Как зовут Звезду?

В доме, куда они перебрались после смерти отца и внезапного, но закономерного заболевания матери, было холодно, пусть на дворе и пыхал пробуждающейся ото сна зеленью безоблачный март. Марлин подогнула под себя ногу и, запахнув шаль, взяла горячую кружку чёрного лимонного чая. Пар покрывал ей испариной лицо, согревал… Хоть что-то её согревало.       — Вы… узнали? — с надеждой спросила она. — Узнали то, о чём я вас просила?       Лейтенант Гарднер сделал глоток коронного материнского чая, уложил недавно отрощенные усы и настороженно проговорил:       — Да, узнал. Конечно, узнал. Но, Марлин… — запинался он, будто бы не зная, как донести до неё эту непростую мысль. — Ты и правда готова? Это ведь такой риск! Не только для тебя, но и для твоей матери, сестры… Для того человека и для меня — в том числе.       — Так, значит… Значит, он уже согласился? Значит, он готов пойти на такой риск?       — Речь сейчас не о нём — речь о тебе и твоём настрое. Это самое главное, ты понимаешь?       Он над ней, должно быть, издевался. Неужели она до сих пор своей решительностью не доказала, что была готова? Неужели он в ней… сомневался? В ней! Она давно дала понять, что не преминёт ничем, что пойдёт на всё — ради выздоровления матери, ради счастливого детства сестры. Почему он ею пренебрегал? Почему он ей… не верил?       «Ты всё ещё ребёнок».       — Я понимаю, лейтенант, и я… я готова. Я справлюсь, я смогу. Вы только не сомневайтесь во мне, лейтенант. Не смейте во мне сомневаться! — воскликнула Марлин, но тут же себя одёрнула: лишь бы не привлечь внимание Альбины, занимающейся арифметикой за столиком в гостиной, и не разбудить спящую в своей комнате мать. — Не смейте…              — Не в том проблема, Марлин… Не в том, — раздосадованно сказал он. — Проблема в том, что… Неужели ты не понимаешь, насколько это опасно? Тебе ведь ещё и семнадцати нет!       Естественно… Она — ребёнок.       Чушь! Несусветная чушь! Она перестала быть ребёнком тогда, когда потеряла отца и отправилась нещадно трудиться, чтобы не умереть от голода и прокормить семью. Так почему он, зная, насколько она сильна, видел в ней бесхребетное дитё?..       — Пока что — нет, — ответила Марлин. — Через два месяца будет. В поддельных документах напишут, что мне вообще восемнадцать или даже двадцать — делов-то? К тому же… Если не это, то что вы тогда предлагаете? Как нам тогда справляться? Вы нам здорово помогаете, спасибо вам за это, но этого недостаточно. Матери становится хуже. Если я не решусь, если этот ваш хороший знакомый марлиец не поможет мне… то что тогда? Хотите, чтобы мать умерла от чахотки, а мы с сестрой — с голоду? То-то же…       Лейтенант Гарднер утомлённо вздохнул, почесал затылок и угрюмо расхохотался. Что его так насмешило? Её безграничное, но тщетное упорство? Унизительный юношеский максимализм?       — Как же ты, Марлин… Как же ты мать мне свою напоминаешь! Точная её копия. Такая же упрямая, такая же пробивная… Герман ведь совсем другим был. — Он задумчиво накрутил на палец прокуренный ус и откинулся на спинку стула. — Тот самый человек, у которого я узнавал, помочь, как ты уже догадалась, может. Но тебе придётся исчезнуть.       — Как это — исчезнуть?              — Исчезнуть для гетто. Переехать в гетто другого города, желательно в другом конце страны, по какой-нибудь веской причине — например, замужество или работа, служба. Нужна байка, чтобы сменить тебе прописку. Так просто переезд не одобрит никто. Или — второй вариант, менее проблемный… умереть или пропасть без вести.       — Умереть? Пропасть без вести?..       — Формально — да, а в действительности… Ты будешь жить по марлийским документам, станешь полноправной марлийкой. В таком случае, однако, ты не сможешь вернуться в гетто. Не сможешь больше видеться и жить с матерью и сестрой.       От ужасов, о которых рассказывал лейтенант Гарднер, разбаливалась голова. Марлин, конечно, была самоотверженной… но не настолько. Не иметь возможности вернуться к семье, ради которой она не жалела себя, ради которой она на плаху была готова пойти… Это было слишком.       — Ну уж нет, — отрезала она, — первый вариант мне нравится куда больше… вот этого.              — Оно и понятно, разумеется. Второй я даже не рассматривал, но всё равно посчитал нужным тебе о нём сообщить.       — А этот ваш товарищ… Ему точно можно доверять? Как-то он подозрительно добр к нам, элдийцам. Даже не верится. С чего бы это? Какая ему от этого выгода? Разве что колоссальные риски.       — Понимаю, в это трудно поверить, тем более нам, элдийцам, но… он не раз меня выручал. А ещё… ещё у него жена — элдийка.       — Чего?! Элдийка?       — Именно. Они познакомились, когда она по разрешению выходила из гетто. Это было в Вердене лет двадцать назад, тогда он всё так же работал в канцелярии. Он вызволил эту женщину из концлагеря, переехал с ней в Либерио, и они поженились. Опыт в подделывании документов и помощи элдийцам у него имеется — и немалый. Вот и ответ на твой вопрос: доверять ему можно, человек он надёжный.       — Никогда бы не подумала, что такое возможно! Чтобы марлиец с элдийкой…       Услышала бы от чужака — ни за что бы не поверила! Помнится, года три назад общественность потрясла новость о том, что знаменитый писатель, переехавший из Марли в другую страну, выпустил эпатажный роман о любви марлийца и элдийки. Шумиху, которую развела в газетах сенсационная книга, быстро уняла безжалостная цензура. В Марли роман под строжайшим запретом, но за границей свободно печатается. И кто бы мог подумать, что подобные провокационные истории — реальны? Что Марлин через рукопожатие знакома с одним таким уникальным человеком…       — Тогда я точно готова, лейтенант! — взбодрилась она. — Вдвойне готова. Вы только, пожалуйста… пожалуйста, поговорите с ним! Убедите его помочь мне, прошу вас! Я для этого всё сделаю, всё! Я даже имя себе придумала, вот: Мадлен. И историю! Историю себе тоже придумала. Я столько всего за эти дни придумала! Придумала, что я сирота, что родители у меня в пожаре погибли, что я переехала в Либерио из Траута, что картины давным-давно пишу, что…       — Тише! — не позволил ей закончить он. — Тише, тише… Вот ведь раскричалась. Хорошо, поговорить с ним я поговорю… Ты только, пожалуйста, не торопись. И с выдумками своими коней придержи. Погоди пока, погоди… И матери пока — ни слова, иначе она мне голову открутит. Потом ей расскажем, потом. Вот когда прояснится что-то, тогда и расскажем. Подумаем, как ей об этом сказать.       — Да, подумаем…       Из гостиной донеслись неспешные шаги: Альбина поднялась с дивана и потопала в кухню — лейтенант Гарднер и Марлин тут же притихли. Аля как ни в чём не бывало достала с полки стакан и налила себе из кувшина воды. Немного выпила, постояла неприкаянно и, не сдержавшись, спросила:       — Линочка, а о чём это вы с лейтенантом Гарднером говорили? Я немного не поняла. И почему… почему нельзя рассказывать маменьке?       