Как зовут Звезду?

После странного прощания с Марлин и странных откровений с Микасой всё было… странным. По крайней мере, таковым оно казалось Жану. Парадиз встретил его не солнечными проблесками меж облаков и не щебетанием птиц, а проливными дождями и болотистой слякотью. За Розой снег уже неделю как растаял, и вместо него в рытвинах скапливались грязевые лужицы. Ханджи — сумрачная, как чугунное, пульсирующее грозовыми вспышками небо, — была так озабочена командорскими тяготами, что не поздоровалась с подчинёнными в привычной раскрепощённой манере. Армин и капитан Леви отправились на столичное совещание, а Саша и вовсе взяла увольнительный на три дня, чтобы погостить у родственников. Конни с Линдой — и те поприветствовали Жана… по-другому: Конни без коронных шутеек пожал ему руку, а Линда — обняла без каких-либо намёков и насмешек. У обоих бегали глаза.       Странно, странно, странно…       Как будто не были ему рады — никто и нигде. Жан бы задумался об этом, по-настоящему так задумался, если бы ему было дело до перемен в поведении товарищей. Перемены произошли и в нём самом — необратимые, фундаментальные, — и только об этом у него находились силы переживать. Конни, взад-вперёд бродивший по комнате, пока Жан разбирал привезённые с Материка вещи, действовал на нервы. Крепкими нервами Жан похвастаться не мог — особенно в связи с недавними обстоятельствами.       — Ты чего тут круги наворачиваешь? — буркнул он. — Заняться нечем, что ли? Работай иди.       — А? Да я это… Щас. Щас, щас, подожди…       — Чего мне ждать-то? Пока башка от твоих кругалей закружится?       — Нет, просто… Щас. Щас! Это, знаешь… Надо, обязательно. Надо, ну… Чтоб ты потом, это самое, умом не тронулся.       — Чего?       — Ну, не охренел ты потом чтоб… Я б охренел. К тому же, в общем…       Череду сумбурных объяснений Конни прервала… Линда. Завалилась к ним в комнату, как в собственную, без предупреждения. Дверь прикрыла и замерла в ожидании чего-то — хоть в этом проявила тактичность.       — Линда? — удивился Жан. — Ты бы хоть… постучалась, что ли. Я тут не один. Потом поговорим, ладно?       Сложив руки за спиной, Конни кивнул Линде, и она — осмелела, прошлась по комнате. Встала рядом с ним, тоже руки за спиной сложила, голову как-то застенчиво, себе несвойственно, наклонила…       Что-то тут не то.       — Нет, поговорить нужно сейчас. Нам нужно с тобой поговорить, — сказала она и раздражённо толкнула Конни в бок. — Ну? Ты же говорил, что сам ему скажешь.       — Да скажу, скажу! Не так-то это, блин, просто…       — Так, подождите, — вмешался Жан, — что… что происходит? Что вы тут двое… устроили?       Замолчали и Линда, и Конни. Они то друг на друга с претензией поглядывали, то в пол — пристыженно. Второго толчка Линды, однако, Конни не стерпел и в неловкости начал:       — Это, Жан… Разговор к тебе есть.       — Да я уже понял.       — Мы с Линдой, ну… Как бы это сказать… Вместе теперь?       Для Жана — не самое маловероятное из вероятных событий, и всё же…       — Ч… что?       — Вообще-то, мы просто спим, — поправила его Линда. — Ну, а так… Если так тебе будет удобнее — да, мы вместе, что-то вроде того. Можно… можно и так сказать.       — Мы… мы не просто спим! — всполошился Конни, и она его проигнорировала: судя по хмурому выражению её лица, этот пункт своих взаимоотношений они обсуждали — и не раз.       Жан не мог определиться, позабавила его эта новость или скорее… озадачила? Он не был обижен на Конни как на предавшего его друга, пусть и имел право на него сердиться, и уж тем более не ревновал к нему Линду как женщину, которой некогда обладал… но гадкое, беспричинное негодование не позволяло ему одобрить этот комичный, «многообещающий» союз.       Союз двух ветреностей.       — П… погоди, то есть ты… воду мутишь с моей бывшей, а ты — в портки к моему другу лезешь?! Да вы охерели!       — Н-но ты же говорил, что ты не против! — парировал Конни. — Т-то есть… не говорил, что ты будешь против. Тебе же вроде как наплевать было! Так ещё и подбивал меня присмотреться к ней — ну, не так разве?! Ржал надо мной, познакомить меня с ней хотел… Ну-у!       — Да я же… я же несерьёзно всё это говорил! Я же просто… шутил. Не думал же я, что ты взаправду…       — Это я! — перебила его Линда и ударила себя в грудь. — Это я кашу заварила. Конни, он… на поводу у меня пошёл — вот и всё. И, Жан… Ты же сам говорил мне найти кого-нибудь хорошего!       — Говорил, да… Но не настолько же хорошего! И не… кого-то из моих ближайших друзей! Не кого-то, с кем я, мать твою, комнату делю… А у Конни своя башка на плечах есть, не надо его выгораживать!       — Ну, прости-и! Правда, прости. Ты на нас… сильно злишься, да?       Не злился он — вот в чём загвоздка. Брюзжал, но с пугающим снисхождением относился к «унижению чести и достоинства», не считая зазорное сближение друзей оскорблением в свой адрес. Если бы не Марлин с выпавшими на их общую долю испытаниями и не Микаса, которая докопалась до сути, он бы так беспристрастно не реагировал и пар пускал не для виду. Впрочем, было и что-то, что при всём равнодушии Жана заставляло его сомневаться в адекватности случившегося — что-то, что вызывало в нём то самое негодование…       Конни не знал Линду. Совсем. Не знал, через что она прошла в девичестве и отчего стала той, кем стала. Не знал, что пытаться изменить её бесполезно, что она не будет верна ему до гроба; не знал о пожирающей червоточине внутри её, о незатянутой прорехе, о кровоточащих порезах и, наконец, не знал о том, что Линда разобьёт ему сердце.       Они друг друга ранят, и это лишь вопрос времени.       — Не то чтобы, — невозмутимо подытожил Жан. — Да мне… плевать, в общем-то. По большей части.       — П… плевать? А я думал, что ты мне морду набьёшь! Ну, хреново я так-то поступил… Не по-братски. Я б понял, если б ты мне в рожу дал — ну, знаешь, заслуженно оно было бы!       — Говоришь так, как будто я только и делаю, что в рожу всем даю… Да говорю же — плевать мне. Мы с Линдой давным-давно разошлись, вы взрослые люди, что хотите делайте — моё дело какое? Мне главное, чтоб вы при мне и на кровати моей не трахались. Остальное, да как-то… Да. По боку.       Линда прыснула в ладошку, а Конни — до ушей порозовел…       — Вы что…       — Н-нет, ты только не подумай!       — Да ладно уж! Что тут ещё сказать — было, — без зазрения совести покаялась Линда, чем обрушила на себя гнев Конни:       — Зачем ты…       — Твоя кровать была ближе ко входу… Прости-и!       Представлять тискающихся у себя на кровати Конни и Линду, которых он неоднократно видел голыми, было мерзко, но непристойные образы всплывали так некстати…       — Фу! — выпалил Жан. — Здорово, ну охереть не встать! Я вам тут, случаем, присутствием своим не мешаю?! Наверняка обломал что-нибудь приездом своим!       — Д-да это один раз всего было! — воскликнул Конни.       — Два, если быть точнее.       — Ну, ладно, два… Но не больше! А ты масла в огонь не подливай, ты на чьей вообще стороне?!       — Я? На стороне правды, — ухмыльнулась Линда. — Такие смешные вы… Наблюдать за вами — одно удовольствие.       Она заигрывала — с двумя заигрывала. Дурачилась над ними, потешалась… Порой она без утайки провоцировала, и чем-нибудь тяжёлым стукнуть её за это хотелось, но Жан… Жан готов был простить ей что угодно.       — На стороне правды? С каких это пор? Смешно. Да хрен бы с вами, вообще что хотите творите, только… кровать мою больше не трогайте! Как же отвратительно…       Впоследствии выяснилось, что один Конни вину чувствовал — Линде что в лоб, что по лбу. Противоречивые мысли посещали её затуманенный удовольствиями разум, но вылетали из него пробкой от шампанского при малейшем возбуждении. Конни же полагал, что был чем-то обязан Жану, ибо выкрал у него из-под носа такой бриллиант! Бриллиант этот слепил Жана своим великолепием настолько, что смотреть на него было больно: глаза нещадно жгло…       Перед сном вновь заговорили о Линде — зачинщиком был Конни. Всё оправдывался и оправдывался, точно Жана ничто больше в этой жизни не волновало:       — Ты, брат, это… Не злись. Прости, всё-таки, ну…       — Не злюсь я, сказал же.       — А чего весь день вздутый такой ходишь?       — Устал. Просто устал. На вас двоих свет клином не сошёлся.       — А, ну… ладно. Просто, это самое… Сам не знал, что так выйдет. Не по-братски это как-то…       — Не знал, что так выйдет… А как оно так вышло-то? — Интересно ему в какой-то степени было, сопоставимы ли его догадки с реальностью. — Бубнишь всё, а о самом главном не говоришь.       — Ну, так ты и не спрашивал… Да случайно как-то всё получилось, я даже и не понял. А потом ка-а-ак понял… И всё — поздно было уже.       — Мне знакомо.       Невзирая ни на что, Жан понимал Конни: с Линдой так — и никак иначе. Она не разрешает подумать, она берёт и не отпускает, поглощает… а потом — оставляет наедине с сожалениями. Надолго или нет — зависит от того, насколько поглотило её.       Если не бросила Конни сразу же, значит, что-то в нём ей всё-таки откликалось.       — Знакомо? — хохотнул он. — Ну да… Только вот я бухим в драбадан не был, чистеньким был. Трезвым она меня уделала… Она ж уезжала куда-то на неделю-полторы, вернулась такая… буйная, шустрая. Она всегда такой была, но не ко мне, а тут — ко мне! Чую я, подстроила она это всё. Мы пару-тройку деньков переглядывались с ней, и бац — она сюда, в комнату, зашла. Как хозяйка, почти с ноги. Я ей: «Ты чё, охренела? С Жаном, что ли, попутала? Нету его тут, через месяц возвращайся, а сейчас — проваливай!» А она мне… Не поверишь! А она мне: «Заткнись!» Дверь на замок закрыла, целоваться полезла, на кровать повалила…       — Избавь от подробностей.       — Да я, это самое… не думал даже. Ну, чтоб с подробностями. Короче… набросилась она на меня, ну… а я что? Что я мог сделать? Как будто у меня был выбор!       Предположения Жана подтвердились: Линда была предсказуемой, а бесхитростный Конни — ещё более предсказуемым. Линда всегда брала проворностью и напором, а Конни… Кем был Конни, чтобы перед этим напором устоять?       — Действительно… Девчонку прогнать не смог.       — Ну… нравилась она мне — признаюсь! Нравилась… Потому и не прогнал.       — И как давно она тебе нравилась?       — Да не знаю я. Вот когда мы с Сашей вернулись на Парадиз, а вы с Армином и Микасой на Материке остались… вот тогда и понравилась она мне как-то. Пялиться на неё почему-то стал, хотя у неё какой-то другой придурок тогда был — она мне рассказывала. Полицейский. Дерек, что ли?.. Да неважно, мудак тот ещё. Вот. А у Саши Николо, поганец этот марлийский… Зовёт он её к себе постоянно — во! Уж не знаю, чем они там занимаются, она мне много не рассказывает. Несётся к нему сломя голову, когда в Сигансину посылают… Она первая от меня свинтила! Не свинтила, то есть, а отдалилась, жизнь свою устраивать стала… А чем я хуже? Я тоже попробовал устроить!       — С Линдой-то?       — С Линдой! Ну, а что она — подходит из раза в раз, расспрашивает о чём-то… Вот я на неё глаз и положил. А понял это только тогда, когда она ко мне в тот вечер пришла… Вот дурак!       В этой истории замечательно было всё, но Конни, должно быть, закрывал глаза на одну важную вещь: Линда не намеревалась строить с ним ничего серьёзного, о чём и заявляла ему напрямую. Репутация у неё была весьма спорной, по-всякому о ней отзывались и уязвлённые сослуживцы, и завистливые сослуживицы; бесчисленные слухи ходили о ней в пределах трёх Стен… Потому и рассматривать её в качестве женщины, с которой в будущем создашь семью — верх наивности и безрассудства. Не то чтобы чудаковатый Конни отличался большим умом…       — Но ты же понимаешь, что что-то серьёзное завязать с ней вряд ли получится? Что она, ну… не олицетворение постоянства.       — Да понимаю я, — вздохнул Конни. — Понимаю… Она и сама говорит, что мы просто «хорошо проводим время вместе». Но иногда… иногда она так смотрит на меня, пока мы лежим… Или, ну, просто разговариваем, и она внезапно так смотрит… Короче, в такие моменты начинает казаться, что всё у нас будет хорошо и серьёзно.       — Конни… Я тебя сразу предупреждаю, что дольше месяца она вряд ли протянет — не потому, что с тобой что-то не так, а потому, что она, ну… такая. Какая есть. Может, она за этот месяц за голову, наконец, взялась — это уж я не знаю, — но с хорошими парнями у неё никогда не задавалось. Так что ты… проще будь, что ли. Проще к ней — к вам — относись. Это мой тебе совет. Не принимай близко к сердцу, если вдруг что. Если она тебя как-то заденет — имей в виду, что она не со зла. Она… никогда плохого не хочет, сама как лучше сделать пытается, но выходит так, как выходит. Может, и впрямь всё хорошо у вас будет, не хочу тебя так сразу на обратное настраивать, но… В общем, имей в виду то, что я тебе сказал.       Конни покивал-покивал, к сведению принял, а на следующий день — забыл, словно память ему подчистую стёрло. Напрасно было его переубеждать, и не в том была причина, что Конни — Конни, непутёвый и бестолковый… До любого человека достучаться попробуй, пока он беспросветно влюблён, и ничего не получится. Разве Жану была свойственна трезвость суждений, когда он в подростковые годы изводил себя из-за Микасы? Или же — актуальный пример — когда он притирался к Марлин, муча её и себя, уже тогда зная, что им суждено расстаться… Плёвый из него советчик, не ему критиковать Конни.       На виду у всех «союз двух ветреностей» вёл себя нелепо: они завтракали, обедали и ужинали за общим столом, но при этом боялись показывать, что между ними есть нечто… особенное. Они не притрагивались друг к другу, общались полушёпотом да и в целом держались на расстоянии. Линда нравилась Конни, действительно нравилась, но он её стеснялся — километровой толпы её прошлых ухажёров, её бьющей изо всех щелей любвеобильности, её… беспечности. Он в ней сомневался — хотел быть с ней, серьёзно к ней относился, но её серьёзность ставил под вопрос. Линда же не сомневалась ни в чём: не было никакой серьёзности, не для кого это не секрет, и Конни тем не менее надеялся… Она тоже на что-то надеялась, инстинктивно, но по итогу терялась и отдавалась своим порокам.       С самого дня своего возвращения Жан старался поговорить с Линдой без лишних ушей, но из разу в раз их что-то отвлекало: то тренировались допоздна без продыху, то Конни неподалёку ошивался, то на совещание за Сину с Микасой посылали, то матушка домой приглашала… Разговор состоялся лишь через неделю, почти в ночь — когда Конни крепко-крепко спал и не мог услышать, как Линда прошмыгнула к ним в комнату и поманила Жана на прогулку. Как в старые добрые… Сама погода им благоволила: лужи-озёра высохли, ветер отбушевал и угомонился, потеплел весною по-летнему; окружённый дымчатыми облаками, с перебоями горел и разбухал мартовский месяц.       — Заскучала я по тебе. Всё время по тебе скучала… И по нашим вечерам. Лучше Конни не знать о нашей с тобой встрече: он приревнует.       — И часто он тебя… ревнует?       — Думаю, что да. Он ничего мне об этом не говорит, но... да. Не хочу давать ему лишних поводов.       — Зачем он тебе? Конни, имею в виду. В смысле… не зачем он в целом, а зачем он тебе.       — Я… я думаю, что мне с ним хорошо. Не так хорошо, как с тобой, но тоже хорошо.       — Как ты можешь… как ты можешь так говорить, пока ты с ним?       — А что? С тобой не сравнится никто — разве для тебя это новость? С чего бы что-то должно было измениться за месяц?       Нечестно это было… Разве заслужил Конни спиралью ради Линды вертеться и вечно быть в тени своего товарища? Линда не обманывала Конни касаемо своих долгосрочных устремлений, но об остаточных чувствах к Жану, об их взаимной привязанности, умалчивала. Пожалуй, её любовь к нему была глубже любви дружеской и прочнее любви романтической. Её любовь была… чистой, а Линда привыкла любить по-грязному. Как бы то ни было, Конни она не любила ни так, ни эдак; прогноз — едва ли положительный.       — А я надеялся, что изменится, Линда. Надеялся, что… Да неважно. Гиблое это дело. Как… мать-то там у тебя? Как в целом поживаешь? Налаживается у вас потихоньку? Вот что меня волнует больше всего…       — Налаживается, Жан, спасибо. В дом вернулись, через месяц-два собираемся продать. Она хочет поближе к Корпусу перебраться, чтоб мы виделись чаще. Не знаю, хочу ли я…       — А чего так?       — Да… не знаю я, Жан. Не знаю… — Линда потёрла лицо с отпечатком бессонной усталости, закуталась в утеплённую шинель. — Местами нормально всё, даже хорошо, но большую часть времени — о том, что было, вспоминает. Говорит об отце, извиняется… Вечно извиняется. Не знаю, как с ней бороться; что бы я ни делала — ничего не помогает, она всё продолжает. День за днём, день за днём — хоть уши затыкай. Вот мне и хочется, как раньше, сбежать от неё… Но куда ж я сбегу? Я нужна ей. Сейчас она занята, хозяйством занимается, но когда переедет — покоя мне не даст. С другой стороны, хочется, чтоб мы дом этот продали поскорее: ну не могу я в нём находиться, не могу! Стены душат, всё душит. Может, когда продадим, наоборот нам обеим легче станет… а?       Правильно ли он поступил, высвободив её мать из тюрьмы? Поступок-то, безусловно, похвальный, но Линде не стало лучше — как бы не хуже. Она всё так же бежала от себя, бежала от прошлого, и искала счастье в быстротечных телесных наслаждениях. Радовало вот что — отныне Линда предпочитала растрачивать себя на порядочных, достойных людей.       На ближайших друзей Жана…       — Дай ей время. За столько лет взаперти она отвыкла от обычной жизни, да и от тебя отвыкла — от того, что ты рядом. Она не знает, как себя по-другому с тобой вести, вот и справляется, как умеет. Переедете — и будет новое для неё начало. Привыкнет к жизни на свободе... Всё обязательно наладится, Линда.       — Спасибо. — Она улыбнулась с безразмерной, звенящей грустью и потрепала Жана по плечу. — Правда, спасибо. Хотела бы я отплатить тебе тем же…       — Мои условия тебе известны: отставка, ровный мужик, цветы.       — Ха-ха, требовал бы ты от меня чего попроще! Чего-то более… осуществимого. А за ровного мужика и Конни может пока сгодиться.       — Уж как есть, требовать меньшего не могу. А если серьёзно… Ты Конни рассказывала? Хоть что-нибудь из того, что знаю я.       — Нет! Нет, ты что… Думаешь, мы бы с ним ещё были, как он говорит, вместе, если бы я ему хотя бы часть всего рассказала? Только ты знаешь. Не знаю, смогу ли я ещё кому-нибудь это доверить — тебе-то доверила со скрипом, и то потому, что ты мне не дал выбора.       — Он тебя никогда не узнает, если ты ему так и не откроешься. Нельзя же вот так… держать это в себе. Всю жизнь.       — Может, я не хочу, чтобы он меня узнавал? Да и, честно говоря… лучше бы никто не узнавал. Ты же понимаешь, что об этом нельзя просто взять и рассказать? Это… слишком. Для многих слишком. Даже для тебя, Жан… Ты на меня по-другому смотришь — я знаю. Я это вижу. Как думаешь, Конни поймёт, если узнает? Он, может, и посочувствует… но не поймёт. Не примет. Как и большинство людей.       Она не ошибалась: Конни не принял бы её такой, какая она есть. Линда проблемная, как зверь затравленная и истощённая — он бы не согласился с ней возиться, и не потому, что человек он ненадёжный, а потому, что не каждому под силу без любви. Любви в нём к ней как таковой не было, а плодородной почвы для её прорастания — и подавно.       — Большинство — ты права… Но не все. Когда-нибудь ты найдёшь человека, которому сможешь рассказать всё то, что рассказала мне. Которому сможешь довериться.       — Зачем? Я уже его нашла. Он сейчас прямо передо мной. — Линда вросла в землю перед Жаном и схватилась за его руки. Ледяное свечение месяца синяками ложилось под её заспанными глазами и мазало вытянутыми тенями по щекам. Линда снова с гремучей печалью улыбнулась и хмыкнула: — Приставать к тебе не буду больше, не бойся. Расхотелось мне к тебе приставать, да и некрасиво было бы. Ты мне… дорог слишком. Я могу довериться тебе, и этого мне достаточно.       