Как зовут Звезду?

Не успела Марлин и пискнуть, как оказалась к Жану вплотную — то ли он её к себе притянул, то ли она на него набросилась… Она не проконтролировала. Марлин оголтело стискивала его пиджак не своими руками, до судорог; щекой — протирала дыру на груди, теплее и удобнее которой не было ничего на свете. Жан гладил её по волосам, небрежно в возбуждении, и, давя на напряжённые лопатки, прижимал к себе. Их вздохи и шорох одежды бумерангом пролетали по лестничной площадке, разбиваясь о нижний и верхний этажи.       Так они и простояли бы до утра, если бы Жан не проговорил невнятно, шёпотом:       — Может, зайдём уже? Как думаешь?       Она закивала, смахнула разъедающие кожу слёзы и, зайдя в квартиру, пропустила Жана внутрь. Он закрыл дверь на замок и со всей торжественностью подал Марлин цветы, повязанные красным пышным бантиком. Чем дольше она их не принимала, тем явственнее лицо Жана подёргивалось вялым удивлением и разочарованием. Уголки губ подрагивали, опускались… пока улыбка и вовсе не исчезла. Тогда-то Марлин и взяла у него букет — букет сочных, крупных роз без единого шипа.       — Что... прогадал, что ли?       Замотав головой влево-вправо, она с заботой распрямила погнувшиеся, полусломанные листья.       — Тогда… почему молчишь? — Он снял шляпу и, прислонив её к себе, стал перебирать поля между пальцев. — Скажи… хоть что-нибудь.       — Я… — Язык будто булавками прокололи или кислотой насквозь прожгли. Изо рта выходило что-то неразборчивое, скулёж собаки напоминающее. — Я н-не думала, что ты… придёшь. Я… не ожидала.       — Я и сам только на днях узнал, что получится прийти.       Как бы ни была ему рада Марлин, как бы ни томилась она по нему весь этот бессонный, изнурительный месяц… Она не могла не спрашивать про себя с сосущей сердце досадой:       «Зачем ты пришёл, ну зачем?!»       — Ну вот, опять молчишь…       — Я… я просто не знаю. Н-не знаю, я…       Внезапно Жан шагнул к ней, по-любовному развёл руки… а она — отскочила от него до кухни, по-звериному ощетинилась.       — Иди… в комнату иди. Подожди меня там, я сейчас приду.       Поместив розы в вазу на столе, Марлин, как иссохший цветок, и сама испытала нужду в воде: до предела провернув кран, она плеснула в лицо ледяной водой, а затем ещё плеснула, и ещё… Прекратила только после того, как перестала чувствовать пальцы и щёки. Марлин вытерлась полотенцем и пошла в соседнюю комнату к новоприбывшему мертвецу.       Переминаясь с ноги на ногу, Жан по-старому теребил шляпу у окна с распахнутыми шторами. Обернувшись к Марлин, в недоумении скривился. Она была почти вся мокрой: юбка, рукава, волосы…       — Не стой, садись.       В непривычной для себя скованности он пересёк комнату и уселся на кровать, на самый её край — так, точно был в гостях не у возлюбленной, а у малознакомого человека. Марлин же, вопреки его ожиданиям, села на стул — Жан снова нахмурился и совершенно растерялся.       Она не планировала, ничего из этого… Она действовала по наитию, и наитие подсказывало ей держаться от него на расстоянии.       — Ну… как ты? — Он отложил шляпу на постель и упёрся локтями в колени. — Надеюсь, проблем нет никаких?       — Вроде бы. Да в порядке всё, справляюсь.       — Ты в таверне до сих пор?       — Да, картины продаю скупщикам.       — Понятно.       Он смотрел на неё так огорчённо, с такою тревогой, что вдруг захотелось прыгнуть к нему на колени, как раньше, поцеловать и приласкаться своенравной кошкой, позволить ему этот нрав укротить… Но теперь — нельзя, теперь — всё по-другому, и оно никогда не будет прежним. Песчинки в песочных часах пересыпались на дно, время истекло, и любовь они свою, необъятную, как поле непаханое, исчерпали.       — Спасибо. За цветы.       — Пожалуйста. — Обнадёженный одной лишь её благодарностью, Жан мягко, скромно улыбнулся. — Правда в порядке всё? Я переживал.       — А почему не в порядке-то? Война как раз кончилась.       — Ты как будто… не очень-то этому и рада.       — Почему же это? Ещё как рада. Правда… да, наверное, всей душой порадоваться не могу. Забрала у меня всё эта война. Хорошо, конечно, что она кончилась… Но мне это украденного не вернёт. Зато у других больше ничего не заберёт. И у меня тоже. Может… наладится что-нибудь, наконец. Должно же хоть что-то наладиться после этой грёбаной войны…       Жалостливый, предостерегающий взгляд виновато скользнул по Марлин. Ей стало не по себе… Февральским холодом пробрало, а под кожей закопошились крошечные жучки.       — Что?       — А? Нет, ничего! Я… я тоже надеюсь, что всё будет так.       — Меня на фестиваль позвали, знаешь?       — Ч… чего?! В смысле? — Жан подался вперёд и чуть не упал с кровати. — К-как это?       — Нет-нет, не на сам фестиваль, конечно… На него не попасть, если ты не какая-нибудь шишка. Таких простачек, как я, к сцене и на шаг не подпустят. Меня лейтенант Гарднер в гетто позвал. Пока есть удобная возможность.       — Ты уверена?       — А?       — Ну… в том, что ты хочешь туда пойти.       — Не понимаю, а в чём вообще дело? Я с мамой наконец-то увижусь — полтора года её не видела. Когда мне ещё такой шанс предоставится?       — Это… это опасно! Ты что, газеты не читаешь?! — оживлённо жестикулировал Жан. — В гетто съедутся элиты изо всех стран, марлийская военная верхушка соберётся… И всё — в одном месте! Вот что называется шансом, и не для тебя, а для недоброжелателей!       — Так не в меня же метить будут, какая мне разница?       — Не знаешь, что такое сопутствующий ущерб?       — Знаю. Но я лучше сдохну, чем буду и дальше так жить! Ты хоть знаешь, каково это? Полтора года не видеть мать, пока она без меня там концы с концами сводит. Да я бы на неё одним глазком хотя бы поглядела, одним! А если с ней и с Алей что-то случится, пока меня не будет рядом… То что мне делать тогда? Не подумал?       Жан потупился, переложил шляпу себе на колени и принялся поддевать серую ленту вокруг тульи, продавливать податливое донышко… Он знал. Явно что-то знал. Но разве он решится сознаться ей в этом? Разве она решится напролом у него об этом спросить?       Спросит — и воплотятся страшнейшие её опасения. Спросит — и обретёт форму жутчайший ночной кошмар.       — Не ходи, — потребовал он через две минуты молчания. — Не хочу, чтобы ты ходила. Если бы ты не пошла, мне было бы спокойнее.       — Мне… мне всё равно! — усмехнулась она. — Как ты не понимаешь? Всё рав-но! Мне спокойнее будет по-другому. Так что, прошу тебя, не морочь мне голову. Решение я давным-давно приняла и менять его не собираюсь.       Отодвинув рукав пиджака с манжетой рубашки, Жан раздражённо проверил время на часах. Прищурился.       — У меня всего полчаса, Марлин. Уже даже меньше. Давай не будем тратить его на ссоры. Давай… по-хорошему с тобой разойдёмся.       У Марлин опять, как у душевнобольной, затряслись руки. Опять запершило в горле.       — Ах, разойдёмся, значит…       — А то ты не знала.       — Знала. Не дура же я, я всё понимаю. Поэтому у меня к тебе такой будет вопрос… А ты зачем пришёл?       Этого он тоже не ожидал. Она сама от себя не ожидала… Жан что-то буркнул, но недоговорил — вновь, не отыскав адекватного ответа, замолчал. И что тут ответишь?.. Он продолжал суетливо, даже со злостью, истязать шляпу, прожигая безразмерную дыру в своих ботинках. Марлин ещё не видела Жана таким… обескровленным? Отчаянным? Бессильным — перед ней, перед будущим и, вероятно, перед самим собой.       — Разве ты не хотела? — пролепетал он. — Совсем… меня не ждала?       — Хотела, конечно… Но не ждала.       — Я хотел… попрощаться с тобой. В последний раз.       — Мне хватило и того.       — Лина…       И в Лине что-то всколыхнулось — не тепло, однако, рассредоточилось внутри её, а электрическое покалывание — как и в штабе, на том кресле в кабинете, когда Вагнер её Линой-Марлин назвал…       — Я… я так не могу, прости. Это выше моих сил. — Она резко поднялась со стула, скрестила руки, а Жан — следом за ней поднялся, но руки расставил для объятий, ступил ей навстречу…       — В последний раз, — едва не срывался он. — Пожалуйста. Я просто… просто хочу тебя обнять. Больше мне ничего не нужно.       — Не надо… Прошу тебя, не надо.       «Я не выдержу, не выдержу, не выдержу…»       Впрочем, не было чего-то, чего бы она не выдержала. Так ей всего-навсего было бы… легче — без прощальных объятий и поцелуев. Ей, не Жану. О том, как будет легче Жану, она не думала. Сейчас она думала только о себе.       — Позволь мне хотя бы прикоснуться к тебе…       — Нет.       — Я не железный, Лина. Я тоже так не смогу, я…       — Нет!       Таким она точно видела его впервые — ещё немного и он на колени перед ней встанет или, чего хуже, в ноги ей кинется, рыдать и умолять начнёт… Но ничего из этого он по итогу не сделал. Жан поджал сердито губы, надел шляпу набекрень и направился в коридор. Марлин пошла его проводить.       — Прости меня, — сказал он у двери. — Мне жаль. Жаль, что так… вышло.       Марлин замуровала себя за непрочной кирпичной стеной, давшей трещину. Чем дольше Жан находился в квартире, тем заметнее разрасталась эта трещина. Если он не уйдёт с минуты на минуту…       — Мне тоже, — пробормотала она. — Ты тоже меня прости. Я… не со зла. И спасибо тебе. За всё.       Жан долго, долго молчал… Всё дольше и дольше не уходил. И, как только она испугалась, что теряет хватку, открыл дверь. Марлин еле-еле отговорила себя от того, чтобы не вцепиться в него и не затащить его обратно в квартиру. Обратно к себе…       — Береги себя.       — Ты тоже.       — И прости меня, Марлин… Если сможешь — прости.       Когда она закрыла за ним дверь и осознала, что произошло, что эта их встреча и впрямь была последней… Стена, наконец, рухнула. Марлин скатилась спиной по двери и заревела белугой — так громко, что и с лестничной площадки её, возможно, было слышно.       Этим вечером она не поужинала, ночью — не поспала, а наутро вмазала себе пощёчину, запихнула в себя наскоро сваренную кашу и потопала как ни в чём не бывало на работу. Ничего и не было вчера, ничего с ней не случилось — ни-че-го. А завтра — будет, завтра — случится, и кое-что чудесное.       Больше Марлин не унывала.

