Неудивительно, что мои родители решили остановиться на одном чаде. Я не представляю, через какой ужас проходят родители, когда стоят на ужасной жаре и с замиранием сердца наблюдают на сопроводительницу из Капитолия, что вытаскивает имена из хрустальных шаров. Ни за что не рожу ребёнка! Чтобы что? Шесть лет жить в страхе, как бы Жатва не отняла твоего малыша? Нет. Каждый год я смотрю на бледные лица родителей и бабушки. Ни за какие коврижки я не стану мамой! Не заставите!       Ну вот, пока мы обнимались, стрелки часов уже добежали до двух. Пора идти на Жатву. Отец стонет от боли, удобнее обхватывает костыли и плетётся к двери. Мне становится больно. За что такая жестокость?! Мой папа всю жизнь проработал на скотобойне, пока не получил страшную травму, исходом которой стала ампутация левой ноги. Почему папа не может посмотреть Жатву по телевизору? Её ведь будут транслировать по всему Панему! По всем Дистриктам. И даже повторять будут! Зачем мучить больного человека и заставлять тащиться на площадь? Но миротворцы непоколебимы. Им плевать на полное отсутствие ноги, посему я медленно шагаю рядом с отцом, готовая поймать его, если он начнёт падать. Но папа ловко прыгает к центру нашего Дистрикта. Наверное, мысль о том, что это мой последний год и им больше не придётся мучиться, даёт ему сил. Мама с бабушкой плетутся позади нас, крепко держась за руки.       Все наши соседи также покидают свои дома и направляются на площадь, где уже стоят телевизионщики, миротворцы и приехавшие капитолийцы. Дистрикт-10 - мой дом, который, занимается животноводством. Мы укрощаем, ухаживаем, лечим, создаём животных для Капитолия. А также поставляем мясо. У нас целые фермы и бойни. Каких только животных нет в нашем Дистрикте! До травмы папа работал на бойне. Бабушка всю жизнь проработала на ферме, где занималась лечением крупных животных, а также принимала роды. Мы с мамой работаем с мелкими животными: кролики, зайцы, грызуны всякие. А ещё меня недавно повысили, и теперь со следующего месяца я начну работать с кошками. Выводить новые виды для богачей из Капитолия, которые устали от обычных котиков. Им зелёных, видите ли, подавай!       У Дома правосудия пока никого, все внутри. На помосте стоит микрофон, а за ним шесть стульев. Три слева и три справа. Также два хрустальных шара. Миротворцы быстро строят толпу, и я лишь одним взглядом прощаюсь с близкими. Улыбаюсь им, мечтая поскорее оказаться дома. Сегодня вечером устроим настоящий ужин! Быть может, бабушка даже позволит купить мяса. Вот это пир будет! Больше никакого страха перед Жатвой!       Все, кому больше восемнадцати, то бишь взрослые, встают в две обширные колонны. Они стоят вразброс, лишь бы стоять. Капитолию необходимо, чтобы все жители Дистриктов выходили из своих домов в день Жатвы и видели её своими глазами. Мол, это вам напоминание, дабы вы больше не рыпались. Раньше Дистриктов было тринадцать. Но жителей тринадцатого не устраивало положение дел. Почему все богатства идут исключительно в Капитолий, а многие из нас вынуждены умирать голодной смертью? Почему мы должны, как рабы работать, не покладая рук, пока капитолийцы от жира бесятся? Но их мятеж быстро погасили, уничтожив Дистрикт-13 навсегда. Капитолий показал всю свою мощь, сравняв последний Дистрикт с землёй. Все жители были убиты. А мы теперь ежегодно мучаемся из-за Голодных игр, которые были придуманы в назидание нам. Чтобы показать всю мощь Капитолия. Смотрите! – так и кричит президент Сноу. – Смотрите и запоминайте! Я забираю ваших детей и заставляю убивать друг друга! И вы ничего не можете с этим поделать! И ведь действительно так. Все настолько поглощены страхом, что просто невозможно представить себе, что однажды что-то изменится.       