Горькая благодать

POV Игоря Я забрал из школы свое нехитрое имущество, умещавшееся в одной сумке и перебрался в квартиру Павла, который, узнав о моем положении сам мне это предложил, видимо, надеясь время от времени занимать у меня денег. Когда я вернулся поздним вечером, открыв дверь ключом, которой мне дал Павел, в квартире было темно. Стараясь не шуметь, я пробрался в комнату, любезно выделенную мне хозяином, и нащупал в темноте выключатель. В этой комнате, еще несколько часов назад заваленной всяким хламом, было прибрано. Судя по мокрому полу – недавно. Деревянная кровать, над которой висел тонкий ковер с тремя медведями Шишкина, была расправлена. Постельное белье пахло свежестью и почему-то – цветами. «Марианна», - с нежностью подумал я, засыпая. Утром я умылся холодной водой и вышел в прихожую. Из кухни пахло яичницей. Марианна, в коричневом платье и белом кружевном фартуке, обувала туфли. - Ты уже уходишь? – спросил я. – Подождала бы меня. Вместе идти не так скучно. - Нет уж, - усмехнулась она. – Лучше будем ходить по отдельности. Представьте, что станут о вас говорить, если увидят, что мы с вами вместе по утрам в школу приходим. Конец вашему доброму имени. - Верно, - сообразил я. – А я как-то не подумал. А почему говорить будут только обо мне? - Обо мне тоже будут. Но мне это все равно. Я ни о ком из них не думаю, так какая же мне разница, что обо мне будут думать они? А вы – учитель, вам плохая репутация ни к чему, - Марианна открыла дверь. – Завтрак на столе. Увидимся на уроке. Уже тогда я стал интересоваться психологией. Если внимательно наблюдать за людьми, их мимикой, жестами, замечать и анализировать сказанные ими невзначай фразы, открываются такие глубины их личности, о которых могут не знать даже они сами. Но еще больше, чем выражения лиц или оброненные высказывания, меня интересовали поступки людей, а вернее – их моральные аспекты. На что готов человек ради удовлетворения какой-то своей потребности? Ради жажды наживы? Ради родных и близких? Порой я даже ставил, так сказать, естественные эксперименты над людьми, предлагая что-либо, от чего они не могут отказаться, или даже загоняя их в угол, чтобы понаблюдать, как они станут вести себя в этой ситуации. Это, разумеется, не очень красиво с точки зрения нравственности, но у меня было оправдание – я никогда не причинял людям неисправимого зла. Я всегда возвращал все на круги своя. Но к этому вопросу я вернусь немного позже. Интереснее всего наблюдать мне было за Марианной. Это было тем увлекательнее, что я не мог ее понять, сколько ни анализировал. Если в ее поведении и была какая-то логика, то мне она была неизвестна. И я не удивился бы, если бы узнал, что она неизвестна и ей самой. С тех пор, как я переехал в ее квартиру, она исправно готовила еду, убиралась, но со мной почти не общалась. Если я заговаривал с ней, отвечала холодно и нехотя. Поведение ее в школе резко изменилось, хотя, возможно, причиной тому было то, что она постепенно освоилась в новом коллективе: она стала общаться с одноклассницами, особенно со своей соседкой по парте веснушчатой блондинкой Алёной. Она стала веселой и почти непринужденной. Я говорю «почти», потому что что-то в ее общительности показалось мне странным. Глядя на склонившуюся к уху Алёны и смеющуюся Марианну, я вспоминал фразу из рассказа Бунина: «В последнюю свою зиму Оля буквально сошла с ума от веселья». Смех ее звучал истерически, порой даже жутко, так, что Алёна говорила: «Марианна, не смейся так, пожалуйста, мне страшно». Мнения учителей по поводу новенькой разделились. Преподаватель русского языка и литературы, Ирина Ивановна, была в восторге от Марианны и называла ее своей самой лучшей ученицей за всю педагогическую практику. Мой предмет, историю, она