***

Марлин подошла к воротам концентрационного лагеря в пять часов вечера — именно в это время они условились с лейтенантом Гарднером встретиться. Повязка со звездой на плече, документы на своё имя в сумке — Марлин была при параде и в полной боевой готовности. К счастью, в числе четверых дежуривших офицеров ООБ не оказалось ни Вагнера, ни Брэгга, ни Варда, и её после регламентированного допроса без проблем пропустили в гетто.       Она не сразу узнала лейтенанта Гарднера. Он был в гражданской одежде: в потёртых брюках и застиранной холщовой рубашке. Лейтенант был коренастым мужчиной — не толстым, в меру упитанным, — а теперь он будто бы сдулся, как воздушный шарик, и сморщился — похудел, постарел и оттого, должно быть, ещё добрее стал: при виде Марлин он засветился восторгом, подобным детскому. Он умел радоваться мелочам и, в отличие от её отца, сохранял оптимизм в плену безысходности.       — Лейтенант! — Она вбежала в его объятия, как вбегала в отцовские, и чуть на него не запрыгнула. — Как же я рада вас видеть…       — Кончай давай с лейтенантом — Бернардом меня зови, и хорошо будет.       Марлин принюхалась. От него, как и всегда, пахло табаком — не гадким, не мерзким, как от них, но она инстинктивно отстранилась.       — Б… Бернардом? Ну, хорошо, лейт… Бернард. Нужно будет привыкнуть.       — Альбина так и не привыкла, до сих пор лейтенантом зовёт — бесполезно переучивать.       Она присмотрелась. На левой щеке — неровная полоса зарубцевавшегося ожога. Кожа тут же зачесалась повсюду, зазудела… Сколько же ожогов пряталось под его рубашкой и брюками?       — Еле узнал тебя, Марлин! Не подошла бы ко мне — не понял бы, что это ты.       — Конечно-конечно…       — Не соврала твоя сестра, изменилась ты сильно. Вон какая худая стала! Мать увидит — за голову возьмётся.       — А вы-то? Сами ведь исхудали, кожа да кости!       — Не болтай, далеко мне до тебя — и близко не кости. А вот мать твоя… — Он прикусил язык. — Заждалась небось мать твоя. А какой ужин они нам с Альбиной состряпали… Ну, пойдём, пока без нас не умяли! Дорогу-то хоть не забыла?       Дорогу Марлин не забыла, но была она в таком волнении и предвкушении, что заблудилась бы без сопровождения лейтенанта Гарднера. Месяц назад она и помыслить не могла, что вот-вот вернётся в гетто, которое когда-то замыкалось перед ней обезьяньей клеткой, а отныне, после существования в кишащем марлийцами городище, представлялось ей райским уголком на земле. Практически всё было до пестроты знакомым: каждая травинка в прощелине, каждый камешек, каждый кирпичик в многоэтажных домах и отдельных домиках, каждая щербинка в Стене…       Вот здесь, рядом с воротами, была пекарня Харперов, где продавался самый вкусный хлеб в Либерио — порой очередь за ним растягивалась не на один десяток метров. С противоположной стороны того же здания госпожа Тишлер держала лавку, в которой торговала недорогой, но качественной одеждой, свезённой в либерийское гетто из других городов Марли — как раз в эту одежду мать Марлин и наряжала их с сестрой. Несколько дальше, на соседней улочке, Марлин в детстве играла с подружками Кларой и Мирой в догонялки, а через квартал — любила прогуливаться с Коулом по мостику вдоль искусственного ручья и швырять в него монетки на удачу. Какими же наивными они были и сколько монеток этому ручью скормили!.. На следующий день его дно как по волшебству пустело, а у детишек бедняков Курцев — мозоли на шершавой пятке гетто — позвякивали карманы.       Как правило, концлагерь не мог похвастаться новшествами: обветшалые здания реконструировали редко, а отстраивали что-то — и того реже, но с приближением фестиваля гетто преобразилось. Многоэтажные дома подкрасили и увешали цветастыми флажками, мусор с брусчатки вымели, траву подстригли, и возвели на площади безразмерную сцену с трибунами. Воздух пропитался торжественностью, предвосхищением чего-то великого, и слепой надеждой на перемены, и страхом перед этими переменами, так как они наступят — обязательно наступят, — но какие?..       Идти им было минут двадцать, и всё это время Марлин и лейтенант Гарднер обсуждали нечто второстепенное — не то, чем она терзала себя который по счёту месяц, и не то, чем был озабочен он. Повсюду были чуткие уши и внимательные глаза, да и не отважилась бы Марлин ни с того ни с сего заговорить. С толку сбивали соплеменники: кто-то поглядывал на неё с изумлением, кто-то — малая доля — с осуждением, основная часть — с равнодушием, а некоторые горячо приветствовали её. Беспокойство Марлин росло секунда за секундой, и, когда они добрались до дома, оно преодолело любые границы.       Не в этом покошенном, облупленном домике без палисадника она прожила всю жизнь, но и полтора года, проведённые в нём, не прошли бесследно: Марлин скучала по маленькому дому-развалюхе среди таких же крох-развалюх, а в особенности — по двум его обитательницам-хозяйкам…       Она взошла на крыльцо — под ней, словно в музыкальном ритме, заскрипели половицы — и закоченела перед дверью ледышкой.       — Ну, чего ты там? — подбадривал её лейтенант. — Испугалась, что ли? Мать родную с сестрой?       Марлин закивала.       — Они же тебя не укусят. Ждут не дождутся, а ты в носу ковыряешь стоишь!       Как бы ни пытался он её подтолкнуть, она не сдвигалась с места. Марлин не понимала, что было для неё наиболее чуждым: то, что она стояла на пороге собственного дома и не решалась в него зайти, или сам этот дом, само это гетто с собратьями-элдийцами, в котором она родилась и Стены которого не покидала семнадцать лет.       — Ладно, давай первым зайду, раз уж ты так боишься…       Попав внутрь, первым делом Марлин приметила материнскую шаль и сестринскую кофточку, висевшие на крючке у входа; потом — туфельки Альбины в уголке и туфли покрупнее — мамины. Где же были они сами?.. Наверное, в гостиной на диване отдыхали, вязали или читали, и сейчас выйдут: стук двери должен был оповестить их о прибытии гостей. Если и не оповестил, то этим занялся лейтенант Гарднер:       — Девчонки, гостей встречайте!       В ушах у Марлин — барабанная дробь, и виски у неё так часто пульсировали, точно она от хищника убегала, а когда из-за поворота в коридор, шатаясь, выплыла бледная и худосочная, как разгрызенное червями яблоко, мать — убежать захотелось по-настоящему. И проснуться.       У матери до того выпирали костяшки, что на них было больно смотреть. Глаза, некогда животворящим костром пылающие, потухли и ввалились в череп. Тёмно-каштановые, от природы густые и лоском блестящие волосы, которые так обожал отец, поредели и поседели — ни одного чёрного волоска у корней… Только пронизанная родительской нежностью улыбка спасала её обезображенное мукой лицо, прежде бывшее на зависть красивым.       — Д-дочь… — прошептала, слезами кровоточа. — Ты, что ли?..       Расплакалась Марлин уже в её объятиях — слабых таких, как у старушки, но самых крепких, на которые она была способна. В этих неудобных, неразрывных объятьях Марлин для себя осознала, что, как бы ей ни хотелось улизнуть, она не сможет. Ни послезавтра вечером, ни через неделю, ни через месяц… В принципе.       Она больше не уйдёт от матери, потому что дни её были сочтены.       — Мама…       Мать расцеловала её щёки жаркими сухими губами… и захрипела возле её уха. Отскочила, округлив мутные покрасневшие глаза, и, приложив ко рту платок, разразилась удушливым кашлем.       — З-забыла я, что нельзя целоваться… П-прости! Не сдержалась, поласкаться с тобой захотела, Бога ради, прости! Н-не подходи ко мне так близко лучше… не подходи! От греха подальше… Н-но не думай, что это я так постоянно! Б-бывает время от времени, и… кх-ха…       — М-мама… Боже мой, мама! Т-ты…       — Знаю, совсем страшной стала!       — Н-нет, я не это… Нет! Худая просто очень. Б-Боже, мама!..       — Если бы не ты и не Аля с Бернардом, в гробу бы уже давно лежала! — Мама вытерла платком слёзы и убрала его в карман платья. — А сама-то… сама-то какая худая! Кошмар-то какой!.. Запустила я всё — всё запустила! Как мне с грехами-то этими жизнь свою доживать?..       — Какие ещё грехи? Нет никаких грехов, мам, перестань!       — Есть! Ты не видишь, а я вижу — вижу всё-о-о!       На помощь Марлин подоспел лейтенант Гарднер: взял неугомонную мать под руку и повёл в гостиную.       — Я пока мать успокою, а ты с сестрой потолкуй — вон она стоит, заждалась тебя.       Во всём этом балагане, устроенном матерью, Марлин позабыла о застывшей в проходе сестре. Она грустно улыбалась и, быстро-быстро хлопая ресницами, старалась не зарыдать вслед за мамой.       — Ну, привет, Аля… Подойди, хоть обниму тебя как следует.       Пусть и виделись они друг с другом не так давно, объятия их были такими же тесными и отчаянными, как и тогда, или того теснее и отчаяннее… Была бы воля Марлин, она бы их совсем не размыкала.       — Ты бы знала, как я рада, что ты всё-таки пришла, Лина…       — Знаю. Ты бы знала, как рада я — дома, наконец, оказаться. Между прочим, из самого Драусфаста к вам приехала! Если честно, то я ни за что бы Стены наши на город не променяла… Только сейчас понимать это начала.       — Мы столько всего к твоему приходу наготовили! Маменька особенно постаралась, она давно такой стол не накрывала, но ради тебя нашла в себе силы.       — Ей ведь… худо совсем, да? Почему ты молчала? А в лицо врала зачем, когда я спрашивала? Рано или поздно я бы узнала правду.       — Я… как лучше хотела. — Альбина понурилась и сцепила ладошки в замок. — Ты бы ещё сильнее забеспокоилась — и что бы это изменило? У тебя и без того немало поводов переживать. Да и… не умирает же она, Марлин. Держится.       — А как по мне, Аля, единственное, на чём она держится — это на волоске от смерти.       — Сплюнь! — повысила отчего-то сиплый голос сестра. — Неправда это! Всё не так плохо, как ты думаешь. Она поправится — обязательно поправится! Если ты так говорить будешь, то…       — За стол, девочки! — крикнул лейтенант Гарднер из гостиной. — Все за стол!