Ясно: не домашнее задание она делала, а бессовестно грела уши, и на кухню явилась не жажду утолить, а банальное детское любопытство.       — Альбина… — раздражённо сказала Марлин. — Неважно. Не сейчас, ладно? Не сейчас. Ты вот прям очень… не вовремя.       — Я слышала что-то про марлийцев… и про выход за Стены. И… ещё что-то. Неужели ты, Марлин…       — Альбина… — прошептал лейтенант Гарднер. — Знаешь же, что подслушивать — нехорошо.       — Как тут не подслушивать, когда вы так громко разговариваете? — Альбина надула губы и сморщила лобик. — У меня из-за вас учиться не получается: я не хочу слышать, а слышу…       — Ладно… Послушай, Аля, послушай, — выдохнула Марлин и поманила сестру пальцем. Когда Алечка приблизилась — затянула ей потуже косу и выпрямила воротничок платьица. — Что бы ты сейчас не услышала… не говори маменьке, хорошо? Если скажешь, ей станет ещё хуже. Здоровье ухудшится, понимаешь? Маменьке сейчас и так плохо... Не хочешь ведь, чтобы ей становилось хуже?       Альбина покачала головой.       — Вот и славно. Так что не говори пока маменьке, поняла? Ещё рано. Не скажешь ведь, да? Обещаешь?       — Не поняла… О чём это мне говорить нельзя? Чего это вы от меня скрываете? — раздался недоумённый голос только что проснувшейся и вышедшей из своей комнаты матери. Она потёрла заспанные глаза, проморгалась… — О… О, Бернард, здравствуй! Не знала, что ты придёшь… Не знала! Что же вы не разбудили меня? Я как-то даже не подготовилась…       Её неожиданный приход взбудоражил Марлин, однако мама, судя по всему, ничего не заподозрила — иначе бы она не рассыпалась в оправданиях перед лейтенантом Гарднером. Он смотрел на их мать с влюблённостью, сродни безусловной юношеской, с бескрайней заботой и сердобольностью: по сравнению с предыдущим годом, у мамы побелело и вытянулось лицо, ожесточилось; волосы, которые она сейчас стыдливо и суетливо укладывала, незаметно поседели у корней и поредели. Мать закатала рукава помятого платья, приветливо улыбнулась и приосанилась. Она, как и всегда, переживала о том, о чём глупо было переживать…       — Не суетись, Амалия! Не суетись, — принялся успокаивать её лейтенант Гарднер. — Всё хорошо, правда. Марлин меня чаем напоила и печеньями угостила, так что я не голоден.       — Ладно… Ладно. Но было бы лучше, если бы ты меня всё же разбудил: я бы тогда точно не беспокоилась. А то, видишь… и в порядок себя толком не привела! Ладно, ладно… Ну, так что тут у вас? — Мама подступила к Альбине и бережно похлопала её по плечу. — О чём это вы, девочки? Чего это вы скрывать от меня вздумали?       Неужто сдаст?..       — Ничего, маменька, ничего, — отмахнулась Аля. — Просто… говорить тебе кое о чём не хотели. Ну, о том, что я страничку в книге порвала — в той самой, которую ты мне подарила на День рождения… Вот. Лина попросила тебе не рассказывать, чтобы лишний раз тебя не беспокоить, а то ведь ты и так много нервничаешь…       Марлин и лейтенант Гарднер довольно, заговорщицки переглянулись. Предательски глупо было полагать, что Альбина их сдаст: она с рождения была проницательной и рассудительной девочкой, временами — чересчур.       — Ой, Боже ты мой… — усмехнулась мать. — Какой ерундой ты морочишь мне голову! Буду я ещё из-за этого переживать…       — Они у тебя и правда в Германа пошли: такие заботливые, — с непонятной гордостью подметил лейтенант Гарднер. — На них всегда можно положиться.       — Это я знаю, да… Бернард! — громко сказала она. — Оставайся-ка ты у нас на ужин.       — Брось, не стоит, я…       — Давай-давай, оставайся! Мы с девочками не против — правда, девочки? Я такой ужин хотела приготовить… Пальчики оближешь! Ты как раз вовремя зашёл. Вы пока прогуляйтесь втроём, свежим воздухом подышите, а я п… пок-ка-а…       Мама так и не договорила: закашлялась. Вытащила из кармана платочек, беспомощно прижала его ко рту и затряслась в судорожном кашле. Альбина встрепенулась, понеслась к столешнице, взяла материнский стакан и, наполнив его до краёв, подала маменьке — та, жадно хлебнув освежающей воды, схватилась за слабую больную грудь и с раскрасневшимися глазами проскрежетала:       — Ч… чахотка! Дьявол бы побрал эту чахотку! Простите, кха…

***

Темнело. Пурпур разноцветного неба подсвечивал туман облаков лиловым и багровым, расплывался и смешивался с желтовато-оранжевым. В глазах, отрешённых и заворожённых, от пестроты стояли сине-чёрные круги. Жарко...       Она всё ещё была виновата.       — Марлин?       — М? — Она развернулась к Жану.       — Ты… в порядке? Всё нормально?       Марлин пожала плечами.       — Сначала поверила, что всё хорошо… Я же совсем дерьма от этого письма ожидала. А сейчас понимаю, что… всё не так уж и хорошо. Вернее, всё очень плохо.       — В каком смысле?       Она размяла шею и села за стол, за которым, попивая чёрный чай с лимоном, сидел Жан. Он смотрел на неё с трепетной лаской, с искренней взволнованностью — так, как на её мать смотрел добродушный лейтенант Гарднер, и так, как на её мать когда-то смотрел отец. Этому взгляду Марлин доверяла.       — Не знаю… Думаю, рано или поздно они решат его добить. И, так как теперь он будет жить с моей матерью и сестрой, они тоже могут попасть под раздачу.       — Ну… нет, — не соглашался с нею он или делал вид, что не соглашался. — Не думаю, что они их тронут. Они обещали тебе, что за информацию, которой ты с ними поделилась, отстанут от тебя и твоей семьи. Да, их нельзя назвать порядочными людьми, но у них нет мотива трогать твою семью. Наверняка им нужен был только тот… Эвенсен. Остальные не представляют угрозы.       В слова Жана верилось с трудом — если в принципе верилось… Разве скажет он ей, поверженной горем, правду? Он, хоть и был человеком честным, был также человеком оберегающим. Он понимал, что Марлин не нуждалась в правде: правду она знала и так. Она нуждалась в утешении, в щепотке чего-то светлого и беспечного.       — Наверное, ты прав. — Она фальшиво улыбнулась… но вдруг улыбка её неестественно растянулась, треснула — Я ещё кое-что вспомнила. Вспомнила, что у этого Эвенсена есть жена. Элдийка…       — Элдийка? А сам он? Марлиец же?       — Да: сам — марлиец, жена — элдийка. Он её так же, как и меня, из гетто вызволил, но в другом городе. Скорее всего, у них есть дети. И вот я думаю, а что, если… что, если они навредили не только ему, но и его жене с детьми? Как-нибудь прознали, что она — элдийка, что дети у них грязнокровки… Что тогда? — Марлин нервно рассмеялась, потерев воспалённую кожу вокруг ногтей. — Знаешь… выпить бы сейчас. Но и тут — хер мне: ты всё вылил…       — Да, выливать всё-таки не стоило, — пробурчал он и замолк. Брови его разъехались, крылья носа — раздулись, губы — дрогнули: он прикусил щёку. Готовился что-то сказать, что-то такое… — Марлин, мне… мне нужно кое о чём тебе сказать.       