Как зовут Звезду?

Марлин разложила перед собой листы — небольшие, мятые, явно откуда-то вырванные. Притронулась к некоторым кончиками пальцев, погладила… Он спятил! С ума по ней сошёл, по уши в неё втрескался! Столько прекрасных рисунков, и на всех — она, с ласкою выведенная «пером» влюблённого, отчаявшегося художника. Влюблённого в неё, отчаявшегося из-за неё… Всё, всё из-за неё!       Она стоит на берегу моря возле этюдника, сосредоточенно пишет прыткие, недосягаемые волны. Она сидит за кухонным столом и, подпирая щёку кулаком, смотрит в распахнутое окно, из которого, колыхая её волосы, рвётся шаловливый ветер. Она спит, бережно укрытая одеялом, и обнимает плюшевого медведя. Она прижимает колени к груди, о чём-то нехорошем размышляет, печалится. А вот — радуется, закидывает ногу на ногу на скамье под клёнами, смущённо улыбается. Так глупо выглядит! Неужели она и правда тогда так глупо выглядела?..       — Ну что? — Неуверенный голос рассеял её задумчивость.       — А? — Марлин взглянула на Жана. — Что… что?       — Ну… как?       — Что… как?       — Ну, это… — почесав шею, с запинкой проговорил он. — Н… нравится?       — А! — воспрянула она. — О! О, это…       — Это…       — Здорово… Здорово! Прекрасно! Правда, Жан, прекрасно! Очень… очень красиво. Золотые руки прямо-таки, золотые! Меня ещё никто… ещё никто до тебя не рисовал, представляешь?! Это так… это так приятно!       — Откуда знаешь? Может, рисовал, как и я, втихаря… А ты не знаешь. Никогда не узнаешь. — Жан порозовел, как Коул розовел, когда она целовала его дольше положенного или была к нему ближе обычного, и неловко пробурчал: — Ты красивая.       Жар, сродни лихорадочному, прожёг ей грудь, наверное, обсыпав невыразительной, но обличительной краснотою щёки.       — Ну, ты-то ведь рисовал меня не только потому, что я красивая. Обычным смазливым девчонкам столько хороших рисунков не посвящают.       — А кто сказал, — он подался к ней через стол, — что ты обычная смазливая девчонка?       Жан ждал, хотел, жаждал её поцелуя… Не такого детского и короткого, как в прошлый раз, а более долгого и глубокого, более чувственного. Она знала это, потому что жаждала сама — чтобы насытиться за дни его отсутствия, чтобы хватило сполна. Целовался Жан, в целом, неплохо, разве что нерешительно. Они друг друга стоили: если она боялась любого сближения с мужчинами, то он — боялся её спугнуть. И боялся не зря…       Грудь и бёдра всё ещё горели после непозволительных касаний Вагнера и других офицеров. Она всё ещё помнила их грубые ладони, помнила и временами ощущала острое жжение между ног. Помнила кровь… Эту кровь, кровь…       Она будет помнить всегда.       — И кто же я тогда? — отвлечённо спросила Марлин.       — Ты — хитрая, назойливая и дьявольски привлекательная торговка.       — Ого, прямо-таки… дьявольски? — Она бы поддразнила его тем, что он краснее закатного неба на её картинах… если бы сама не грешила тем же.       — Да, именно так. — Он робко накрыл её ладонь.       — М-м-м…       Первым лобзаться не полезет — Марлин считывала это по его глазам, застланным лелеющей влюблённостью. И от этой его принципиальной правильности, от этой его ненавязчивой заботы привязанность, столь недавно зародившаяся, крепла.       — Знаешь, ты тоже не промах, — пролепетала она, приблизившись к нему и дотронувшись до его подбородка. Жан приоткрыл губы и взволнованно задышал. — Такой, м-м-м… ужасно неловкий, но дьявольски обаятельный. Интересный…       — Неловкий? — удивился он. — Вот уж не тебе…       — Брось. — Марлин накрутила на палец его светло-русую прядь, ухмыльнулась. — Уж я-то буду куда смелее тебя…       Было в этом что-то увлекательное. Легкомысленное, дурашливое и в какой-то степени жестокое. Да, жестокое…       Она сжала его руку, наклонилась к нему и в тот момент, когда он приготовился к поцелую, шепнула на ухо:       — Ну что… идём?       Он опешил.       — К… куда?       — Как это «куда»? В «Кабанью яму»! — Марлин отстранилась от него и поднялась из-за стола. — Что, неужто забыл?       О, дразнить она любила больше всего на свете!       — Т-ты… — Ей показалось, что у него заскрипели зубы. — Марлин!       — Что?!       Он не нашёлся с ответом. Сердито выдохнул, провёл ладонью по лбу.       — Ничего! Переодеваться-то хоть собираешься? Или голыми ногами будешь по холоду щеголять?       — Точно! Переодеться! — опомнилась она. — И накраситься… Совсем забыла! Ну, я пойду! Переоденусь, накрашусь… ладно? Ты пока тут посиди. Обещаю, копаться не буду! Ну, то есть, постараюсь не копаться…       — Иди уже!       Марлин побежала в комнату, но вдруг, заподозрив неладное, остановилась на проходе в кухню.       — Ж… Жан?       — Что?       — Ты же… не будешь заходить в комнату?       — Пока ты переодеваешься?       — Да.       Жан повернулся к ней и вскинул бровь.       — Зачем?       — Не знаю. Вдруг. Зачем-то… — Она встревоженно рассмеялась. — Точно… не будешь?       — Нет!       — Всё! Хорошо! Спасибо! И… да: собери, пожалуйста, рисунки в одну стопку. Когда вернёмся, я их как-нибудь развешу. Чтоб красиво было! Ну, всё… я побежала. Не скучай, я быстро!       Если Жан действительно претендовал на то, чтобы быть вместе с ней, ему было необходимо привыкнуть к её причудам. Пожалуй, это намного проще, чем научиться с ними заново жить…

