Горькая благодать

POV Игоря Смутное ощущение того, что со мной творится что-то неладное, крепло день ото дня. Вскоре я уже не сомневался, что люблю Марианну. Пытался сам себя образумить. Ведь мне тридцать шесть лет! Я годился ей в отцы по возрасту. Но доводы разума разбивались вдребезги о непобедимое чувство, которое я, вопреки всем законам права и морали испытывал к этой девушке. Когда я видел Марианну, я сгорал от желания обнять её, почувствовать вкус её губ… Я стал подумывать о том, чтобы уехать. Видеть её каждый день, будь то в квартире Павла или просто в школе на уроке и безнадежно мечтать о ней, было невыносимо. И в то же время я не мог оставить её. Она юна и беззащитна. Это просто чудо, что прожив столько лет с таким отцом, она не попала в какую-то ужасную ситуацию. Да, она была девушкой с характером, и именно это помогало ей защитить себя, как например, в случае с тем «гражданином», который приставал к ней. Но однажды удача может оказаться не на её стороне. А Павел, этот опустившийся человек, вряд ли будет способен за неё заступиться. Именно тогда во мне и зародилась идея: проверить, не ошибаюсь ли я насчет Павла? Может быть, он ещё не настолько деградировал, чтобы утратить отцовские чувства к дочери? Тем вечером Павел снова пил. Я раздобыл две бутылки самогона. Угрызений совести я не чувствовал – если бы я не принес этих бутылок, их принес бы какой-нибудь его дружок-алкоголик, который остался бы здесь на всю ночь. Первые пару рюмок я честно выпил, а потом стал делать вид, что пью. Изрядно подвыпивший Павел продолжал осушать рюмку за рюмкой, не замечая этого. Некоторые ошибочно полагают, что не стоит обращать внимания на то, что говорит или делает пьяный. Я считаю наоборот. Алкоголь блокирует сознание и потому пьяный человек становится самим собой. Ни мнение других, ни законы, будь они юридические или моральные уже не сдерживают его. Сидя в стороне от керосиновой лампы (электричество отключили за неуплату) и наблюдая за его все более мутнеющими глазами, я задумал поставить свой очередной эксперимент. Затеял карточную игру с Павлом. Вскоре в моем кармане оказались все полученные им на последней подработке деньги. Разумеется, я не собирался оставлять их себе, но Павел об этом еще не знал. Он не стал меня просить простить ему долг по-дружески, и я с удовлетворением отметил, что он горд. Гордость, конечно, один из самых губительных пороков, но это единственный из пороков, которым можно гордиться, как ни каламбурно это звучит. Павел, понимая, что попал в безвыходное положение, осведомился, какие условия я поставлю для того, чтобы он мог отыграться. И я сказал, что отыгрываться не надо. Более того, я готов простить ему долг…за одну ночь с Марианной. Павел колебался всего несколько секунд, а потом согласился. Не скажу, чтобы его решение меня поразило, но все же покоробило. Да, Павел, насколько я помнил, мало занимался дочерью, но она не могла быть ему безразлична, ведь он не отказался от нее ни сразу после ее рождения, ни потом. Или он растил ее исключительно из чувства долга перед покойной женой? Как бы то ни было, я узнал то, что хотел: отец был готов расплатиться со мной честью дочери. Выпив еще несколько рюмок, он отключился, а я отправился в свою комнату, считая сволочью не только Павла, но и себя самого. За то, что позволил себе такой аморальный эксперимент. И за то, что на самом деле хотел бы получить то, чего потребовал от Павла в шутку. Я уже собирался ложиться, когда услышал тихие шаги. Я машинально повернулся к двери, и она приоткрылась, пропуская Марианну. В красной сатиновой ночной рубашке, босиком, с распущенными волосами она замерла у двери, глядя на меня с бесконечной ненавистью. - Марианна? Зачем ты пришла? – растерянно спросил я. Она медленно подошла и села на край кровати. - Чтобы заплатить долг, - ответила она ледяным тоном. «Осел, - мысленно обругал я себя. – Мало на долю девочки выпало несчастий. Теперь она еще и знает, что отец готов продать ее, а я – воспользоваться ее беспомощностью. Надо объяснить ей все…». Но неожиданно я сказал совсем не то. - И что же, ты готова на это? - А кому интересно, на что я готова, а на что – нет? – враждебно спросила она. - Мне, - ответил я. – И я затеял это из чистого любопытства, будь оно неладно. Я хотел проверить Павла, но не знал, что ты слышала… Марианна резко встала на ноги. Мне показалось, что она собирается по меньшей мере расцарапать мне лицо и даже немного отпрянул. - Да как вы можете из любопытства играть с людьми? - Марианна… - попытался вновь оправдаться я. - Вы хоть представляете, что я пережила, когда услышала ваше «условие», а потом ответ отца? А когда стояла за этой дверью? Я вещью себя чувствовала! Дешевой вещью! – девушка дрожала, вновь переживая свое унижение. - Марианна, прости меня, - проговорил я, осторожно положив ладони на ее плечи. И вдруг ее лицо изменилось. Заглянув в ее сверкающие в неверном свете лампы глаза, я увидел в них страсть. Страсть, смешанную с замешательством, как будто она удивилась тому, что почувствовала. - Уходи, - отрывисто сказал я. – Уходи сейчас, иначе я не отпущу тебя. - Не отпускай, - прошептала она. Этой ночью Марианна осталась со мной. После той ночи болезненный надлом в ее душе, будто, стал еще сильнее. Когда она шла по коридору школы, казалось, что это идет приговоренная к смерти, но приговоренная, которая ничуть не жалеет о содеянном преступлении. Глядя на ее задумчивое печальное лицо, я видел на нем отпечаток неисправимой трагедии, и ее тревога передавалась мне. Когда я спрашивал Марианну, что ее беспокоит, она лишь грустно улыбалась и отвечала, что мне показалось и она счастлива. День ото дня во мне крепло убеждение, что нужно срочно что-то менять. И я решил, уволившись из школы, поехать в столицу на год-полтора. Обустроившись, я намеревался вернуться за Марианной, которая к тому времени окончит школу и станет совершеннолетней. В начале декабря мое заявление об уходе было подписано. Когда я сказал ей о своем решении, она побледнела, но ничего не сказала. На мои уверения в том, что все хорошо и волноваться не о чем, лишь рассеянно кивала.