Он над ней издевался!       — Одна новость охерительнее другой, так? — прыснула она. — Уж лучше всё дерьмо вываливать разом…       — Не в этом дело, — запротестовал он. — Мне уже пора уходить, а мы с тобой так и не поговорили. О кое чём… важном.       — Ты меня пугаешь… О чём на этот раз? Сомневаюсь, что о любви до гроба…       Жан ухмыльнулся, но в следующую же секунду посерьёзнел, окаменел.       — Я уп… Я уезжаю.       — К… куда?       Такого она не ожидала уж точно. Она, наверное, и вовсе позабыла, что Жан здесь — чужак, что однажды он уедет и не вернётся. Уедет… навсегда. Неужели так скоро? Неужели… сейчас?       Почему именно сейчас?       — Ты же… не воевать едешь, да? — испуганно пробормотала Марлин. Невредимые, но три года тому назад разодранные колени защипало, засаднило. — Только не говори, что воевать… Только не на фронт!       — Нет-нет-нет, не переживай, не на фронт… На Родину еду, на Родину.       Невидимые руки перевязали израненные колени бинтами.       — И… как долго ты там будешь? Когда… вернёшься? — отчаянно засыпала она его вопросами. — Ты ведь… вернёшься? Ведь так?       — Постараюсь, — неопределённо сказал он.       — Как это… постараешься? То есть… это не точно? Не точно, что ты вернёшься?       — Марлин, я не могу тебе ничего обещать.       — Да ты… ты что, издеваешься, что ли?! — разгневалась она. За переломанными рёбрами разразился пожар. — Я просто в ахере! Ты, значит, поставил меня на ноги… Спас меня в тот день, вытащил из этого дерьма, помогал мне весь этот грёбаный месяц, сблизился со мной, а теперь… теперь уезжаешь? Уезжаешь и не можешь сказать, вернёшься ли вообще?!       — Говорю же тебе, что постараюсь…       Этого было недостаточно!       — «Постараюсь»… Что значит это твоё «постараюсь»?! Значит, что ты не уверен. Ни в чём не уверен!       — Потому что это зависит не от меня.       — И что? Разве мне от этого легче? — Марлин спрятала лицо в ладонях и потупилась. Не следовало ей на нём срываться: он же не был ни в чём виноват и ему самому было не легче… — Как скоро… как скоро ты уезжаешь?       — Через неделю.       В одни из самых трудных, самых ответственных дней Жана не будет рядом. Да, она привыкла к одиночеству — привыкла после смерти отца и Коула, привыкла за год жизни вне гетто… но отвыкла, за месяц отвыкла — месяц вместе с ним! Теперь ей придётся вычеркнуть из воспоминаний этот злосчастный месяц и тот отвратительный день, штаб ООБ, бессонные ночи и бесчисленные вечера в тоске по Жану, самого Жана… Вычеркнуть и начать жить так, как жила прежде — разве что картины продавать на другом рынке и не подрабатывать в «Кабаньей яме».       Вот ведь жизнь…       — Через неделю… Так скоро, через неделю! — Крапивницей зачесались руки, свирепым огнём разгорелись щёки. — Понимаю я, что это зависит не от тебя, понимаю, но… Неужели мне опять ждать? Опять… столько ждать? В которой, дьявол побери, раз!       Отца ждала, Коула ждала… Не дождалась. Дождётся ли его?..       Надежд она не питала.       — Прости… — удручённо прошептал Жан, наклонившись и протянув к ней руку. Марлин замерла, заупрямилась… Но, когда он, расстроенный, собрался её убрать, взялась за неё. Он положил ладонь поверх её, медленно, осторожно провёл по костяшкам большим пальцем… и успокаивающе заговорил: — Знаешь же, что я не могу… Не могу я ничего обещать. Ты и сама меня просила ничего тебе лишний раз не обещать. Вот я и не обещаю…       — Ну я же не прошу!       — Послушай. Я постараюсь вернуться к тебе как можно скорее, ладно? И не заметишь, как пролетят эти грёбаные месяцы. Ты сама, наверное, понимаешь, что я не хочу уезжать. Будь моя воля, я бы остался здесь… с тобой. А если бы ты захотела, в квартире бы у тебя поселился. Но есть что-то, что выше меня и тебя. Всех нас.       Ему хотелось верить: его ободряющим словам, его аккуратным прикосновениям, его сочувствующему взгляду… И она верила. Злость, бесконтрольно вспыхнувшая в ней, разбавилась, как насыщенный красный каплями воды, а затем и вовсе исчезла под толстым слоем кремовых белил.       — Мы сможем… — робко пролепетала она, — сможем увидеться ещё раз? Перед твоим отъездом.       — Думаю, что да… Да, сможем, — твёрдо повторил он.       — Когда?       — Можем за день до отъезда. Это, получается… в среду. Точно, в среду. Пойдёт? Вечером, часов в семь, чтобы ты успела вернуться с рынка.       — В среду, вечером… Приходи. Да, конечно, приходи! Я буду тебя ждать…

***

Последние дни в Либерио не выглядывало октябрьское солнце: оно притаилось за сгустком пористых облаков и изредка посматривало на горожан желтоватым глазком. Поднимался своенравный осенний ветер, взметающий золотистую листву и сизую пыль, волнующий мутные лужицы. Да уж, по промозглому марлийскому климату Жан точно не будет скучать, но по морю и по его буйным, строптивым волнам — вполне. На Парадизе они бывали у побережья не так часто — обычные люди же, не военные и не строители, не бывали и вовсе. Им была чужда эта неподвластная человеку стихия.       — На этом, значит, всё? — спросил Жан.       — Получается, что всё, — ответил Армин. — Благодаря нашим информаторам и слежке мы получили всю необходимую информации. Пока что.       Армин и Жан прогуливались по гудящей оживлённой набережной за три дня до отплытия — вероятно, в последний раз. Чего только не предлагали купить навязчивые торговцы, какого люда тут только не водилось: доживающих свой век стариков и расцветающих неугомонных детей, бездомных пьяниц и беженцев восточных стран. Как долго Жан не будет всех их видеть? Вернётся ли он, как и обещал Марлин, в их обитель?       Не обещал… Делился соображениями.       Информация, которую они раздобыли, пророчила, что война закончится к марту, так как многочисленная и оснащённая биологическим оружием марлийская армия уже давно теснила Средиземновосточный альянс. Воины — Райнер Браун, Порко Галлиард, Пик Фингер и Зик Йегер — сейчас на фронте. Останавливаются они лишь на завоёванных территориях, территориях союзников и в восточных регионах Марли, граничащих с вражескими государствами. За Зиком Йегером подозрительных контактов с рядовыми, в числе которых мог скрываться Эрен, замечено не было — возможно, они общались посредством писем. Расшифровка послания Эрена, которое неделей ранее поступило к Адзумабито и которого так ждала Микаса, полезных сведений не предоставила.       