Жан сдавил её холодные ладони в своих, погладил большими пальцами и прижал к себе, к груди.       — Я рядом. Пока я здесь, я рядом. Ты знаешь.       — Знаю. Я тоже рядом, Жан. Расскажешь, что у тебя происходит? Что-то же явно происходит…       Линда могла ему довериться, а он ей — нет. Родной матери даже не мог довериться… Армин и Микаса не в счёт, ведь они загнали его в тупик. О том, что сотворил Жан, нельзя было распространяться — и он не распространялся: то ли из-за того, что о безопасности своей пёкся, то ли из-за дикого стыда. Вот он каков, образцовый разведчик и командующий офицер Жан Кирштайн: трус и отщепенец.       — Расскажу… но не сейчас. Только тогда, когда всё это кончится.       — Что кончится?       — В смысле… Да неважно. Не могу я сказать тебе, Линда. Не могу.       Она со смирением, но не без горечи покачала головой и, отстранившись от него, продолжила шагать. Жан на мгновение опешил, но вскоре кротко последовал за Линдой.       — Так уж и быть. Как сможешь — так сразу расскажешь. Что бы там ни произошло, я на твоей стороне.       — Спасибо.       — Не благодари: это меньшее, что я могу для тебя сделать. После всего того, что сделал для меня ты…       — Ты же понимаешь, что я никогда и ничего не просил у тебя взамен?       — Понимаю. Но кто сказал, что я это взамен? Это я от всего сердца.       Наверное, Линда, помимо матери, была единственной, кто его не осудит. Армин с Микасой если и не осуждали Жана, то предвзято оценивали его самого и его поступки, пусть и категорически это отрицали. Так или иначе, они за него беспокоились — Армин, то есть, беспокоился; Микаса тревожилась о сохранности Эрена. Ни в том, ни в другом не было ничего плохого — плохое было в Жане и его халатности.       — Насчёт Конни…       — Что насчёт Конни?       — Как долго это всё будет продолжаться?       — Что именно?       — Сама знаешь, не придуривайся. Какие у тебя на него планы?       — Разве должны быть какие-то по такому случаю планы? Ну, у нормальных людей, может, так оно и работает… Я не из их числа, я дальше одного вечера обычно не планирую. А то ты будто бы не знаешь!       — Должны же быть какие-то, я не знаю… представления. Ожидания. Конни — он мне тоже человек не чужой. Мне на него далеко не всё равно — хочу, чтобы ты это понимала.       — Я… понимаю. Я всё, всё понимаю. Я не обманываю его, прямо ему говорю, с самого первого дня: «Грандиозного ничего не жди, не обещаю, не знаю, посмотрим». Ничего я не знаю, Жан!.. — Линда нервно всплеснула руками. — Вроде и хорошо с ним, а вроде… тяжко. Вижу же, что стыдно ему за меня, что он меня стесняется. Хороший он парень — не такой, как я. Не знаю, что ему, такому, от меня надо. На что он от меня, такой, рассчитывает? А мне с ним… мне с ним весело. Как скажет что-нибудь — так я со смеху падаю. Порой накатывает что-то, прилив нежности какой-то, и я думаю, мол, может, и хорошо всё у нас с ним будет… Может, что-то да у меня и получится? По-нормальному, как у людей. Может, человек из меня, наконец, выйдет? А потом… потом я просто понимаю, что это, как ты говоришь, гиблое дело. Но хочется, чтоб оно по-нормальному было… Хочется, понимаешь?       — Вот и ему хочется. Нравишься ты ему — и всё, о причинах голову ломать не нужно. Не всегда должна быть причина.       — Он мне тоже нравится… но, видишь, по-разному мы на многие вещи смотрим. Он дальновиднее меня будет, конечно. Притом, что он не самый дальновидный человек.       — Ты, главное, ни его, ни себя не мучь. Если почувствуешь, что, ну… никак — не тяни. Вам же обоим так будет легче. Он подуется первое время, это точно, но остынет быстро. Парень-то он простой, мягкий, на подьём лёгкий. В обиде на тебя, в общем, не останется.       — Н-да… — прицокнула она и закурила. — Посмотрим, Жан. Посмотрим, как оно будет. Мне бы тоже не хотелось, знаешь… вот так брать и перечёркивать всё.       — Дело твоё. Надеюсь, ты понимаешь, что делаешь.       — Я тоже на это надеюсь…