***

Не приукрасила Аля: и вправду целый стол накрыли. Подготовились к приходу Марлин, как к визиту генерала Марлийской армии: тушёная треска с шампиньонами в сливочном соусе, картофельная запеканка с яйцами и сыром, булочки с разными начинками — от капусты до варенья из ягод… В банкет этот четверть кухарской зарплаты Марлин вложили, а то и треть — почерк не умевшей распоряжаться финансами матери. Впрочем, будь Марлин на её месте, угостила бы она дочь стаканом воды из-под крана и куском чёрствого заплесневевшего хлеба? Сквозь землю бы провалилась, но до вздутого живота накормила бы!       За ужином лейтенант Гарднер и мама, перебивающаяся кашлем, делились с Марлин новостями из гетто: кто на ком женился, кто с кем развёлся, у кого дети родились и кто умер. На цены завышенные посетовали и на ужесточённые требования к общественным работам (мать получила от них освобождение), но оценили преобразование концлагеря перед лицом фестиваля. Марлин вполуха слушала: не так интересно ей было, ведь внимание её отвлекала безустанно харкающая в платок мама; но, когда мать обратилась к ней, Марлин воспрянула духом:       — Ладно уж, Бог с ними всеми… Ты сама-то как поживаешь, Марлин? Живёшь-то хоть вообще, успеваешь? И спрашивать страшно…       А ей — отвечать страшно. Почувствует материнское сердце ложь — все недомолвки, чуткое, прочувствует, и за мгновение проживёт её двухлетние мучения.       — Успеваю, конечно, а как же? Всё в порядке, мам… Всё в порядке.       — Денег на всё хватает? Или впроголодь живёшь? Судя по тому, как ты выглядишь…       — Нет-нет, всё хорошо. Сейчас денег чуть больше получаю и высылаю вам, соответственно, больше — ну, ты заметила. Картины скупщикам не так давно продаю, а работаю полный день в таверне кухаркой. Ну, про таверну ты и так знаешь… Мне там нравится очень.       — Это хорошо, что нравится… Но не верится что-то, что у тебя всё в порядке. Т-ты… к-ха… изменилась.       — О чём это ты?       — С-совсем другая стала. П-походка… к-ха-а… Движения. Выражение лица. Взгляд!.. Совсем другой взгляд. К-когда я только увидела тебя, я подумала, что передо мной не дочь родная, а чужая женщина…       — Т-так я, значит… чужой вам стала?       И в городе, изобилующем врагами-марлийцами, чужая, и в гетто, среди элдийцев-соплеменников… Не приткнуться нигде, отовсюду гонят её и везде её боятся.       — Нет, что ты, я не об этом! Ты просто… изменилась. Это нормально — меняться в твоём возрасте, но чтоб так сильно… Какая-то ты не такая. Сердце у тебя не на месте — это я точно могу сказать.       — Так я одна живу, в городе сплошь из марлийцев, — прошипела сквозь зубы Марлин. — Пашу как лошадь, концы с концами свожу… Как думаешь, я буду всё той же?       Лейтенант Гарднер в смущении уставился в тарелку, Альбина — отвернулась, а мать… мать — всхлипнула. По щелчку пальцев глаза её скорбью замерцали и наполнились невыплаканными слезами. Лишь тогда поняла Марлин, что позволила себе непреднамеренную, но неприемлемую дерзость.       — Я… Нет, мама, я не это…       — Прости меня! — как волк завыла она. — Прости меня, к-ха-а, Марлин… Это я виновата! Я н-не должна была этого допустить, я…       Мама редко, до неприличия редко извинялась. Если она была виновата — перед мужем, перед дочерьми, — она предпочитала усыплять их бдительность и перенаправлять разговор в иное русло, только бы, упаси Боже, не просить прощения! Или, если обстоятельства были спорными, выставляла виноватыми других — да так выставляла, что не возразишь ей: талант у неё к этому был. Гордость в ней играла, и была эта чрезмерная, безосновательная гордость самой отвратительной её чертой. Оттого-то и странно, даже дико было наблюдать за тем, как надменность матери стеклом дребезжала, рассыпаясь в крошку.       — Всё в порядке, мам, не надо! Всё в порядке…       — Н-ничего не в порядке! Ни-че-го… Час от часу не легче! Ты хотя бы… ты хотя бы из-за меня… не опускаешься?       — В каком… смысле?       — Ты работаешь в таверне. Я подумала, м-может…       — Боже мой, мама! — Марлин до жжения в ладонях ударила по столу и вскочила со стула — теперь-то дерзость её была абсолютно намеренной. — Что ты… что ты такое говоришь?!       — Тише, Марлин. — Лейтенант Гарднер погладил мать по спине. — Успокойся, ты слышишь?       — Как ты могла… как ты могла так обо мне подумать?! Да чтобы я… Мама, ты в своём уме?!       — Прекращай! — командовал он строже. Ранее лейтенант не разрешал себе кричать на Марлин: он не имел права помыкать дочерью погибшего друга и воспитывать её, как дочь собственную. Он переступал границы! — Не кричи на мать. Успокаивайся давай и за стол обратно садись.       И она… села. Без пререканий, без язвительных комментариев. Будто бы смирившись с тем, что лейтенант Гарднер взвалил на себя не присущие ему отцовские обязанности и перегнул палку. Они сегодня все палку перегнули — все, кроме вжавшейся в стул Альбины.       — Оно того не стоит, Марлин, — спокойнее продолжила мать. — Даже если возникнут такие мысли — не стоит! Я уж лучше умру на месте, чем позволю тебе так унижаться. Чтобы мои дочери унижались… Нет, нет и ещё раз — нет!       — Ты, Амалия, тоже кончай… Голову ей ерундой не забивай.       — Это бред, мама, бред! Если бы мне было без разницы, если бы я так сильно хотела унизиться, я бы давно раздвинула перед кем-то ноги и…       Она недоговорила: снова закашляли. На этот раз, правда, не мать, а Альбина.       Затихли все.       — Я простудилась! — воскликнула сестра. — Всего лишь простудилась!       — Нет, нет… Только не говори мне, что ты… Ты же здоровой была! В феврале ты была здоровой!       — Говорю же: простуда. Ничего страшного!       Марлин коснулась её лба — хоть омлет на нём жарь.       — Да ты вся горишь!       — Это нормально — пройдёт. Маменька травы даёт, ещё чуть-чуть — и всё пройдёт…       — Мам, ты травами её, что ли, лечишь?! — Она вцепилась в подол платья пятернёй, как кошка когтями, и едва не разодрала его в клочья.       — Не нужно переживать за меня, Лина!       — Ни за кого из вас не нужно переживать, конечно! Только вот… только вот мне потом разгребать!       Альбина замолчала стыдливо, а мать, и без того молчавшая, закрыла лицо руками. Она не огрызалась, как обычно, на дочерние колкости, не порицала за подростковую наглость, не гневалась, не обижалась — она тряслась и плакала, плакала, плакала… Лейтенант Гарднер — и тот уже не приказывал, скорее умолял:       — Не всё так просто, Марлин… И не всё зависит от нас. Пожалуйста, перестань. Давай… не будем. Не сегодня. Не сейчас. Неизвестно, когда ты придёшь к нам в следующий раз — нечего ругаться.       — В-вы правы, я… — Она выпустила подол платья и поправила оттянутую ткань. — Простите. Я не хотела ни на кого кричать, правда! Я просто…       — Н-не извиняйся, — прервала её мать. — Это я должна перед т-тобой извиняться!       — За что?! Я сама пошла в город, ты была против. Я сама согласилась на это, сама приняла решение… Не нужны мне твои извинения, потому что извиняться тебе не за что!       — У т-тебя нет детей, ты не понимаешь… Б-будут дети — поймёшь! Мать всегда ответственна… всегда! Я н-не должна была тебя отпускать… кх-ха-а… не должна! А т-ты… не должна печься обо мне больше, чем я о тебе!       — Я пекусь о тебе не потому, что должна… а потому, что я тебя люблю! Тебя и Алю. И я… и я не могу по-другому! Ради вас я… да на всё я готова ради вас!       — Т-ты сильнее меня, Марлин… А для матери нет наказания страшнее, чем ребёнок, который оказался сильнее её! — Мать так разревелась, что посуда на столе от её трепыханий задрожала. — П-прости меня, Марлин! Я себя н-никогда не прощу, но ты меня, если сможешь, прости…

***

Ужин кончился, толком и не начавшись — лейтенант Гарднер отвёл обезумевшую от горя мать в комнату и пробыл с ней около часа, пока она не уснула. Затем он выбрался на крыльцо и долго, долго курил… Папирос пять за раз, вероятно, выкурил. После того как он зашёл обратно в дом, ни у него, ни у Марлин не было желания обсуждать случившееся — а что тут обсуждать? Как бы им обоим слова хуже не сделали. Как бы они ненароком не озвучили то, о чём думал каждый, но произносить — не осмеливался.       Мать не умирала, но, как сорванный цветок, увядала: месяц за месяцем, неделя за неделей. Шансы на то, что она поправится, имелись, но были ничтожно малы. И Альбина, и лейтенант Гарднер верили в лучшее, отрицая действительность. Марлин действительность не отрицала, но в лучшее — верила. Голод, которым она себя морила ради того, чтобы сберечь деньги, и прочие ежедневные лишения; страдания в штабе, страдания вне штаба; жертва лейтенанта Гарднера и господина Эвенсена… Неужели всё было зря? Неужели, если бы она осталась в гетто, исход был бы тем же? Ещё и сестра заразилась…       Альбина и дальше внушала сестре, что простудилась, что за годы у неё выработался иммунитет, но Марлин помнила, как на первых порах протекала болезнь у матери, и симптомы совпадали.       — Доктор сказал, что беспокоиться рано, что температура скоро спадёт и кашель прекратится — вот и ты раньше времени не беспокойся, Лина!       Умела младшая сестра зубы заговаривать, ведь через миг они общались уже совсем о другом. Альбина предложила Марлин навестить господина Либерта после фестиваля, а потом всем вместе пойти на кладбище — проведать Коула с его матерью и, конечно же, отца.       Когда укладывались спать, Аля показала Марлин, где прятала тот самый рисунок Жана — под подушкой. Сказала, что перед сном достаёт его, любуется им и молится о благополучии сестры — оттого и спится, и живётся легче. Альбина поспрашивала Марлин о Жане — то есть о Шарле, — и та солгала, что у него — у них — всё замечательно. Сестра, похоже, заподозрила неладное, но допытываться не стала.       На следующий день гетто подорвалось спозаранку: в концлагерь съехались иностранные торговцы и организовали грандиозную ярмарку. Для элдийцев! Альбина и Марлин уговаривали мать прогуляться с ними вдоль прилавков, распробовать вкусности, но она наотрез отказывалась. С тех пор как мама тяжело заболела, она почти не совала нос из дома, только на крыльцо — воздухом пять минут подышать. Она опасалась кого-нибудь заразить… Её тоже опасались, и Альбину, и лейтенанта — не приближались к ним, а откуда-то их и вовсе не стеснялись выгонять — из лавок с особенно привередливыми хозяевами. Мать осталась дома — отсыпаться перед фестивалем, в честь которого из дома выйти согласилась, — а лейтенант Гарднер, Марлин и Альбина отправились в гущу событий.       На ярмарке Марлин пересеклась с ещё большим количеством знакомых: кто-то с теплотою с ней здоровался, а кто-то как прокажённой её сторонился. К тому же Марлин повстречала Воинов, которых лет сто не видела: Райнера Брауна, Пик Фингер, Порко Галлиарда, а также Кольта Грайса и четверых детей-кандидатов.       Цены на мировые кулинарные шедевры, несомненно, били по кошельку лейтенанта Гарднера, но он не мог оставить дочерей любимой женщины без угощений: сахарная вата, мороженое, устрицы, куриные ножки в кисло-сладком соусе… Не забыли и о матери, принесли ей кусочек пиццы. Домой вернулись к вечеру, отдохнули и принялись собираться на фестиваль. Лейтенант Гарднер надел военную форму, мать — нарядилась в роскошное платье с кружевной отделкой (от него был без ума отец), накрасилась и надушилась — так она гораздо меньше напоминала восставший из могилы труп. Марлин навела марафет, разоделась и закрепила на макушке заколку Жана — маме соврала, что ей её подарила подружка-кухарка.       