Капитан Дитлинд Хеклер через Джеррита Гофмана, доверенного лица самого генерала, хитростью установил прослушку в зале для переговоров перед собранием вышестоящих и выудил ценные данные, которые на одной из встреч передал Армину, Жану и Микасе. С тех пор был сформирован примерный список дружественных Марли стран и их послов, вызванных в Либерио ко всеобщему совещанию. Определили также, в какую гостиницу прибудут послы, и Адзумабито сняли номера в пятизвёздочном отеле столицы на имена Альберта, Шарля и Азуми. За иностранцами приходилось шпионить несколько дней кряду: бродить за ними по пятам, бронировать соседние столики в ресторанах, подслушивать разговоры с важными шишками и выяснять, на каких условиях они планируют сотрудничать с Марли.       Эти изнурительные приключения запомнятся Жану надолго…       — Знаешь, — сказал он, — хоть и муторно тут служить, даже опасно… а я всё равно привык. Всего этого будет не хватать.       — Хватит, уж мне-то ты можешь говорить правду… Шарль, — ухмыльнулся Армин. — Знаю же, что твоя основная — если не единственная — причина оставаться в Марли — это Марлин. Ведь так?       — Да что ты говоришь… Альберт? — усмехнулся Жан. Армин знал его слишком хорошо — пугающе слишком. Из-за секретов, которые он хранил, его дражайший друг Жан Кирштайн мог с лёгкостью попасть под трибунал. — Какой же ты проницательный…       — Я просто хорошо тебя знаю, — будто прочитал его мысли он. — Кстати, давно мы с тобой не говорили об этой твоей Марлин. Как она там? Чувствую, ты мне что-то недоговариваешь.       Что-то… недоговаривает? Жан всего-то не рассказывал Армину, что Марлин забеременела от офицера ООБ, наглоталась коньяка и потеряла ребёнка. Не рассказывал, что они поцеловались в парке и, по сути, стали возлюбленными?..       Ничего такого, подумаешь!       — Недоговариваю? — делано удивился он. — С чего бы это? Просто рассказывать нечего. Как обычно всё у неё… Как ещё может быть? Недавно на рынок новый устроилась. Сам знаешь, что я к ней редко теперь прихожу. Всё нормально, она справляется, и я ей больше не нужен.       — Значит, ты спокойно расстанешься с ней и не захочешь сюда вернуться?       Как недвусмысленно и прямолинейно! Шаг влево, шаг вправо — расстрел! Соврать — не соврёшь: во лжи уличит; скажешь правду — осудит, к ответственности призовёт. От ответа попробуешь ускользнуть — не отстанет. Нужно было идти по пути наименьшего сопротивления…       — Захочу, — неохотно признался Жан. — А как же не захотеть?       — Ты сказал ей? О своих чувствах, — вкрадчиво спросил Армин. — Ну же, колись.       — Д-да… с чего ты вообще взял?!       — Ты последнее время в облаках витаешь. Как ни посмотришь на тебя, ты всё в своих мыслях. На тебя не похоже. А ещё рисуешь с таким увлечением… И на Азуми нашу, как раньше, больше не засматриваешься. Между тобой и Марлин явно что-то случилось.       Иногда — часто — Армин был невыносим. Что это: интуиция, опыт, дар Богини? Или всё сразу?       — Да… да как так-то?! — возмутился Жан. — Как ты это делаешь?       — Делаю что?       — Догадываешься!       — Наблюдательность, — важно произнёс он. — Наблюдательность и интуиция. Ну так что?       — Не буду я тебе ничего рассказывать! Ты как всегда поучать будешь, проповеди читать станешь, нервы все измотаешь! Я всё и так понимаю, без тебя.       — Дело твоё, можешь не рассказывать, как хочешь. Я догадываюсь и без твоих подсказок.       — Да-а? И о чём же ты догадываешься? Посвяти меня, ну же!       Армин ничего не ответил — лишь загадочно, многозначительно улыбнулся и, засунув руку в карман пальто, забряцал монетами, после чего указал ладонью в сторону торговых прилавков.       — Становится прохладно. Схожу возьму нам чаю. Какой хочешь?       — А-а… возьми чёрный. И, это… — он защёлкал пальцами, — попроси, чтоб лимон добавили.       Когда Армин испарился в толпе, Жан развернулся к морю и отошёл к парапету. Всмотрелся в неистовую бездонную черноту волн, вспомнил превосходные картины Марлин с небрежными, но уверенными мазками масляных красок.       Марлин… Армин хотя бы не стал осуждать и понял его без слов. Он… просто-напросто переживал за него, как и подобало настоящему другу? Если бы у Жана был такой непутёвый и ветреный тугодум-друг, он бы без сомнений вправил ему мозги. Это же действительно легкомысленно — крутить роман с элдийкой из гетто, расставание с которой неизбежно. Крутить роман с элдийкой, чей город спустя полгода придётся разрушить… Да, такому другу Жан однозначно бы устроил взбучку — Армин был по отношению к нему чересчур милосерден.       — Держи.       Он вздрогнул: не заметил, как Армин возвратился с двумя горячими кружками. Взяв свою — керамика приятно обожгла пальцы, — Жан рассеянно поблагодарил:       — Спасибо.       — Чёрный, с лимоном. Как ты и просил.       — Ага… Спасибо.       — Делай что хочешь, ладно? Это твоя жизнь, твои ошибки. Пока твои решения не вредят нашему общему делу, ты волен поступать как угодно. Но я, как твой друг, не хочу, чтобы ты в очередной раз оставался с разбитым сердцем и чувствовал вину. Ты ведь предашь её… Сможешь с этим жить?       — Ну, не Родину же я предам…       Не Родину… но девушку. Можно сказать, девочку — униженную и бесправную. Девочку, которой и так досталось. И впрямь: как ему с этим неподъёмным грузом жить? Засыпать, просыпаться, есть, тренироваться, сражаться, убивать… А затем, когда-нибудь в будущем, жениться и растить детей. Не на ней, не с ней.       Разве можно?..       Если в день атаки на Либерио его сожрёт титан или застрелит марлийский солдат — это будет заслуженно. Одно дело — беспощадно уничтожить гетто, другое — не предупредить об этом девушку, в которую влюблён, и подвергнуть её семью смертельной опасности. Если — или когда — Марлин узнает правду… она его возненавидит.       И правильно сделает.       — Я знаю… Альберт. Я понимаю. Но, пожалуйста… давай больше не будем об этом. Хорошо?       — Ладно, — снизошёл до него Армин. — Давай обсудим тогда, что у нас по деньгам.       Тема тоже на редкость щепетильная… но не столь щепетильная, сколь его предательство. Жан отпил чуть разбавленного холодной водой чая, распробовал… Не в пример домашнему чаю Марлин! Он теперь так и будет все чаи с её сравнивать и отсекать любой, кроме того самого?       — Ну, расходов намного меньше, чем в тот раз, выходит… Это не может не радовать. Я на днях посчитал: с безделушками, которые я для мамы и Линды прикупил, не больше половины. Когда вернёмся в особняк, точно тебе скажу. Мы ведь с тобой… поделим? — замялся он. — Ну, как тогда…       — Говорил же тебе: можешь об этом не переживать. Выручу — даже не сомневайся.       — Спасибо, А… льберт. Слушай, а… не поможешь мне ещё кое с чем?       — Что на этот раз?       — То вино, которое нам предлагали Адзумабито… Можешь его раздобыть? Ну, например… скажешь им, что хочешь в качестве подарка ребятам увезти.       — Х… хорошо, постараюсь. А тебе, прости, зачем?       — Да так… нужно вернуть один должок.