***

Не прошло и недели, как Конни и Линда расстались. Инициатором разрыва была, конечно же, Линда — либо она после слов Жана соответствующие выводы сделала, либо исход был предначертан. Продержись их ветреный союз дольше месяца, свершилось бы чудо: в бóльшие сроки Линда обычно не укладывалась.       Конни нелегко переживал расставание. Он демонстративно дулся на Линду, игнорировал её, ел за отдельным от её столом и принципиально отсаживался от остальных, если она имела наглость сесть возле Жана; звал Сашу с собой и обмывал при ней косточки уже бывшей любовницы. При Жане же он, денно и нощно, упрекал Линду во всех смертных грехах:       — Тварь бессердечная! Дьяволица с мордой смазливой! Да я её… я её терпеть не могу! Какой я у неё по счёту, сто первый?! Знал же, что так будет… Я всё, всё знал, но нет, сука, позволил ей себя охомутать! Сволочь такая, поимела меня и свалила! Искать, какого б дурака так же поиметь… Ей ведь только это и нужно — иметь всех вокруг: так она самоутверждается! Ш…       — Завалился бы ты сейчас же, — пресекал его Жан.       Как бы ни гневался Конни на Линду, какими бы колкостями ни порочил её «незапятнанное» имя, втихую он склонялся к тому, что был виноват сам. Бывало, обливал её с головы до ног помоями, а спустя миг уже роптал, на самого себя сетовал:       — А на что я вообще рассчитывал? Сам на неё то и дело наседал, ныл ей, что меня такое не устраивает… Устала она, блин, от меня — вот и всё. Ну правда, ну не хотела же она ничего плохого!..       Недолго Конни причитал и недолго обижался на Линду: отлегло у него от незлобивого сердца, да и времена настали такие, что пустяковые дрязги сердечные отошли на второй план — через две недели им предстояло идти в наступление и рисковать жизнями в тылу противника. Более того, Жана оповестили, что за несколько дней до атаки Адзумабито вновь ждут его в Либерио — на этот раз без Микасы — для выполнения последнего шпионского задания. Ни тренировки, которые с утра до ночи вёл он сам же, ни ответственность, которую он взваливал на свои плечи за подчинённых — парней и девчонок разного возраста, от желторотых до матёрых, Гарнизоном вымуштрованных… ничто из этого не позволяло ему забыть о Марлин хотя бы на секунду. С приближением рокового дня Жан думал о ней всё чаще и чаще — он не мог есть, не мог спать: столькое гвоздями вбивалось в его мысли, столькое истязало, что он постепенно съезжал с катушек. Марлин, Конни, Линда, Микаса, мама, тренировки, подопечные, шпионаж, нападение на гетто, опять подопечные, опять Марлин…       — Я разрываюсь, Армин. Башка взрывается! Вообще ничего не соображаю… Я же просил её не ждать. Сказал, что мы, скорее всего, в последний раз видимся. Мы же как бы попрощались… Что, если я к ней снова приду? Как она отреагирует, что она мне скажет?       — Не приходи, — твердил Армин. — Во-первых, это опасно — лишние телодвижения делать перед съездом всемирных элит; во-вторых, если придёшь к ней с пониманием того, что вы точно в последний раз видитесь, то как ты ей об этом скажешь? Как ты уйти от неё сможешь? Это тяжело, очень тяжело. К тому же держа в уме, что ты собираешься сделать с её гетто…       — Знаю, что тяжело. Но разве я не буду потом жалеть, что не попрощался с ней по-настоящему? Что не увидел её, когда появилась самая последняя возможность.       — Жалеть ты будешь в любом случае. Прости, но это правда. Не завидую я тебе… Здесь нет полностью правильного решения, но есть решение более мудрое. Не ходи к ней. Не подвергай опасности ни себя, ни её. Не трогай её лишний раз. Она уже с тобой попрощалась — не заставляй её проходить через это снова. Ты же мучишь её, Жан… И себя мучишь. Не усложняй и без того сложную ситуацию. Чем раньше ты отпустишь Марлин, тем легче будет вам обоим.       