Покончив с приготовлениями, они выдвинулись к площади, возле которой с утра оцепили территорию. Простые граждане имели возможность послушать речь Вилли Тайбера, лишь столпившись позади огибающих сцену домов и ограждений: мирных жителей не подпускали к ней и на пушечный выстрел, из местных элдийцев приглашения удостоились Воины, кандидаты и их родственники. Среди посетителей были редакторы заграничных газетных изданий, главы дружественных и вражеских государств, дипломаты и высший военный состав Марли.       Помимо площади, армия взяла в кольцо и концлагерь; на каждом углу сторожили патрульные солдаты-марлийцы, а на каких-то из крыш многоэтажных домов караулили снайперы. Не шутил Жан, когда предупреждал о нависшей над гетто угрозе, когда советовал Марлин не возвращаться… Начеку было всё Либерио. Напрягала, в общем-то, не столько настороженность марлийской власти, сколько настороженность Жана. Он знал — Марлин знала, что он знал… и как-то поздно её встревожила его осведомлённость.       Если что-то произойдёт — это будет на его совести.       Марлин не переставала разделывать пророческие слова Жана на части, как костлявую рыбу, пока лейтенант Гарднер не коснулся её руки.       — Нам с тобой нужно кое о чём поговорить.       — Мы же почти пришли, и выступление скоро начнётся…       — Я ненадолго тебя отвлеку, на минутку. Послушать всегда успеем.       Они разъяснили маме и Альбине, что им нужно кое-что обсудить, и замедлили шаг, чтобы те шли впереди них. Матерью вместо лейтенанта занялась Аля — она держала её под локоть и помогала ей ступать.       — Так… о чём вы хотели поговорить, лейтенант?       — Бернард.       — Точно, Бернард… Извините.       — Пока не научишься называть меня Бернардом, говорить нам с тобой «кое о чём» рановато.       — Ну… хорошо, Бернард, — усмехнулась она. — Хорошо! Что же за разговор-то такой… важный?       — Это… и правда важно. Уж не знаю, как ты к этому отнесёшься…       — Давайте ближе к делу.       Не о судьбе ли господина Эвенсена он ей поведать хотел?.. Низ живота отозвался ноющей, режущей болью.       — Какая ты нетерпеливая! На это, скажу я тебе, не так-то просто решиться, — хохотнул он. — Но… так уж и быть. Я очень долго думал об этом и вот — решился. Нечего тянуть, пора в свои руки дело брать. В общем, о чём это я? Слов — много, а делов… Думаю я матери твоей, в общем, предложение сделать. До того, как ты уйдёшь обратно в город. Что скажешь?..       Не было чего-то, чему Марлин противилась бы сильнее в свои шестнадцать. И не поверила бы ни под каким предлогом Марлин в свои шестнадцать, что два года спустя не только не возразит против этого союза, но и всей душой будет его приветствовать. Когда-то она, как зверюга, разгрызть была бы лейтенанта Гарднер готова, если бы он допустил хоть одну мысль о том, чтобы завладеть её матерью; когда-то она считала их взаимную симпатию предательством, надругательством над памятью отца, а сейчас…       — Боже мой, лейт… Бернард… Делайте! Конечно, делайте! Что же я ещё могу вам сказать?!       — Ты на меня обижалась, когда отца вашего не стало. Злилась из-за того, что я о матери вашей заботился… Я думал, что ты всё ещё можешь быть против.       — Когда это было-то? Сто лет назад? Не против, конечно, Бернард! Я только за!       — Я рад… Очень рад. — Лейтенант Гарднер по-отцовски похлопал Марлин по спине. — Понимаю, я никогда не заменю вам отца — да я никогда, в общем-то, и не пытался. И не буду пытаться. Но… я хочу быть для вас с Альбиной тем, к кому вы сможете прийти в трудную минуту. Что бы ни случилось. Потому что я люблю вашу мать, но ещё сильнее — уважаю вашего отца.       — Это верно, папу вы нам не замените… Но, если честно, вы всегда были для нас вторым отцом — с самого нашего рождения. Если вы женитесь на маме, станет лучше всем нам. Ей-то уж особенно, она будет счастлива. Может, даже на поправку пойдёт… Ей нужен кто-то, о кого она сможет опереться. Лучше вас не сыскать никого, Бернард, да и незачем.       — От тебя это особенно приятно слышать. Большое спасибо, Марлин. Без твоего разрешения я бы ничего делать не стал.       — Вы уже спрашивали у Альбины?       — Нет ещё, как раз после фестиваля спрошу. Твоё одобрение для меня первостепенно, без него я и не видел смысла с Альбиной разговаривать.       — Вот как… Спасибо.       Они замолчали. Лейтенант уж было присоединиться к матери и Але собрался, как Марлин в неловкости притронулась к его плечу.       — Э… это. Стойте. Постойте… Я… я тоже хотела с вами кое-что обсудить.       — А? — удивился он. — Что такое? Давай скорей, пока время есть.       — Раз уж мы с вами так разоткровенничались… Вы слышали что-нибудь от господина Эвенсена?       Мозг отключила, как лампочку из патрона выкрутила, чтобы сказать, не подумав, а потом подумать, о чём сказала… Так бы и зажмурилась в испуге, если бы лейтенант Гарднер в лицо её не всматривался — обескураженно, взволнованно.       — Ты… ты что-то знаешь?       — Если бы знала, то разве спрашивала бы?       — Думал, сказать тебе или нет. В конце концов решил не говорить, но… — Он посмурнел, как насупленный медведь; почесал шероховатый ожог на щетинистой щеке.       — Но что? Говорите, я ко всему готова!       Марлин не была готова, нет-нет… Она не была. Она не вынесет правды, которую для неё венами вскроет лейтенант Гарднер. Она не вынесет!

Ты правда хочешь знать?