***

Не успев по-человечески поздороваться с Марлин, Жан достал из-за пазухи с трудом добытый подарок.       — Это… это что такое? — посмеялась она, вытерев руки полотенцем и забрав у него тяжёлую крупную бутылку.       — Я тут… должок вернуть решил. Не коньяком, правда… Вином. Вино ты, надеюсь, пьёшь?       — Я что угодно пью! Ты только не стой в коридоре, проходи. А вино… вино будет нам к ужину.       — К ужину?.. — переспросил он. Марлин приготовила ужин… для него? Принюхался: из кухни доносился пряный аромат выпечки. — Ты что-то испекла?       Она прошла на кухню вместе с ним, оставила бутылку белого полусладкого на столешнице и развязала запудренный мукой фартук. Под ним было скромное, но симпатичное бордовое платье с короткими рукавами и неглубоким вырезом; виднелись хрупкие, как веточки, ключицы… Давно он с таким увлечением не думал о её очаровательных ключицах — наверное, с тех самых пор, как Марлин втоптали в грязь и обесчестили. Мечтать о ней так, как он мечтал раньше — пошло и неприлично, — казалось ему теперь непростительным грехом. Однако всё… меняется? Отныне Марлин для него не таинственная незнакомка, не назойливая торговка, не просто талантливая художница и не просто привлекательная девушка, а… Марлин. Его Марлин. Не Мадлен.       — Приготовила овощное рагу и салат, — сказала она, повесив фартук на настенный крючок и поправив собранные в аккуратный пучок волосы. — Знаю, для ужина незамысловато, но приготовила что успела. Должно быть вкусно... Будешь?       — Буду, конечно! Спрашиваешь ещё. Приятно, что ты так заморочилась! Уверен: получилось очень вкусно.       А всё же… что это был за запах? Ей не удалось что-то испечь?       — Брось… Разве я заморочилась? Состряпала что-то простенькое — вот и всё!       — Ну не скажи.       Помимо обожаемого рисового омлета, матушка часто готовила Жану овощное рагу и заставляла полезно питаться, чтобы рос из ленивого пухлощёкого сорванца крепкий и высокий юноша, писаный красавец, конским здоровьем пышущий. Вот и вымахал на свою голову: всякий раз, как возвращался в увольнительные домой, матушка охала, ахала да приговаривала, какой у неё молодец вытянулся — всё мужает и мужает, растёт и растёт… Жан, естественно, с каждым приходом к ней в росте не прибавлял, иначе был бы уже размером со столетний дуб. Это матушка преувеличивала, тосковала по нему и верила в небылицы, а когда он навещал её — окутывала его чрезмерной заботой и ни на шаг от него не отступала. Марлин — её старательные хозяйственные руки, беззаветная женская ласка и тёплый взгляд… Всё её существо олицетворяло нечто родственное, материнское, ведь до этого ни одна на свете женщина, кроме матери, не пробуждала в Жане эти светлые чувства.       — Давай я бутылку откупорю, а ты есть накладывай, — предложил он. — Есть открывалка?       Вытащив пробку из горлышка с помощью ключа-откупорки, Жан разлил вино по бокалам и отнёс их на стол. Керосиновая лампа ярко и прерывисто мерцала, отбрасывая на стену длинные тени и оставляя большую часть кухни в полумраке — весьма романтично, если включить безнадёжного романтика, погребённого под обломками реалиста-правдоруба. Для исчерпывающей атмосферности недоставало красных свечей по всей квартире и симфонического оркестра откуда-нибудь с улицы. А ещё воздушного букета красных… нет, розовых роз.       И как это он так прокололся?..       Нарядная, ухоженная Марлин уселась напротив него за стол… и они приступили к их последнему ужину — либо в этом году, либо в жизни.       — О! — опомнился Жан. — Как тебе новый рынок? Всё нормально? Устроилась? Освоилась? Картины покупают?       — Так, погоди… Давай по порядку, — хохотнула она. — Куда столько вопросов за раз? Я уже половину из них забыла! Давай так: ты попробуешь рагу и скажешь, как тебе, а я отвечу на все твои вопросы. Договорились?       — А, конечно, рагу!       Жан поднёс ко рту вилку с приправленным молотым перцем картофелем, морковью и кабачком — и прожевал. Рагу оказалось вкусным — слишком вкусным, чтобы пренебрежительно называть его «стряпнёй».        — Ну что? — озадаченно спросила Марлин. Она обеспокоенно поглядывала на него и постукивала ногтями по бокалу. Как истинная жёнушка, не хотела, чтобы муженёк разочаровался…       — Марлин, это правда очень вкусно! — не покривил душой он. — Если бы ты мне каждый день готовила, я был бы самым счастливым мужиком в мире!       — Правда?.. — изумилась она.       — Правда! Рагу похоже на то, что готовила для меня мама…       — Мама меня готовить его и научила. Папе тоже очень нравилось…       — А кому бы не понравилось?       Марлин засмущалась: хихикнула в ладошку и, попробовав рагу, заключила:       — И правда неплохо… Даже вкуснее, чем тогда, когда я без тебя пробовала. Спасибо! Я, конечно, не повар, но готовлю вроде хорошо, — протараторила она. — Так… рынок. О чём ты меня спрашивал?       — Как ты устроилась.       — А! Устроилась как… Нормально. Не так уж там и плохо, как я думала. Очень даже хорошо. За неделю тысячи четыре срубила, представляешь? Половину той суммы, что матери с сестрой оставляю.       — И как тебе там, спокойно?       — Уж явно поспокойнее, чем было бы на старом, — уклончиво сказала Марлин. — Всё нормально, можешь не переживать. Пока что я в безопасности.       Пока что… А была ли она в самом деле в безопасности — хоть где-нибудь? Они знали, где её искать, а если бы и не знали, то мигом бы выяснили. Оставлять Марлин в этом городе одну — последнее, чего хотелось Жану.       — С кем-нибудь познакомилась?       — А… да не особо. Только с торговцами поблизости, но и то не так, как с Шерил. Что толку от этих знакомств, если вру?       — Понимаю, это неприятно.       Вино Адзумабито ей понравилось — сказала, что хлестала бы его, мягкое и сладкое, не с таким отвращением, как горький и терпкий коньяк — спиртягу. Лакомые блюда Марлин — овощное рагу и салат с помидорами и огурцами — утоляли голод по домашней материнской еде, а изысканное вино развязывало язык. Должно быть, именно поэтому Марлин осмелилась спросить то, что, видимо, мучило её не первый день.       — Та девушка, Жан. Та красавица с чёрными-чёрными волосами… Ты её всё ещё… Что ты к ней чувствуешь?       Микаса… Микаса настигла его тогда, когда ничто не предвещало беды. Её не хотелось вспоминать, её не хотелось обсуждать — тем более сейчас, с Марлин… Но обратного пути не было: Микаса встроилась в прочный фундамент его юношества, украдкой поселилась в сердце. Месяца два назад он все уши Марлин прожужжал о том, какая Микаса чудесная и как ему горестно, что она не отвечает ему взаимностью. Марлин не могла об этом забыть, и переживания её не были беспочвенными.       Так каков же был ответ?       Если бы он только знал…       — Почему… почему спрашиваешь?       Он и сам пожалел, что сморозил эту глупость. Тянул время, чтобы придумать такой ответ, который её удовлетворит, но честный, да ответ всё как-то не придумывался… В мыслях — звенящая пустота. Как он скажет правду, если сам не знает правду?       — Почему? — переспросила Марлин. — Ну, наверное, потому, что два месяца назад ты по ней чуть ли не убивался — вот почему. А сейчас ты — со мной. И мне, как ты мог подумать, не всё равно. Неужели ты так быстро о ней позабыл?       — Нет… Нет, конечно же, не позабыл. Шесть лет так просто не вычеркнешь, — сознался он. Будет говорить так, как чувствует — честно. Сглаживая углы, но честно. — Думаю, я чувствую к ней то же, что и ты к Коулу, пусть она и жива. Когда я вижу её, я понимаю, что когда-то её любил. И всё, что я чувствую к ней, это… отголоски чувств из прошлого? Так, что ли? Наверное, да. И притом я понимаю, что всё это — в прошлом. Она — в прошлом, ты — в настоящем… Вот что я этим хочу сказать.       Слова его вышли неоднозначными. Он не сказал, что не любит Микасу — но также и не сказал, что любит. Скорее всего, этим он не утешил Марлин, не заверил её в исключительности его чувств к ней, не пообещал, что ни одна женщина не встанет у их любви на пути… И если бы он сказал такое, то он бы солгал, ведь… Как можно быть хоть в чём-то уверенным? Он привязался к женщине, не разобравшись в чувствах к другой. Это было… неправильно, это было гадко и подло — подло по отношению к Марлин. Он был перед ней виноват.       Однако, невзирая на всё… Марлин не разгневалась. Она улыбнулась уголками губ и, накрыв его вспотевшую ладонь своей, промолвила с принятием:       — Знаю, что не вычеркнешь. У нас с тобой всё быстро закрутилось: три месяца назад мы и о существовании друг друга не знали, а теперь… Да-а, жизнь бывает непредсказуемой. С тех пор как умер Коул, прошло три года, а я всё ещё о нём вспоминаю, сердце ноет… Что уж говорить о тебе? Она жива, ты знаешь её шесть лет, а меня два месяца… — Она легонько похлопала его по руке. — Всё нормально. Это — нормально. Главное — разберись со всем этим бардаком у себя в голове до того, как вернёшься в Марли. Пары месяцев тебе, думаю, будет достаточно: как раз соскучишься. Разлука научит многому. Хотя бы это ты мне можешь пообещать? Пообещать, что разберёшься в себе. Это твоё обещание я бы приняла с радостью.       Марлин не переставала его удивлять. Он встретил от неё — упрямой и вспыльчивой — понимание, на которое и вовсе не рассчитывал. На несколько месяцев расстаться с ней, проветрить голову и многое переосмыслить — пожалуй, вариант не из худших. Был бы…       Если бы их любовь не была обречена.       — Обещаю, — проговорил он, сжав её маленькую ладонь, и лишь подтвердил свою беспросветную глупость. — Да, обещаю.       Она благодарно кивнула, и они продолжили ужин в блаженной, необременительной тишине. Марлин не накричала на него, не обозвала его неотёсанным кобелём, не вышвырнула из квартиры… а позволила разобраться в себе и перетравить всех своих тараканов — что это, если не благословение свыше?       После того как они доели и осушили бокалы, Марлин вновь его порадовала:       — У меня для тебя ещё кое-что есть.       — Например?       — Подожди. — Она поднялась из-за стола, подошла к духовке и, раскрыв её, выдвинула противень. На нём, по четыре в три ряда, лежали пышные румяные пирожки — вот чем так аппетитно пахло и вот почему был испачкан фартук Марлин! — Для тебя… испекла. Возьмёшь с собой?       — С… собой?       — Ну, в дорогу…       Пирожки, в дорогу? И как же он их понесёт? Что о нём подумают сторожевые и Микаса, как отреагирует госпожа Киёми? Выкрутиться не получится, и никаких пирожков ему взять на корабль не удастся…       — Марлин… — Жан приблизился к ней и всплеснул руками, которые не знал, куда деть. — Спасибо тебе, но… я не смогу их взять.       — Почему не сможешь? — прищурилась она.       — Потому что возникнет много вопросов… Понимаешь? Я не смогу пронести их незаметно. Если я приду с ними, то меня могут в чём-то заподозрить.       — И что это я, получается… зря пекла? — Она походила на обиженного ребёнка: понурилась, губы надула… Стояла, чесала ладони. — Откуда ж мне было знать?       — Нет-нет, это… — Жан не понимал, что сказать… Как извиниться? Будь он на её месте, тоже бы расстроился. Она старалась — старалась для него, как когда-то для отца, как когда-то для Коула… Всё бы отдал, чтобы от неё не уплывать. — Я бы взял, если бы мог. Уверен: они очень вкусные! Ты только не расстраивайся, ладно? Не расстраивайся…       — Нет, я не расстраиваюсь, — с грустью проговорила она. — Просто… хотела сделать тебе приятно. Понимаю, что ты забрать не можешь. Жаль, но что поделать?..       Жан рывком подступил к ней — стиснул её, как игрушку, и прижал к груди. Марлин встрепенулась, но потянулась к его шее, обвила её и уткнулась лицом в плечо.       — Спасибо… — прошептал он, склонив голову к её макушке.       Она отозвалась так же тихо, проникновенно:       — Мне будет тебя не хватать…       Слова — неожиданные, от них — приятно. Аж до болезненной теплоты за рёбрами приятно… Она же, как и он, не привыкла говорить чувствами. Но чувства были в каждом её касании, в каждом её взгляде…       — И мне тебя… Но позже я вернусь. Хорошо?       — Хорошо…       Марлин отстранилась от него и со стеклянным, хворым взглядом улыбнулась. Достала с противня пирожок и передала его Жану.       — Хотя бы один съешь, чтобы не так обидно было.       — С чем?       — С творогом. Эти мне больше всего нравятся.       Он не то чтобы наелся, да и пирожков Марлин, специально для него испечённых, отведать был не прочь. Надкусил: тесто хорошо пропечённое, мягкое-мягкое — тает на языке, а творог — не густой, в меру сладкий. Жан ожидал, что коронные пирожки Марлин окажутся вкусными… но не настолько же вкусными! Он даже позавидовал Коулу и её отцу — была бы его воля, ел бы их так же часто.       — Ну что? Как… тебе?       Ответом было его восторженное мычание.       — Это ещё лучше, чем рагу и салат!       — Конечно лучше! Я пеку лучшие пирожки в Либерио!       — Не то… шлово…       — Тебе… тебе правда понравилось? — уточнила Марлин.       — Естественно! Как мне могло не понравиться? Вот бери с собой все эти пирожки и ешь их в обед, а не голодай, как раньше!       Они снова сели за стол и выпили по ещё одному бокалу вина. Алкоголь раскрепощал и без того раскрепощённую Марлин, делал её более разговорчивой и весёлой. Они обсуждали всё подряд — обсуждали, как в последний раз. Возможно, действительно в последний раз… Она рассказывала ему о забавных случаях на рынке, о смешных покупателях и наглых торговцах, пока время нещадно близилось к восьми. В особняк нужно было вернуться не позже девяти, чтобы не вызвать подозрений. Мысль о расставании с Марлин никогда ещё не была для него так невыносима, как сейчас… Он поставил себя перед фактом и всей душой осознал неизбежность разлуки — долгой и, вероятно, вечной. Но он не уходил — пока что не уходил, и поэтому Марлин, не теряя отведённых им судьбой драгоценных минут, проговорила:       — Жан, поможешь мне уснуть?       