Солнце находится в зените, дверь Дома правосудия открывается, и оттуда выходят люди. Два часа. Миротворцы быстро расставили всех по местам: взрослые стоят, как хотят, лишь бы в две колонны, а вот участники Жатвы стоят в определённом порядке. Слева стоят девушки, справа - парни. Сначала стоят те, кому восемнадцать. После нас стоят те, кому семнадцать. Самые маленькие - двенадцатилетние, для кого это первая Жатва, стоят самые последние. Президент Сноу специально так сделал. Чтобы капитолийцы не видели бледных лиц детишек, что напуганы до чёртиков. Что плачут, не скрывая своих красных носов и соплей. Те, кто постарше, уж привык за шесть лет. На наших лицах полное равнодушие, но, честно говоря, мне безумно страшно.       Выходит мэр и начинает свою ежегодную речь. О том, что для него это честь. Напоминает нам всем историю Панема и участь Дистрикта-13. Затем играет гимн. И только потом на сцену выходит Камилла Оуэн, сопроводительница из Капитолия. Её синие волосы совершенно не сочетаются с нарядом, который она выбрала. Поскольку наш Дистрикт славится животными, на ней леопардовое платье в пол. Ну что ж, я всегда подозревала, что у капитолийцев нет вкуса. Камилла начинает речь:       – Здравствуй, Дистрикт-10! – с широкой улыбкой говорит она. – Сейчас мы выберем двух трибутов, которые от твоего имени будут выступать на ежегодных семидесятых Голодных играх! По традиции, дамы вперёд!       Камилла шагает к шару, что стоит слева. Сердце стучит в бешеном темпе. Всё хорошо, думаю я, пытаясь не потерять самообладание. В этом шаре тысяча имён! Там есть девочки, которые вписаны гораздо больше раз, чем я. Да и вообще, даже без тессеров нас так много! Шанс один на несколько тысяч. Изящная рука Камиллы опускается в шар, шарит в нём и вытаскивает бумажку. Она не спеша идёт к микрофону. Я вижу эту бумажку в её руках: она белая, с кусочком чёрного скотча посередине. Камилла открывает её. Прочищает горло. И произносит:       – Кассандра Блэквуд!       Земля уходит из-под ног. Нет. Нет. Нет! Этого не может быть! Нет! Нет! Почему? Почему я?! Это мой последний год! Почему? Почему так? Сердце щемит. На глазах выступают слёзы. Нет! Я планировала вернуться домой! Уговорить бабушку купить мяса! Устроить праздничный ужин! Нет. Это ошибка. Да, точно. Ошибка. Камилла неверно прочла имя. Это не могу быть я. Моё имя вписано только семь раз. Девочка со школы вписана двадцать девять раз! Почему? Почему я?! Этот год должен был стать последним для меня! Мне восемнадцать. Уже в следующем году я должна была стоять в другой толпе. Одна слезинка всё же скатилась по щеке. Нет. Не верю.       – Где ты, милая? – спрашивает Камилла, оглядывая толпу.       Мои ноги приросли к одному месту. Я не могу и шагу сделать. Почему? Почему так? Девочки расступаются, давая мне больше пространства. Вдали слышится отчаянный крик боли. Мама! Я резко вскидываю голову и вижу, как мама падает на землю. Бабушка держится за сердце, еле сдерживая слёзы. Папа стоит, но он такой бледный. Ещё секунда и он упадёт. Мы ведь планировали всей семьёй вернуться сегодня к ужину. Мы верили, что Жатва обошла нашу семью стороной. Нет. Мы ошибались. Я хочу подбежать к ним, но миротворцы хватают мою маму и куда-то тащат. Я-то думала, что она потеряла сознание, но нет. Она в порядке. Просто плачет, вырывается и умоляет их не забирать меня. Она кричит. Срывает голос, но продолжает звать меня и тянуть ко мне руки. Хочу побежать к ней, но миротворцы хватают меня и тащат к сцене. Камилла протягивает мне руку. Принимаю её помощь, поднимаясь на помост.       Все смотрят на меня с сожалением и некой радостью. Девушка выбрана. Они могут смело выдыхать. Вот они-то точно сегодня вернутся к своим семьям. А я? Я их больше не увижу? Какой у меня вообще шанс на победу в играх? Никакого. Смотрю на толпу взрослых. Бабуля прижимается к папе и плачет. Наши соседи утешают её. Куда миротворцы унесли мою маму? Я что, даже попрощаться с ней не смогу?       