***

Потирая замёрзшие ладони, Марлин стояла у входа в «Кабанью яму».       — Что-то я немного… Не знаю…       — Боишься? — предположил Жан и надменно сказал: — Бро-ось, ты же куда смелее меня.       — Смешно! Я не об этом. Я к тому, что… я ведь даже не уверена, как буду выкручиваться. Поверят ли они, буду ли я звучать убедительно?..       — О, поверь, выкручиваться ты мастер. На собственной шкуре испытал, — вновь съязвил он, но тут же одёрнул себя и посерьёзнел. — Мы же, пока шли сюда, уже обсуждали это, чего тебе неймётся? Скажешь, что внезапно заболела чем-то вроде чахотки и — о чудо! — выздоровела. Скажешь, что квартиру меняешь, а потому у набережной больше работать не будешь. Не понимаю, чего тут ещё выдумывать? Мы же с тобой уже всё обговорили…       — Я знаю, но…       Марлин договаривать не стала. За тот месяц, что она провела взаперти в крошечной, отрезанной от внешнего мира квартирке, она разучилась лгать. Лгать она также разучилась, доверившись добродушному Жану. Последние дни Марлин только и делала, что откровенничала и тщетно взывала к ответной честности. Именно тогда, открывшись ему, — впервые открывшись кому-то за год, — она поняла, насколько же это противоестественно и отвратительно — лгать… Ничто не давалось настолько легко и ничто не было так приятно, как правда.       — Пойдём, — исполнившись решительности, сказала Марлин и, кивнув ему, взялась за ручку двери кабака. — Фух… Была не была.       Она распахнула дверь и, переступив порог, придержала её для Жана. Огни свечей, поблёскивающие в окнах и на дочиста вымытых столах, отпечатывались бельмом на глазу. До вечера оставалась ещё пара часов, а оттого в старенькой «Кабаньей яме» было не так многолюдно, однако какофония голосов, казалось, въелась в стены кабака так же, как и невыветриваемый запах спиртного. Когда-то, — совсем недавно, — облепленная похотливыми мужскими взглядами, Марлин чувствовала себя здесь в безопасности. Сейчас же и собственная квартира, в которой она жила одна, не вызывала прежнего доверия…       Прежде чем Марлин успела посмотреть на стойку и на полирующего стаканы Кабана, перед ней, точно из-под земли, возникла возбуждённая Бьянка. Всплеснула руками, собралась произнести заученную речь… да так и вросла в пол с открытым ртом. Не вымолвив и слова, подбежала к Марлин и бросилась на неё со сковывающими объятиями.       — Бьянка! — глухо воскликнула она. — П… привет! Да-да, я тоже рада тебя видеть!       — Мадлен!       — Ну что, скучали?!       — Спрашиваешь!       Бьянка отпрянула от Марлин, вспыхнув, как угрюмые клёны осенью, и зарделась ещё сильнее, когда увидела притаившегося позади Шарля. Застопорилась, потуже затянула пояс фартука.       — Здравствуй, Шарль!       Красная-красная, как распустившаяся роза. Растерянная, по-забавному дёрганая и такая неуклюжая. То поникшая, будто всю семью перехоронила, то, как выпившая, весёлая. Странненькая, сама себе на уме. Марлин до материнской растроганности, до сестринской теплоты нравилась эта застенчивая девочка: как же она была похожа на Алю! Вылитая Альбина, но постарше. Примерно такой Марлин представляла себе сестру в возрасте Бьянки. А как старательно Бьянка пыталась скрыть своё неравнодушие к обворожительному Ж-Шарлю…       — Привет, Бьянка.       Заискрилась, замерцала… Нет, у Марлин и мысли не было ревновать, как и повода для ревности. Она скорее за Бьянку переживала, за её ранимость. Лишь бы не принимала «предательство» Жана близко к сердцу…       — Вы, как я понимаю, вернулись за картинами?       — Да, — сказала Марлин, — как раз за ними!       — Боже мой, Мадлен, — изумилась Бьянка, — как же ты похудела! Я-то думаю, что с тобой не так!.. А ты, оказывается, ещё сильнее похудела. Худее теперь, чем раньше была… Ой, Мадлен!       — Ладно уж тебе!       — Болезнь настолько серьёзная, да?       — Ну да, что-то вроде чахотки, представляешь? Ты, это самое, в голову не бери, не переживай: я здоровая уже! Шарль, спасибо ему, помогал мне, так что всё уже хорошо, ну! Не волнуйся.       — Как же ты так заболела? Не могу понять. — Бьянка покачала головой. — Здоровая вроде была, ничего такого…       — Ну, знаешь ведь, как бывает. Нормально вроде всё, а потом — раз! И горячка!       — Ой, Мадлен, а с бровью у тебя что? Над бровью… что-то. Рассекла будто бы. Где же ты так ударилась?..       — А-а-а…       Этого они с Жаном не обсуждали!       — Ну, так… ударилась, да! Пока горячка была. Знаешь же, горячку эту… Шла-шла, упала и об тумбу вот так вот взяла… и бровью ударилась! Крови-то было!.. Ноги меня не держали, представляешь? И такое бывает!       — Ой, ну ты даёшь!..       Из служебной комнаты выплыла Ана, размахивая тугой рыжей косой — длинной-предлинной, аж до самых ягодиц. Когда она косу распускала, волосы накрывали её всю — как осенняя листва деревья. За это девочки прозвали её русалкой «Кабаньей ямы». И, право, не только за это…       — Надо же! — крикнула Ана, заметив вдалеке Марлин. — Кого я вижу!       Первее воздушной Аны до них долетел аромат её духов — мускусный, напоминающий горький шоколад с нотками жасмина. Производил впечатление не только на беспросветных пьяниц, но и на обычных женщин — Марлин знала по себе. Ану хотелось понюхать, хотелось уткнуться носом в её шею и пышную зрелую грудь, которую она не стеснялась полуобнажать глубокими — порой чрезмерно — вырезами. Чего уж говорить о непросыхающих, обделённых женским вниманием мужиках? Они часто заказывали всё, на что им указывала страстная, эффектная Ана, и Кабану после её смены нередко приходилось пополнять запасы. Ана осознавала, что пленила мужчин, и пользовалась этим, зарабатывая больше всех. Она была старшей среди них (ей было около двадцати пяти) и считалась самой красивой. Одни думали, что раньше она работала в борделе, другие же — что она неудачно вышла замуж, развелась и оставила себе детей. Никто не был осведомлён о прошлом Аны, а сама она предпочитала о нём не распространяться. В этом Марлин понимала её, как никто иной.       — Ана!       — Мадлен! — Она подошла к Марлин, наклонилась к ней и поцеловала её в обе щеки крашенными в алый губами, которыми постоянно всех пачкала — и девчонок, и посетителей, а однажды и Кабана, после чего он пригрозил ей увольнением. Ана была высокой — почти на голову выше Марлин, — а на каблуках так вообще становилась ростом с огромного Жана. — Где же ты, солнце моё, пропадала?!       — Чахоткой, говорит, болела… — объяснила Бьянка.       — Какой кошмар! Жива, здорова?!       — Здорова, жива! — отозвалась Марлин.       — Ой! Извини, моя ты золотая! Опять испачкала, опять! Сейчас, сейчас мы тебя… — Ана полезла в карман приталенного платья, подчёркивающего её в меру полную, аппетитную фигуру, и достала надушенный платочек. Смочила слюной, вытерла с кожи помаду… Марлин поёжилась, но виду не подала. — Всё-всё, золотая моя, как новенькая теперь! Прости меня, ты же знаешь какая я… Спасибо скажи, что не в губы поцеловала! Поправилась, говоришь, а всё такая же тощая, даже ещё хуже! Ох, а это что за красавчик?.. Твой?!       Она, естественно, подразумевала Жана.       — Мой! — заявила Марлин и подхватила его под руку. Он встрепенулся, а Бьянка — разинула рот. — Мой, Ана, мой, тут ничего не попишешь!       — Ах, так я же, моя золотая, отнимать не собираюсь! — Ана перебросила косу с плеча на плечо, подбоченилась. — М-м-м… Так ты, получается, тот самый? Тот самый, про которого Бьянка рассказывала! Говорила, что ты Мадлен помогаешь, угу-у… Звать-то как?       — Ну… Шарль, — промямлил он.       — Ах да, Шарль! Точно-точно! Какое красивое имя! А сам-то красавчик какой! Ну в точности как Бьянка описывала! Где ж ты такого, Мадлен, отхватила?!       — Э-э-э…       — Да так, знаешь, ходят тут всякие! — отшутилась Марлин. — Идёт-идёт, а я взяла и отхватила! Подумала, что грех такого упускать, и отхватила. Так оно было, Шарль?       — Кажется, так…       — М-м-м… — хихикнула Ана. — Скромняшка какой! Понятненько! Берегись, Мадлен, будь аккуратнее! Смотри, чтоб не съел: а то ведь вдвое больше тебя!..       — Ана, кончай со своими шутками! — разозлилась Бьянка.       — Ничего ты, Бьянка, не понимаешь! Подрасти бы тебе! Вот через годик-другой…       — Госпожа! — подозвал её один из посетителей. Да как вежливо! «Госпожа»… Не «Эй», не «Красотка» и не «Пива мне!»       — Слышишь? — сказала Бьянка. — Тебя зовут!       — Слышу-слышу… Иду-иду! Вы уж тут без меня не скучайте!       Ана удалилась к нужному столику. Пригнулась, подставила под взыскательный взгляд посетителя крепкую сочную грудь и улыбнулась белыми-пребелыми зубами.       — А Шарлотта и Жизель? — поинтересовалась Марлин. — Ещё не на смене?       — Нет, пока что мы вдвоём с Аной.       — Тогда как увидишь их, передавай им от меня привет. А сейчас… сейчас мы, наверное, пойдём к твоему отцу. Поздороваться нужно, ключ от кладовой попросить, всё такое… Да, Шарль?       — Да.       Жан только и мог что безропотно с ней соглашаться. Должно быть, никогда на него не претендовало три очаровательные девушки одновременно. Должно быть, не верилось…       — Подождите, а вы… — замялась Бьянка, потеребив пуговицу платьица. — Вы… и правда… вместе? Ну, то есть, вы с Шарлем, это…       — Ну, ка-ак тебе сказать… — загадочно проговорила Марлин и потрясла руку Жана. — М-м, можно и так сказать! Что-то вроде того.       — О! О, я… я поздравляю! И… давно вы?..       Ей стало жаль Бьянку. Было видно, как она сквозь девичью досаду и огорчение старалась неподдельно порадоваться за подругу. Впрочем, отойдёт — ничего страшного! Она ещё очень молодая, зелёная девчонка, а Жан — не единственный и не последний мужчина в её жизни.       — Нет-нет, совсем недавно. Слушай, мы… пойдём к твоему отцу, ладно? Мы… мы немного торопимся!       — Да! Да, да, конечно. Только вот… боюсь, отец не отпустит вас, пока вы не угоститесь. Он обязательно предложит вам выпить!       — Ха-ха! Ну, куда же без этого? Кабан — да не предложит выпить!       Они направились к стойке, за которой их уже дожидался Кабан. Неизменно сдержанный и молчаливый, он отвлёкся от сервировки посуды и поприветствовал Шарля и Мадлен участливым, располагающим взглядом.       — Добрый день!       — Мадлен, — кивнул он.       — Вот мы и пожаловали к вам… за картинами моими. Прошу прощения, что они так долго у вас простояли. Месяц или около того, уж со счёта сбилась… Забрали бы раньше, если бы могли.       — Без проблем, — заверил Кабан. — Всё нормально. Выздоровела?       — Да. Теперь всё в порядке, спасибо.       — Надеюсь, вернёшься в строй?       — Насчёт этого… — Она замешкалась, почесала ребро ладони. — Я… переезжаю. Буду жить далеко от набережной. Поэтому я, к сожалению, буду вынуждена покинуть вас. Но я вам благодарна — благодарна за всё! Никогда не забуду вашу доброту и щедрость.       — Правда, что ли?.. — потрогав её за локоть, обеспокоилась Бьянка. — Уходишь, Мадлен?..       — К сожалению.       — Ясно, — заключил Кабан. — Очень жаль. Я благодарен тебе за твою работу. Знай, что мы всегда ждём тебя обратно. Мы всегда будем тебе рады.       — Спасибо…       И это — марлийцы, которых она ненавидит? И это — марлийцы, которые ненавидят элдийцев и, как следствие, её саму? Или за год проживания вне гетто она пустила корни в кровавую марлийскую землю, или люди и впрямь были одинаковыми — как за Стенами, так и за их пределами. Со многими из этих людей можно было найти общий язык.       Недавние слова Жана приобрели для неё особый смысл.       Были бы Кабан, Ана и Бьянка так же нетерпимы к элдийцам, если бы узнали, что девушка, которую они уважают, — дьявольское отродье? Едва ли…       — Но прежде чем вы заберёте картины и уйдёте… не хотите выпить? — предложил Кабан. — Конечно же, за счёт заведения.       — Это… спасибо за предложение! Ш… Шарль?       — А-а… Это очень щедро с вашей стороны, но мы… спешим. — Жан потянул Марлин за руку, и она поняла, что время снова поджимает. Это до невозможного раздражало… — Поэтому, к сожалению, обойдёмся без угощения.       — Что ж, — Кабан передал Марлин связку ключей, — самый нижний. Не забудь вернуть. И чтобы все ключи были на месте.

***

Через полчаса они вернулись домой. Вернулись бы скорее, если бы Бьянка и Ана не задержали — до жути эмоциональные и сентиментальные девицы! Просили не забывать «Кабанью яму», почаще в неё заходить и «телохранителя» своего приводить. Последнее, конечно же, Ана попросила — не Бьянка, склеивающая своё разбитое сердце.       — Смотри! — Марлин расставляла по комнате картины и скакала вокруг них. — Как раз эти я не успела продать. Так много! Красивые, да?       — Очень, — соглашался Жан, сидя на кровати. — Тяжёлые, правда...       — О… За это извини. Но мы же справились, да? За один раз все перенесли! Какая тебе больше всего понравилась?       Жан пожал плечами, но присмотрелся. Картины были на любой вкус: летние, осенние, весенние и зимние пейзажи; день и ночь, рассветы и закаты; реки и озёра, моря и океаны; леса и поля, степи и пустыни… Он указал на крайнюю справа, одну из самых больших.       — Вот эта.       — Эта?       На картине — заросшая мхом и лишайником скала, возвышающаяся над каменистым берегом, который хлещут свинцовые волны. В море отражаются мелкие звёзды и крупный полумесяц, залепленный желтоватой дымкой облаков. И правда — красиво…       — Да, эта.       — А почему?       — Почему? Ну… Она, скажем так… кое о чём мне напоминает. О чём-то… очень близком. О месте, где я одно время часто бывал.       Она не стала узнавать, что это за место и почему оно так много для него значит. Захочет рассказать — расскажет, а пока это — очередная его тайна. Марлин не имела права негодовать и предъявлять ему претензии, как и он когда-то — ей.       — Хочешь, напишу тебе такую же, но поменьше?       — Я был бы рад, но… меня неправильно поймут, если я снова приду с картиной. В любом случае — спасибо тебе. Мне было бы очень приятно.       — Как-то строго там у вас всё…       — Ну… как есть.       — Ладно. Ладно, ничего. Тогда… тогда я наценку на неё сделаю, раз она тебе больше других понравилась! Продам… за две пятьсот продам, да, точно! Зарабатывать же как-то надо, правильно? У меня и так картины недорогие, раскатали губу! Пускай хоть эта будет чу-уть-чуть подороже.       — Марлин…       — А?       — Хочу с тобой кое о чём поговорить.       Марлин склонила голову набок.       — Насчёт тебя и меня. Насчёт… нас с тобой.       — Насчёт… нас с тобой? — Она едва сдерживала улыбку. — О чём это ты?       Безусловно, она понимала, о чём он.       — О том, что произошло тогда… ну, в парке. — Он подтянул штанину, поправил рукав пиджака.       — Что произошло в парке?.. Ну, мы с тобой гуляли… А потом сели отдохнуть.       — Да. И ты…       — И я…       — И ты меня поцеловала.       — И я тебя поцеловала.       — Это всё ведь было… не просто так. Да?       — А тебя, Жан, часто целуют девушки… просто так? — В животе будто узел завязался, и Жан с каждым словом развязывал его, распускал клубок — нитку за ниткой.       — Вообще-то, да… Было дело.       — А, ну… да. Плохой пример. Плохая шутка. Плохая…       — Короче! — Жан подпрыгнул, шлёпнул себя по коленям и снова уселся на кровать. — Ты мне нравишься! Довольна?! Сильно нравишься! Понимаешь?! Не знаю… не знаю, как тебе ещё об этом сказать! Вот так вот, разве что… прямо! Но это всё… это всё ты и так знаешь!       — Да, это я и так знаю…       Лицо… лицо пылало! Пылало, точно во время самой затяжной, безнадёжной горячки. Вероятнее всего, зарумянилась, как Бьянка при виде Жана… Или как сам Жан, который был не лучше неё: бордовый весь, словно воздух перекрыли. Какой же он дурачок… И сама она — дурочка не меньше. Она — Богом клялась! — кинулась бы ему на шею, зацеловала бы до смерти, а там — будь что будет, пускай ведёт безрассудная юношеская любовь, но…       Вагнер.       Брэгг.       Вард.       Они…       — Так что насчёт тебя? — спросил Жан. — Может быть, скажешь уже хоть что-нибудь, наконец? Я… я уже всё сказал, теперь твоя очередь! Не мне одному говорить, ну в конце-то концов!       Жан не мог не нравиться: понимающий, щедрый, искренний, заботливый, здравомыслящий… И, более того, красивый: мужественный, высокий, сильный. Мечта каждой девушки! Марлин о нём, однако, не мечтала: он сам появился на горизонте, сам её к себе приковал… В этом была его и только его вина.       — Жан, я… я не целую тех, кто мне не нравится. Я не целуюсь просто так. Я никогда ничего не делаю… просто так.       — Значит, мы с тобой… Ты ведь сказала тогда, в «Кабаньей яме», Бьянке и другой своей подруге, что мы…       — Да… Наверное, да.       — Наверное? — усмехнулся Жан. — Знаешь, я кое-что вспомнил. Вспомнил историю, которую ты мне рассказывала про свою мать. Ну, как она отца твоего за нос несколько лет водила. Потому что… просто потому что. Мне кажется, ты на неё чем-то похожа.       — Да нет же, — возразила она, — не вожу я тебя за нос! И… и не сравнивай эти два случая, у нас всё совсем по-другому!       — По-другому?       — Да, по-другому! Мать моя, например, в отличие от меня, знала, кто такой Герман Бауманн! О тебе же, Ж-Шарль, я не знаю абсолютно ничего! И нет, я не пытаюсь тебя в этом обвинить, просто… просто это факт, так оно и есть, ничего не попишешь! Мои родители — оба элдийцы из гетто. Всё было просто, им ничто не мешало. А у нас с тобой… а у нас с тобой всё сложно! Прям-таки… дохера! И это ты должен осознавать куда лучше меня! Я-то ведь не знаю, кто ты и что из себя представляешь!       Он потупился. Накрыл лицо ладонью, нервно затопал.       — Ты мне нравишься, — продолжила Марлин. — Точка. Но, пойми… Я не знаю, к чему ведёт это всё, чего от этого ждать. Я не знаю, кто ты, и это не может меня не беспокоить.       — Понятно…       Она прошагала из одного конца комнаты в другой.       — Тогда, в парке, я тебе сказала, что меня это будто бы больше не волнует… Когда ты со мной — да, мне становится плевать. Но, когда ты уходишь… Когда ты уходишь, я волей-неволей начинаю обо всём этом задумываться. Поэтому… не знаю, Жан. Не знаю. — Марлин сделала круг по комнате, остановилась у кровати и вскоре села на неё рядом с Жаном. Упёрлась локтями в колени, обхватила голову. — Ничего не знаю… Как сейчас можно быть хоть в чём-то уверенным? Я знаю лишь, что мне с тобой хорошо. Знаю, что хочу проводить с тобой ещё больше времени. Знаю, что с тех пор, как погиб Коул, ты единственный, к кому я испытала что-то похожее. И я всё равно не могу быть ни в чём уверена. Да, я более-менее уверена в том, что чувствую, но… не в том, что сейчас творится. Ты… ты понимаешь, что я пытаюсь сказать?       — Я… естественно, понимаю, Марлин! Естественно! — повысил голос Жан. — Понимаю больше тебя. Меня это тоже волнует — ещё как волнует. Думаю, если бы ты сама спросила у меня напрямую, я бы тоже не смог дать чёткого ответа. Пусть для меня и очевидно, что ты мне нравишься… Да, как-то так. И поэтому я не могу требовать от тебя какой-то определённости. У меня самого всё очень неопределённо и очень нестабильно…       Что значило, что у него всё очень неопределённо и нестабильно? Значило ли это, что он в любой момент мог взять и испариться? Исчезнуть, как исчезли отец и Коул… Исчезнуть навсегда.       Почему? Почему она подружилась с иностранным шпионом? Почему погрязла в болоте предательства и лжи? Почему изменила Родине? Жан, скорее всего, представлял опасность для Марли, для Либерио, для гетто, для её семьи… А она общалась с ним как ни в чём не бывало, доверяла ему, влюблялась в него… Сумасшедшая!       Всецело доверять Жану было нельзя — нужно было оставаться настороже. Возможно, когда-нибудь он покинет её или причинит ей вред. Возможно, случится что-нибудь ещё. Недоверие — это не глупость и не ошибка; недоверие — это закон жизни мудрого, благоразумного человека.       — Ага… — согласилась Марлин. — Просто пойми, что это не значит, что ты мне не нравишься и что я не хочу быть с тобой. Поверь, были бы другие обстоятельства — и речи бы не шло! Но сейчас, в этой неопределённости, всё очень и очень сложно. И, тем не менее… это не мешает нам проводить время вместе. Не так много, конечно, как хотелось бы… Но всё лучше, чем ничего.       Казалось, Жан от этих слов не приободрился, а, напротив, расстроился: беззлобно нахмурился, ссутулился…       — Жан?..       Он повернулся к ней — огорчённый, озабоченный… Озабоченный чем-то, как она догадывалась, о чём ему не было дозволено рассказывать. Марлин приблизилась к нему, как тогда, в парке, и невесомо поцеловала — почти неощутимо. После этого Жан сразу пришёл в себя.       В следующую же секунду Марлин поцеловала Жана вновь, вжавшись в его бедро и коснувшись щеки. Он отвечал нерасторопно и рассредоточено, будто что-то тревожило его и не могло отпустить.       — Теперь доволен? — сказала она, поймав его немигающий взгляд. — Знаю же, как сильно ты этого ждал.       — А, так вот почему ты оттягивала… — прыснул он.       — Ну… да. А что? Мне нельзя?       — Порой ты бываешь просто невыносимой… — прошептал Жан. — Но, знаешь… иногда мне это даже нравится.       — Когда-нибудь я это тебе припомню.       Он ткнулся губами в губы Марлин, протянул к ней руку… но замер, виновато спросил:       — Можно?..       Истерзанное тело протестовало… однако сама она против не была.       — Можно… Только осторожно.       Жан медленно положил ладонь на её талию, и на мгновение Марлин померещилось, что тараканы опять заползали по её одетому, но точно обнажённому, телу, по груди, бёдрам, между бёдер… Но это наваждение вмиг спало, стёрлось, как карандаш ластиком, бережными прикосновениями Жана.       Может, когда-нибудь…       Он целовал быстрее и увереннее.       — Ну-ну, тише-тише, — засмеялась она, — давай-ка не торопись…

***

Так тепло. Так мягко. Рука в руке. Глаза в глаза. Это о чём-то напоминает ей, но она не понимает, о чём именно. Вот же он, Жан! Перед ней. Рядом с ней. Там же, где и всегда.       Она щекочет пальцы о его колючий подбородок, ворошит волосы и целует его, как на прощание, как в последний раз. Он обнимает её, целует шею, плечи, ключицы… И это так приятно, как в раю!       Он прощупывает пуговицы её платья, а она, наверное, и не против… Она, наверное, хочет, чтобы он их расстегнул. Но говорит: «Подожди!» А потом говорит: «Нет…» Однако Жан не слышит её и продолжает. Расстёгивает… Она чувствует, что, наверное, хочет, но боится больше, чем хочет.       — Нет, нет, постой… — умоляет она его, но он не останавливается, и тогда она уже понимает, что не хочет, а боится. Только боится… — Пожалуйста, не надо…       Он озверело переворачивает её на грудь, задирает юбку и ложится сверху. Она может лишь выть под ним, стонать от боли и просить о пощаде. Это его устраивает. Это его раззадоривает. Это ему по-настоящему нравится.       — Ноги разведи.       — Нет, пожалуйста, нет!       Это происходит снова. Снова, снова и снова. Натянутая струна. Жжение. Лезвие. Заточенное лезвие. Лезвие ножа…       Она просовывает руку под подушку, натыкается на рукоять ножа и хватается за него, привстаёт и резким движением проводит по своему горлу. Кровь забрызгивает подушку, простыни, стены… Кровь брызжет из неё фонтаном. Она инстинктивно сдавливает рану, пытается остановить кровотечение, но без толку. Чернота затуманивает глаза, она падает и захлёбывается в собственной крови.       За мгновение до того, как навечно уснуть, она слышит его смех.       Зловещий смех…

      ***