      Нет, нет и нет! Это слишком… слишком!       — Он пропал. Без вести.       Пытали!.. Они его пытали. Зуб за зубом выдирали, отрезали палец за пальцем, кости молотком дробили… На что ещё были способны эти марлийские изверги?!       — Семья! Его семья… С ней всё хорошо? С его женой…       — Насколько мне известно — да. Только с ним что-то случилось. Нет, если так подумать, не только с ним… Мой дом подожгли через месяц после его исчезновения. Как только я вернулся из лазарета.       У Марлин органы будто неподъёмным грузом в ноги упали. Суставы ломило, с болезненной резкостью сдавливало грудь — чахотка матери как бы на неё перебросилась.       — Почему ты заговорила об Эвенсене? — допрашивал её он. — Нет, я, кажется, знаю почему… Потому что ты что-то знаешь и скрываешь. Но что, Марлин? С тобой… с тобой что-то случилось в сентябре? Что-то плохое? Я долго думал о том, что ты со всем этим можешь быть связана, но… Нет, нет, это не совпадение. Ты точно имеешь к этому отношение. Это всё… это всё не может быть случайностью.       — Я… Бернард, я…       — Что случилось? — напирал он. — Тебя раскрыли? Поймали, допросили? Если да, то… как ты оттуда выбралась? Почему тебя… не убрали? Меня-то попытались, но у них ничего не вышло. Видать, не такая уж я и шишка во всей этой цепочке, чтоб до конца дело доводить. Только вот, кажется, в армии мне больше не место… Кажется, дороги мне все закрыты.       Секунда, пять секунд, десять… Марлин не отвечала. Нарастал гул толпы, скопившейся за одним из ближайших к сцене домов — за западным.       — Ну так что? С тобой что-то произошло, Марлин?       Она из последних сил закивала.       — Расскажи.       Непреклонно замотала головой.       — Я не буду злиться — если это то, чего ты боишься. И обвинять тебя ни в чём не стану, я не имею на это права. Я уверен, что ты, что бы ты ни сделала, защищала мать и Альбину… да пускай даже саму себя. Я просто… просто хочу понять, через что ты прошла. Вижу же, что через ад.       — Я… я н-не могу рассказать вам, Бернард… — Марлин ссутулилась. В глазах рассыпалась песчинки, и она часто-часто заморгала. — Если я расскажу, то н-не смогу смотреть вам в глаза…       — Сможешь. — Лейтенант Гарднер бережно развернул её к себе за руку — его прикосновения были такими ласковыми, но такими хлёсткими, бьющими высоковольтным током — и взялся за её плечи. Марлин заклевала носом в туфли. — Ещё как сможешь. Ты можешь рассказать мне всё. Потому что я ни за что тебя не осужу. Я хочу, чтобы ты понимала, что ты… не одна. Мы с тобой вдвоём в этом всём замешаны. Точнее… я тебя в это втянул. Мои ошибки, моя и вина. Прошу тебя, ничего не скрывай — только не от меня. Матери и сестре ничего не скажу, обещаю.       — Я… — Колени её затряслись, словно были они из шарниров. — Б-Бернард, я…       Теперь вздрогнули они оба: воинственно загремели барабаны, и по округе разнеслась громогласная речь Вилли Тайбера. Откуда ни возьмись к ним подбежала запыхавшаяся Альбина:       — Вы чего тут застряли?! Уже началось! Пойдёмте туда, где маменька стоит: там слышно лучше, да и народу не так много!       Не было удачнее стечения обстоятельств, чем этого. Так и не объяснившись перед лейтенантом Гарднером, она в спешке направилась за сестрой. Ему не оставалось выбора, кроме как пойти за ними. Марлин повезло, но в иной раз повезёт вряд ли: он продолжит разговор и докопается до сути. Ничего, она что-нибудь придумает… Сочинит легенду, в которую он поверит, потому что сама она доверять не хотела. Не расскажет же она ему об унижениях, которым подверглась в штабе; о допросе, на котором сдалась и других сдала… Нет, ещё до него — тогда, когда её волю прихлопнули мухобойкой и выдернули лапкой полумёртвого насекомого.       Как бы Марлин ни старалась, она не могла сосредоточиться на речи Вилли Тайбера — в метрах от неё история писалась, судьбы миллионов людей и десятков народностей вершились, а она сконцентрировалась на просьбе лейтенанта Гарднера, зациклилась на червоточине выстраданного в штабе вечера, на своей непростительной слабости. Уши, однако, сами собой навострились, когда Вилли Тайбер, закончив перечислять события тысячелетней давности, приступил к их переосмыслению. Отныне его устами история не писалась, а переписывалась.       — Значит, Герос и король Фриц… Значит, всё, что мы о них знаем… Враньё рода Тайберов?! — возмущалась Альбина. — Получается, Герос не был героем, а король Фриц никого не предавал? Конечно… Ну, конечно! Об этом всём можно было догадаться!       — Тихо! — Марлин грубовато схватила сестру за запястье. — Помолчи, потом своё мнение скажешь. Не здесь, не сейчас.       Соплеменники перешёптывались, негодовали, и Вилли Тайбер, выдержав стратегически выверенную паузу, заговорил вновь. Назвав предков собственного рода трусами, ворами и обманщиками, он провозгласил владельца Атакующего титана, Эрена Йегера, угрозой не только национальной безопасности, но и безопасности всемирной — именно он был способен пробудить гул Земли и растоптать каждый её клочок на Материке. Всё неминуемо велось к тому, что Парадизу объявлялась…       — Война! — воскликнула Альбина. — Сейчас он войну объявит! После всего, что про семью свою сказал…       — Альбина! — шикнула мать. — Бога ради, замолчи.       Вилли Тайбер объявлял самую масштабную и кровопролитную войну за последнее тысячелетие на площади либерийского концлагеря — вот так просто… Под аккомпанемент раскатистого, оглушительного грохота. Вместо многоэтажного дома, с востока заслонявшего обзор на сцену, выросло уродливое нечто. Не было больше ни дома, ни сцены… ни Вилли Тайбера.       Пронзительный рёв — огнедышащий ветер. Обломок в воздухе. Мать…       — М… мама!       Странный треск, хруст — мгновенная темнота и тишина.