очень любила, но отвечала редко, обычно только после того, как я, отчаявшись получить от кого-нибудь из класса правильный ответ, спрашивал ее сам. Наталья Владимировна, учитель математики, не разделяла нашего с Ириной Ивановной восхищения новенькой, и говорила, что Горчакова в алгебре, равно как и в геометрии – полный ноль, хоть и очень старается. Преподаватель физики была полностью с ней согласна. Мальчики из класса не обращали на Марианну никакого внимания. Впрочем, она совершенно не расстраивалась по этому поводу, потому что сама она интересовалась ими еще меньше. Вспоминая об этом, я провел необычную аналогию между женщинами и…алкогольными напитками. Что сейчас пьют молодые люди? Пиво и всякую химическую дрянь в красивых упаковках, которая именуется «коктейлем». И только настоящие, умудренные опытом ценители, предпочитают дорогое элитное вино. Таким изысканным вином на фоне окружающих девушек была Марианна. Я видел, какими глазами смотрят на нее мужчины-учителя. Она знала, какое впечатление производит на них и это льстило ей. Школьная форма тогда не была обязательной, но Марианна все равно постоянно носила коричневое платье с неизменными белоснежными кружевными фартуками, которые плела из тонких ниток сама. Может быть, из-за того, что тех денег, которые зарабатывал в редкие дни, не занятые водкой, не хватало, чтобы что-нибудь купить из одежды, а может быть потому, что Марианна знала, как это невинное платье в сочетании с ее насмешливо-порочной улыбкой действует на мужчин. Как-то раз я увидел, как в коридоре она подошла к преподавателю ОБЖ и спросила что-то о реферате. Отвечая, Петр Васильевич приобнял ее. Марианна засмеялась. На большой перемене перед уроком истории я вошел в класс. Там не было никого, кроме Марианны. Она сидела на парте возле окна и ела яблоко. На коленях ее лежала раскрытая книга, но Марианна ее не читала, а смотрела в окно. Я не сказал, что ненормально приподнятое настроение ею владело лишь на людях. Дома же, и вообще тогда, когда думала, что ее никто не видит, она пребывала в злобно-тоскливом расположении духа. Я положил журнал на стол и присел на парту рядом с ней. - «Идиот»? – спросил я, заглянув в книгу. – На литературе изучаете? - Нет, - отозвалась Марианна, не поворачиваясь ко мне, – мы только «Преступление и наказание» проходить будем. А это, - она положила ладонь с тонкими длинными пальцами на книгу, - просто перечитать захотелось. - Любимый персонаж, конечно, Настасья Филипповна? – почти утвердительно спросил я. - Угу, - ответила она, - рассеянно листая книгу. - Раньше тебе нравилась Русалочка, - почему-то с сожалением заметил я. - Все меняется, - резко ответила Марианна. - Да, меняется. Прежде ты говорила, что ты умнее Красной Шапочки, - с неожиданной злостью сказал я. – Что ты знаешь, что от волков нужно держаться подальше. А что ты творишь сейчас? Марианна наконец соизволила взглянуть на меня. В золотистых глазах плясали бесенята. - Вы о чем? – спросила она, хотя прекрасно понимала, что я имею в виду. - Я о Петре Васильевиче. - А-а, - протянула она с деланным безразличием. – Это трусливый волк. Но забавный. - Больше так не делай, - жестко сказал я. - А то – что? – иронично произнесла Марианна, придвинувшись ко мне вплотную. От дурманящего запаха ее волос начала слегка кружиться голова. – Знаешь, - продолжала она, впервые после нашей новой встречи назвав меня на «ты», - тебе тоже кое-чего не стоит делать. Не надо на уроках на меня смотреть так. - Как – так? – не понял я. - Как одержимый, - ответила она проникновенным голосом. – Девчонки уже замечают. Смеются. Сплетничают. Мне-то, положим, это даже нравится, но у тебя могут быть проблемы. Захлопнув книгу, она спрыгнула с парты, одернула платье и вышла из класса.