— С-сука-а-а!       Марлин подскочила, взялась за горло и взбудораженно задышала. Когда почувствовала, что воздуха хватает, пристально посмотрела на ладони. Нормальные. Чистые. Не в крови. Она подняла подушку и обнаружила под ней две фотографии и кухонный нож, с которым не расставалась по ночам. Тоже не запачканный, тоже не в крови.       Положила подушку обратно, отпила воды из стакана и легла. Закрыла глаза. Сон, конечно, не шёл и идти не мог. Марлин встала и направилась к шкафу, раскрыла его, а в нём — выдвинула ящик.       Ей опять стало трудно дышать.       Она вытащила из ящика одежду — ту самую одежду, с того самого дня. Испачканную в крови материнскую шаль; пропахшее потом, пылью и табаком тёмное платье в пол; тронутый их засаленными пальцами бюстгальтер и, наконец, тяжёлые от засохшей крови панталоны. Когда-то беленькие, а сейчас — сплошь багрово-красные…       Марлин сгребла всю одежду в охапку и, пошатываясь, побрела в уборную, к раковине. Идти — метра три от силы, а она падала и спотыкалась, роняла шаль и платье. Казалось, она пробиралась сквозь высокие заросли, путаясь в сорняках и подворачивая ноги из-за корней деревьев. Что-то увесисто давило на грудь — и снаружи, и изнутри; думалось, что сердце не выдержит нагрузки и остановится… Но Марлин дошла до уборной, сбросила одежду в раковину и дрожащими руками зажгла лампу.       Из зеркала на неё глядела растрёпанная, заплаканная и напуганная девочка Лина. Когда безобидное отражение размывалось из-за слёз, создавалось впечатление, что эта девочка скалилась и насмехалась над ней. Марлин наклонилась, достала из-под раковины тазик, который использовала для стирки, набрала в него воды и взяла с полки хозяйственное мыло.       Она стирала долго — должно быть, на протяжении часа. Ноги затекали на ледяном полу, по ступням пробегал холодок. Руки замёрзли, разбухли, устали, и на них появились мозоли и морщинки. Рыдать надоело…       Промыв вещи ещё раз, но уже с ароматным цветочным мылом, Марлин решила, что панталоны наутро выбросит, а другую одежду — оставит. Кровь на панталонах, как бы она ни старалась, не оттиралась. Даже если бы она постирала их в тот день, они бы вряд ли очистились. Смотреть на них было невыносимо.       Когда-нибудь она переборет себя и будет носить этот бюстгальтер, это платье и любимую материнскую шаль.       Когда-нибудь…       Марлин заварила себе успокаивающие травы, принесённые Жаном, и выпила их. Легла и, перетерпев сверлящую головную боль, уснула.       В эту ночь ей больше ничего не снилось.

      ***

С каждым шагом ноги Марлин подгибались, виски пульсировали, а сердце томило гадкое предчувствие. Предчувствие, подобное тому, что она испытывала, получая известие о гибели отца и Коула. Если бы не Жан, который держал её за руку, она бы упала в обморок.       — Ещё далеко? — спросил он.       — Нет… Нет, ещё недолго. Минут пять где-то или даже поменьше.       Жан, как и она, молчал. Он тоже боялся того, что им предстояло прочесть в злополучном письме. Оно обязывало быть злополучным… Альбина не могла узнать о смерти господина Эвенсена, но о смерти лейтенанта Гарднера узнало бы всё гетто. Лейтенанта Гарднера, как и её отца, любили… А теперь они, вероятно, оба были мертвы. Возможно, ООБ подстроили или его самоубийство, или несчастный случай. Элдийцы до сих пор с содроганием вспоминали о восьмилетней Фэй Йегер, загрызенной собаками. Ходили слухи, что к её гибели причастны ООБ, и что-то подсказывало Марлин, что то были не просто сплетни… Если маленькую девочку скормили псам за выход из концлагеря без разрешения, то что же станется со взрослым военным мужчиной за более серьёзное нарушение?       Она представляла, как мать узнаёт о смерти любимого человека спустя три года после гибели мужа на фронте. Представляла, как она плачет и заламывает руки, как чахотка поглощает её и у неё не остаётся шансов на выздоровление, а беззащитная Алечка сидит в уголке и хнычет, не понимая, что ей делать дальше и как спасать умирающую маменьку…       Марлин поёжилась.       — Ты ещё не прочитала это письмо, — сказал Жан. — Рано волноваться.       — Знаю, но… не могу. Не могу не волноваться.       — Ещё чуть-чуть, не переживай. Скоро дойдём.       Может, на самом деле ей не хотелось, чтобы они доходили? Может, ей вовсе не хотелось читать это письмо? Нет, блаженное неведение, по правде, было не таким уж и блаженным.       В этот раз она написала матери и Альбине совсем небольшие письма. В них не было ничего примечательного, разве что заверения, что с нею всё в полном порядке (никогда она ещё так безбожно не лгала), пожелания здоровья, а также извинения за то, что не удалось набрать семи тысяч, не говоря уже о восьми, которые она принесла месяц назад. Теперь она едва наскребла шесть пятьсот. Хорошо, что до происшествия в штабе купила для сестры подростковую книжку о волшебниках. Впрочем, сейчас Але наверняка было не до книг…       — Нам сюда. — Она собралась свернуть, но внезапно передумала. — Подожди. Ты же… ты же точно никого не видел? Хорошо проверил? За нами точно… точно никто не шёл?       — Думаю, если бы шёл, мы бы оба заметили.       — В тот раз я не заметила…       — В тот раз было по-другому, — успокаивал Жан. — Сейчас ты им уже не нужна, они тебя отпустили с концами. Им больше незачем тебя преследовать.       — Сам-то хоть в это веришь?       — Марлин…       — Мадлен. Всё, ладно, пошли.       Они завернули за угол заброшенного дома, вышли на задний двор, и Марлин, убедившись, что поблизости никого нет, села на корточки у стены и принялась разгребать листву, а потом — убирать булыжники.       — Я помогу.       — Они же маленькие, не тяжёлые…       — Одна будешь — будешь сама поднимать. Не хватало ещё, чтобы ты тут при мне корчилась.       Спорить с ним было бессмысленно.       Марлин вытащила грязный материнский шарф, отряхнула его и развязала. Трясущимися пальцами вскрыла конверт, в котором оказалось лишь одно письмо. Мать опять ничего не написала… Из-за того, что ей стало хуже?       — П-послушай… — Дрожа, Марлин передала письмо Жану. В глазах потемнело, и она опустилась на сырую землю, опершись спиной о холодную стену дома. — Прочитай, пожалуйста… Прочитай. Я не смогу.       — Прочитаю, только… с земли вставай. — Жан потянул её за руку. — Отморозишь себе что-нибудь, платье испачкаешь…       — Не трожь… Оставь. Мне плохо. Упаду, если буду стоять. Давай, ну же, читай…       — Плохо? Может…       — Хватит! — прикрикнула она. — Не зли меня, пожалуйста, не зли! Прочитай! Просто прочитай! Чем быстрее прочитаешь, тем быстрее встану! Не время играть в дочки-матери!       С ней было тоже бессмысленно спорить. Жан устало вздохнул, мол, ну и дьявол с тобой, махнул на неё и, раскрыв письмо, начал читать. Про себя…       — Нет, вслух читай! Слышишь?! Вслух! Что бы там ни было…       — Дорогая Лина… Столько всего произошло, что и не знаю, с чего начать. Недели три назад случилось кое-что ужасное… — Он прервался. Ей показалось, что у неё перестало биться сердце. — Дом лейтенанта Гарднера загорелся, и огонь перебросился на дома Шепардов и Джексонов. Их удалось потушить, но дом лейтенанта Гарднера сгорел. Спешу тебя заверить, что у него всё в порядке. Если так можно сказать… Он был внутри, но вовремя выбрался, однако получил довольно сильные ожоги… Жив, Марлин! Жив! — радостно воскликнул Жан.       — А ну… а ну дай сюда! — Марлин вскочила и забрала у него письмо, чудом не порвав его. Она вцепилась в плечо Жана, чтобы не упасть, и вчиталась: — Спешу тебя заверить, что у него всё в порядке, если так можно сказать. Он был внутри, но вовремя выбрался, однако получил довольно сильные ожоги и попал в госпиталь. Но, Марлин, не тревожься: Бог смиловался над лейтенантом Гарднером, и он идёт на поправку. Я часто хожу к нему в госпиталь, приношу ему от маменьки гостинцев. Врачи отпустят его на следующей неделе. Теперь он будет жить с нами, и, что хорошо, кажется, его нескоро призовут на фронт. Может, он пробудет на больничном до конца этой проклятущей войны… Боже мой, живой! Живой! И в госпитале добивать не стали! Живой!       — А я о чём! Дальше давай читай!       Она улыбнулась, довольно переглянулась с Жаном и продолжила читать:       — За всё то время, что я провела с лейтенантом Гарднером, я поняла, что папу он нам, конечно, не заменит… Но он очень нужен маменьке, а она нужна ему. Он хороший человек. Наверное, папа обрадовался бы, если бы узнал, что его друг теперь о нас заботится.       Совсем забыла. Кажется, дом лейтенанта Гарднера подожгли. Не могу представить, кто из гетто способен пойти на такое… Кто так обозлился на лейтенанта Гарднера? Сам лейтенант Гарднер отрицает, что пожар случился из-за него. Кто-то считает, что это он виноват, что он якобы забыл потушить папиросу, но большинство заступается за него. Все знают, что он честный и порядочный человек.       Маменьке всё ещё трудно писать, но не сказала бы, что её состояние ухудшилось. Она пытается печь пирожки лейтенанту Гарднеру, а я, если не работаю, помогаю ей. Ей тяжело справляться самой, но она держится и не сдаётся. Сначала она очень переживала за лейтенанта Гарднера, а теперь, думаю, даже радуется, что всё так сложилось. Сама понимаешь, тяжело больным он на фронт не попадёт.       Маменька благодарит тебя, кланяется тебе и надеется, что у тебя всё хорошо. Она очень скучает по тебе и верит, что когда-нибудь это всё закончится и она вновь увидит тебя и сможет обнять. Мы очень благодарны тебе, Лина, за то, что ты делаешь для нас, для нашей семьи. Книга, кстати, забавная. Думаю, ты пошутила, когда мне её оставила. С нетерпением жду от тебя следующую. Целуя тебя, Лина-Марлин. Спасибо тебе.       Марлин обняла Жана, разрыдалась и блаженно зашептала:       — Слава Богу! Слава Богу!..