У сердца стало теплее — то ли из-за двух бокалов вина, то ли из-за её трогательной просьбы.       — Помочь? Как раньше, имеешь в виду? Посидеть с тобой, пока не уснёшь?       — Ага. Можешь?       — Я-то могу, время ещё есть, а ты… не рано спать собралась? Восемь часов всего.       — Ничего, всё равно рано вставать.       Перейдя в её комнату, он увидел на стенах собственные рисунки — забыл, что она развесила их неделю назад. Неужели они ей и правда понравились? Понравились… настолько?       — Никак не могу привыкнуть к ним, — сказал Жан. — Ну, к рисункам. К тому, что ты их развесила.       — Почему? Разве не красиво?       — Я не могу оценить собственные рисунки.       — А вот и можешь! Ты должен знать, что они прекрасны. — Марлин стащила с постели покрывало и повесила его на спинку стула, взбила одеяло и забрала из-под него сорочку. — Схожу умоюсь и переоденусь. Я быстро. Подождёшь?       Переоденется?..       Через пять минут она, босая, вышла из уборной — со спутанными распущенными волосами, спадающими на худенькие обнажённые плечи, в лёгкой белоснежной сорочке с широкими кружевными лямками. Она была без бюстгальтера, и казалось — возможно, лишь казалось, — что сквозь хлопок проступали очертания сосков. Жан до сих пор был свято убеждён, что это кощунственно и омерзительно — желать обесчещенную, настрадавшуюся Марлин, желать её измученное тело, мечтать о её искрящейся, бьющей ключом сексуальности, но… Что он мог сделать против женской красоты? Против красоты Марлин…       Она залезла под одеяло и похлопала по месту рядом с собой.       — Не понял…       — Ложись.       — Но…        — Давай-давай, холодно ведь! Я немного замёрзла…       — В одежде, в расправленную постель… Я же грязный!       — Ничего, я всё равно завтра простыни стирать собиралась.       Это был контрольный выстрел…       Жан оставил пиджак на стуле, разулся и медленными шагами направился к кровати. Не думать о Марлин, не думать о её теле было всё тяжелее… Она делала это нарочно? Он лёг возле неё, и она укрыла его одеялом. Обняла за напряжённые плечи…       Она была так близко!..       — Только не забудь, — пролепетала Марлин.       — Что?..       — Пиджак. Как в тот раз. А то вернуть себе только через несколько месяцев сможешь.       — А-а-а… — неловко засмеялся он. — Пиджак… Может, если оставлю, ты будешь хорошо спать? Как в тот раз.       — И обязательно вспоминать тот случай? — буркнула она, просунув ногу между его икр. Согревалась?.. Брюками не согреется!       — Так ты первая вспомнила! Кстати… а почему ты тогда лобзалась с моим пиджаком?       — Скучала потому что! — выпалила Марлин. — Не ясно тебе, что ли? Хотела, чтобы вместо того пиджака был ты.       И теперь вместо того пиджака был он — надёжный мужчина, которому можно и нужно довериться. Мужчина, которому она доверяла…       — Как сейчас, что ли?       — Да, как сейчас.       Марлин улыбнулась — смущённо и потерянно. Придвинулась к нему ближе, хотя куда уж… и, прикрыв глаза, поцеловала — сначала безобидно чмокнула в губы, а далее… далее её действия стали более смелыми, скорее даже выверенными. Зарываясь подвижными пальцами в его волосы, она целовала рьяно и ненасытно — так, будто бы что-то хотела доказать — или ему, или самой себе. Жар её извивающегося тела, жар спрятанной под тонкой-тонкой сорочкой груди проникал в него, расплываясь по всему животу и сосредотачиваясь в нижней его части. Жан взялся за её затылок, пробился пальцами сквозь узлы волос и расчесал их — Марлин углубила их жадный поцелуй.        Чего она добивалась?..       Он припал губами к её уху — она одобрительно просопела; поцеловал за ним, уткнувшись носом в пахнущие полевыми цветами волосы — она надавила на его затылок; опустился к девственной шее — она запрокинула голову.       Что же с ними происходило? Что они делали? Что он с ней делал? Нет, нет-нет…       Остановиться было невозможно.       Жан ласкал её шею, безболезненно обхватывая нетронутую кожу губами, щекоча влажным проворным языком. Марлин приглушённо мычала в разворошённые ею же волосы, держалась за его шею и поглаживала её. Дёргалась — то ли от бессознательного страха, то ли от наслаждения. Ясно было одно: ей… нравилось; вино пробудило в ней храбрость и жажду. Фейерверки лопались внутри Жана, застилали разноцветной мерцающей пеленою глаза, жгли возбуждённый пах. Разве это — всё это — не было странно? Разве это было… правильно?       Она сглотнула и быстрее задышала, покрепче его обняв. Он прервался, приподнялся на локте и собрался было уточнить, всё ли у неё в порядке, как вдруг она, зажмурившись, утянула его в очередной поцелуй — не страстный, а порывистый и озлобленный… Она вновь подставила шею под чувственные ласки, вновь нажала на его затылок. Сегодня он не рассчитывал на её взаимность, не рассчитывал на то, что их нелепые игры приведут к чему-нибудь серьёзному, но… надеялся доставить ей удовольствие, которого она заслужила. Как — губами, пальцами, языком — значения не имело.       Он прильнул к её острым, хрупким-хрупким ключицам — казалось, что о них можно было порезаться; казалось, что их можно было сломать. Жан провёл по ним языком — так, на пробу, — и планы его с дребезгом провалились. Марлин резко отпустила его и грубо толкнула в грудь — он сразу же отстранился.       — Я… поспешил?       — Я поспешила, — разочарованно сказала она, накрыв лицо трясущимися руками. Как же перед ней было стыдно!.. Жар в паху в одночасье спал.       — Я… Прости, мне не стоило… Я такой дурак! Мне нужно было подумать, прежде чем… И… Я, наверное, пойду…        — Да стой ты, Боже, подожди! — Марлин схватила его за запястье и потянула на себя. — Я же первая начала… Чего извиняешься и оправдываешься? Нормально всё.       — Ты начала, а я, не подумав, продолжил…       — А с чего бы тебе не продолжить? Я начала, потому что захотела.       — Почему ты захотела?       — Почему?! Да потому что я, как и все женщины, хочу любви! — разбушевалась она. — Разве не очевидно?! Вот такой вот простой… любви! Не когда заставляют, а когда ждут разрешения… Как ты. И я тебе разрешила! Но я… Ай, к дьяволу! — Марлин перевернулась на спину, из-за чего на кровати стало катастрофически меньше места, и сурово уставилась в потолок. — Я думала, что оно забудется, если попробую… А оно не забывается.       — Естественно, если так резко и без предупреждений пробовать… — проворчал Жан, и она, печально поглядев на него, изогнула бровь. — Слушай, я, наверное, всё-таки пойду…       — А ты хочешь уйти? — огрызнулась Марлин. — Если хочешь — что ж, уходи. Я тебя не держу.       После такого-то — даже если бы он хотел уйти — он бы не осмелился.       — Я — не хочу. Но мне кажется, что так будет лучше для тебя.       — А ты за меня не решай, как будет лучше для меня.       — И что же будет лучше… для тебя?       — Если ты, мать твою, останешься и поможешь мне уснуть!       — А ты сможешь? Уснуть. После этого всего…       — Не-а, — прыснула она. — Но если ты уйдёшь сейчас, я не усну до самого утра.       — И что делать тогда предлагаешь? Не могу же я оставаться у тебя до утра.       — Схожу снотворного выпью — делов-то?       — Не надо, давай я принесу. Только… снотворное после вина пить как-то не…       — Нижняя полка над раковиной, — перебила она. — Ну, так принесёшь?       Слово женщины — закон, слово Марлин — закон, кровью писанный. Не прошло и двух минут, как Жан вернулся к ней, бессонной и встревоженной, с наполненным стаканом. Удивился, что она, прежде чем выпить снотворное, не допытывалась до него, сколько капель он добавил… Как знать — вдруг он вздумал надругаться над нею во сне или, чего хуже, убить? Что ещё могла нафантазировать мнительная изнасилованная девушка? Но, кажется, от старого безрассудного недоверия не осталось и следа.       — Опять? — усмехнулся Жан, когда Марлин снова предложила ему лечь. — А набрасываться на меня, как дикий зверь, больше не будешь?       — Не буду! Не хочешь ложиться со мной — не ложись.       — Лёг бы, даже если бы не хотел: уж больно ты грозная.       Марлин нырнула в его стискивающие объятия, прижалась щекой к рубашке, потёрлась о неё носом и подбородком и наконец-таки улеглась. Она — как нежная, но привередливая кошка, сопящая у него на груди, где вместо короткой шерсти — длинные тёмные волосы. Если бы мог, проспал бы с ней всю ночь…       — Не торопись, Марлин.       — Что?       — Я про… это. Понимаешь? Для этого нужен подходящий момент. Прошло не так много времени, ты ещё не оправилась. Я не хочу, чтобы ты делала это вопреки. Ты ещё совсем не готова.       — Бояться я всё равно не перестану. Помнить буду. Не забуду, — горько сказала она. — Как понять тогда, когда я буду готова? Что произойдёт? Рак на горе свистнет? Луна в окно заглянет? Птицы заговорят?       — Нет же… Ты просто поймёшь. Почувствуешь. Не подумаешь, в первую очередь, а почувствуешь. Тут думать не о чем — это надо, чтобы фляга засвистела. В такие моменты думалка отключается. А ещё потихоньку надо, не всё сразу.       — Потихоньку?       — Да. А ты, кажется, спать собиралась…       — Так ты сам говорить начал…       — Спи уже давай.       — Сплю.       Спать она, однако, не спала: в какой-то момент с нетерпением заговорила хриплым и усталым голосом:       — Жан…       — Чего?       — А ты, когда вернёшься… сразу ко мне придёшь, да? Чтобы мы… сразу увиделись. Да?..       — Как только получится — да. А сейчас спи, Марлин… Спи.       Вскоре она уснула — отрубилась без сил, как непоседливый котёнок, весь день шкодивший. Он поцеловал её в макушку и осторожно, лишь бы ненароком не разбудить, выпустил из объятий. Как скоро он сможет вновь поцеловать её и обнять? Очень, очень нескоро… Он уложил Марлин поудобнее и просунул под одеяло плюшевого мишку — он должен был защищать её от дурных снов…       Жан прибрался на кухне: протёр испачканный стол, помыл посуду и расставил её. Съел второй пирожок, чтобы Марлин меньше дулась, и тут его как молнией ударило:       — Ключи…       Всё обсудили — кроме того, как быть с ключами… Решил спрятать их под ковром у двери: проснётся рано и тут же заберёт, никто своровать не успеет. Написал ей небольшую записку:       «Ключи оставил под ковром, не переживай. Забери, как только проснёшься. Завтракай, обедай и ужинай. Чтоб живот наела. Вернусь — проверю. Если не наешь, получишь у меня. Не болей и не забывай отдыхать. Не скучай. Скоро вернусь. Всё будет хорошо.

Жан-Шарль».

      Взглянул на неё в последний раз и ушёл…

***

Возвращаясь в особняк, Жан не ожидал увидеть в гостиной Микасу, пьющую чай и читающую газету: в столь поздний час она обычно оставалась в своей комнате и не выходила из неё до самого утра. Когда он пришёл, она обернулась и посмотрела на него с неподдельным любопытством, не под стать себе привычной — равнодушной и хмурой, как сгустившиеся серые облака. Зачесав за ухо короткую вороную прядь, она поставила чашку на блюдце и вцепилась в газету. За два месяца она похудела: лицо нездорово осунулось, из-за чего она стала выглядеть ещё тоскливее, а руки и ноги, фигура в целом, обрели более женственные очертания. Волосы, долго не стриженные, отрасли, и чем длиннее они были, тем сильнее нравилась ему Микаса... Но не сильнее Марлин, длинноволосой и элегантной, изящной.       И Микаса, и Марлин были красивы — красивы по-особенному, красивы по-своему. Они были такими разными — как внешне, так и внутренне… И каждая без исключения была достойна лучшего.       — Привет, — поздоровался он.       — Привет, — мигом отозвалась она. — Ты вернулся…       — А почему не должен был?       Микаса пожала плечами.       — Чего… чего сидишь здесь? — скомканно произнёс Жан. — Я думал, ты в это время уже готовишься ко сну.       — Не спится, — объяснила Микаса и, отложив газету на столик, спросила — боязливо, нерешительно, но всё с тем же подхлёстывающим интересом: — Жан, где ты всё время пропадаешь?       Он оцепенел, прирос к дорогому паркету Адзумабито.       — В смысле?       — Ты часто куда-то уходишь и долго не возвращаешься. Даже вечерами, как сейчас. Это странно. Чем ты занимаешься?       — Да… ничем особо. — Жан надеялся, что Микаса не слышала неестественно громкий стук его сердца, напоминающий пулемётную очередь. — По городу гуляю. Я люблю гулять.       «Что, за две месяца ещё не нагулялся?» — подколол себя он.       — Странно. Мне кажется, Армин знает правду.       — Я говорю тебе правду, Микаса.       Повезло, что она заподозрила неладное — или, по крайней мере, высказала свои подозрения — лишь сейчас, перед самым отплытием. Иначе возникло бы намного больше проблем…       Как же выкрутиться?..       — Ну что, готова плыть? — юрко перевёл он тему.       — Да, — кивнула она. — Но не очень хочу.       — Из-за Эрена?       Микаса опять кивнула.       — Понятно… Вернётся он, не переживай. Всегда сухим из воды выходил, в этот раз будет так же. Никуда он не денется.       — Наверное…       — Слушай, пойду-ка я… Поздно уже становится, вот. Ты тут тоже давай не засиживайся, спать иди. Завтра в дорогу…       — Хорошо. Спокойной ночи.       — Спокойной ночи, Микаса. Он без оглядки пошёл к лестнице, однако, взойдя на неё, всё-таки обернулся: Микаса неподвижно, словно мраморная статуя, сидела в кресле и бездумно смотрела под ноги. Это… из-за него? Из-за того, что он ей сказал? Почему она вообще им заинтересовалась? В кои-то веки заметила, что он практически не обращает на неё внимания? Заметила, когда стало поздно, когда появилась Марлин, а всё, что было связано с Микасой, рассыпалось пеплом и осколками прошлого. И Армин, пожалуй, был прав: было бы лучше, если бы он и дальше убивался по Микасе, а не начинал убиваться по Марлин, которую будет вынужден предать.       На сегодня — хватит с него терзаний. Пострадает завтра — или утром, лёжа на кровати, или на корабле в сотне километров от Либерио, или уже на Парадизе, где окажется через несколько дней. Но там у него будут совсем, совсем другие заботы…