Камилла хлопает в ладоши и радостно произносит:       – А теперь мужчины!       И направляется ко второму шару. Долго шарит рукой. В нём имён ещё больше, чем в женском шаре. Наши парни чаще берут тессеры для себя и своих семей. Наконец Камилла подходит к микрофону и громко объявляет:       – Питер Хейес!       Питер... Знакома с ним лишь по школе. И немного из-за отца. Наши папы вместе на бойне работали. Питер, к слову, тоже туда пошёл после школы. В отличие от меня, Хейеса не накрыло оцепенение. Он ловко забрался на помост, а не стоял в толпе какое-то время, пытаясь понять: почему мир так жесток по отношению к нему? Он вообще будто рад тому, что его выбрали. Камилла улыбается и произносит:       – Вот они, наши трибуты! Давайте поприветствуем их!       Но толпа молчат. Никто не аплодирует, никто не свистит. Все просто молчат и смотрят на нас с сожалением. Питер активно машет своим друзьям, семье и просто жителям нашего Дистрикта. А я стою. Просто стою и продолжаю смотреть на папу и бабушку. Камилла говорит, что мы должны пожать друг другу руки. Питер ловко вскидывает руку. Я же медлю. Еле как заставляю себя поднять правую руку и вложить свою ладонь в большую и тёплую ладонь Питера. Он с силой сжимает её и начинает трясти. Камилла смеётся. Миротворцы загоняют нас в Дом правосудия.       Меня размещают на третьем этаже. В просторной комнате несколько кожаных диванов, два больших стола, очень много ламп и шкафов, что забиты книгами. Плюхаюсь на один из диванов и начинаю плакать. Как же так? Почему? Почему именно я? Моё имя всего на семи бумажках из чуть ли не пяти тысяч! Семи! Из пяти тысяч! Как же так? Не знаю, сколько я сижу тут в полном одиночестве, заливаясь горячими слезами, пока двери не раскрываются. Первой влетает бабушка. Она крепко прижимается ко мне, и я начинаю плакать пуще прежнего. Она успокаивающе гладит меня по волосам, а после стирает мои слёзы.       – Будь сильной, Кэсси, – шепчет она, – сделай всё, чтобы вернуться назад, ты слышишь? Абсолютно всё! Очень внимательно слушай, что тебе говорят. Слушайся во всём своего ментора!       Бабушка даёт ещё множество наставлений. На каждое из них я активно киваю, пытаясь запомнить. Следом заходит папа. Еле как, потому что у него отняли костыли. Какие же чудовища! Они что, думали, будто я забью миротворцев двумя палками до смерти и сбегу?! Папа падает, и я следом за ним. Мы долго обнимаемся и плачем. Всё моё лицо влажное из-за слёз, а тело совершенно не слушается. Как оказалось, мы просто молчали все те пять минут, что нам выдали на прощание. Когда время истекло, миротворцы схватили моего папу, как мою маму на площади и утащили. Я даже сказать ничего не успела! Дверь закрылась, но меня это не остановило. Я начала дёргать за ручки и стучать.       – Пожалуйста! Приведите мою маму! Я должна попрощаться с ней! Умоляю вас! Мама!       Без толку. Никто не отозвался. И мою маму, конечно же, никто не привёл. Тогда я подбежала к окну. Площадь уже пустовала. Я заметила папу и бабулю, что еле как шли в сторону дома. А ещё я заметила линию людей. Это те, кто пришёл попрощаться. Не знала, что у Питера так много друзей. Как оказалось, половина из них пришла ко мне. Мои бывшие одноклассники, несколько учителей, мой начальник и моя коллега, с которой мы вместе выкармливаем крольчат. Все они желали мне удачи и говорили о том, как сильно им жаль, что Жатва избрала меня. Я лишь улыбалась и кивала, не имея никаких сил на то, чтобы ответить что-нибудь. С мамой мне так и не удалось попрощаться. Как же так? Куда миротворцы увели её? Что они сделали с ней? Этого я уже, по всей видимости, никогда не узнаю.       За мной вновь пришли миротворцы. В холле Дома правосудия я вновь столкнулась с Питером. Дальше нас повели ко второму выходу. Оттуда нас посадили на поезд, что повёз нас в Капитолий. В руки президента Сноу. На арену Голодных игр.