Весьма иронично, что точь-в-точь такие же советы Жан раздавал Конни и Линде… Весьма иронично, что он к этим советам прислушиваться готов не был. Или был? Навестит он Марлин, не навестит — масштабно ничто не изменится. Любое решение Жана отбрасывало его в круговорот сожалений — бесконечных, изматывающих до смерти. Что бы он ни выбрал, счастья не предвидится — сплошная, неизгладимая тоска… Жан до того за полгода истосковался, что не представлял себя вне этой обезвоживающей хандры.       — Уж лучше бы Микаса к херам собачьим меня сдала… Того, глядишь, проще всего было бы.       — Зачем ей тебя сдавать?       — Ну, как зачем? Вдруг я дел бы наворотил, подставил всех нас как-нибудь. Это сказалось бы на Эрене, а Микаса что угодно сделает, чтобы Эрена защитить.       — Она бы не стала, Жан. Как она тебя-то сдаст? В конце концов, ты для неё не последний человек.       — Я понимаю, но и ты же наверняка понимаешь, что она, если вдруг что, выберет Эрена… Кстати, ты ей говорил что-нибудь насчёт этого всего? Она у тебя что-нибудь спрашивала? Я-то ей не шибко много про Марлин рассказал. Она… переживает? Что из-за меня мы всё похерить можем.       — Мы с ней об этом не разговаривали. Возможно, она даже не знает, что я знаю. Ну, что она знает… В любом случае, даже если бы она и спросила, я бы не сказал ей ничего лишнего. Есть вещи, о которых ей знать не стоит.       Микаса не только не донесла о его безалаберности командованию, но и Армину, который больше её был информирован, карты не раскрыла — не посплетничала с другом детства об их попутавшем берега, нарушающем устав товарище… Некрасиво, что он был о них столь низкого мнения. Почему-то не верилось, что люди без толики притворства уважали его и были на одной с ним стороне.       — Понял тебя, Армин. Большое тебе спасибо — правда… Думать буду, что делать дальше, пока башка окончательно не взорвалась.       — Пожалуйста. Как бы оно ни было, выбор за тобой. Но моё мнение ты знаешь. Не то чтобы ты когда-нибудь ко мне прислушивался…       — А вот стоило. Ещё как стоило… Если бы я на первых порах всё это прекратил, то проблем бы не возникло. С другой стороны, я бы не смог помочь Марлин, когда она во мне нуждалась… Хрен знает вообще, как бы у неё жизнь сложилась. И вообще, была бы она жива? Я иногда думаю, может, это я на неё беду навлёк? Из-за меня она в тот день встретила того ублюдка… Может, если бы не я, у неё сейчас всё было хорошо?       — Кто знает? С ума сойдёшь, если будешь об этом думать. Не мне тебе говорить, конечно, но этим ты ничего не изменишь. Иногда будто лучше и не знать, как оно было бы по-другому. Лучше думать, что на всё воля судьбы. Впрочем… мне тоже это не помогает.       С тех пор как Армин трагически унаследовал Колоссального титана, он жил не своей жизнью — её подобием. Возложенные на него надежды вихрем утягивали его на дно, а нестихающий голос Бертольда прокручивал шестерёнки в мозгу. Армин и сам непрестанно разглагольствовал, анализировал решения собственные и решения от него не зависящие… Отнюдь не ему было распинаться о вреде самопознания.       — Если так подумать, то мы с тобой немного похожи — не находишь?       — М?       — Единственное — у меня Марлин в кристалле пятый год не сидит.       Армин вспыхнул закатом и поспешил перевести тему.

***

— Прекрати. Хватит. Перестань.       Сидя без одежды на студёном кафеле уборной, Марлин раздирала в клочья волосы и покачивалась из стороны в сторону. Она не плакала, нет — она не могла выдавить из себя и слезинки: у неё совсем не осталось сил…       — Он умер. Умер. Умер! Он мёртв…       Марлин хоронила Жана — для неё он умер в тот вечер, когда в последний раз переступил порог её квартиры. Вернее, в том, что он умер, она себя безуспешно убеждала — вот уже как месяц. Весь этот месяц Марлин трудилась на износ: на каждый день брала смены в таверне, перед сном писала картины для скупщиков, а в свободные минуты, которых практически не было, готовила — вне работы осваивала новые рецепты по приобретённой за полцены кулинарной книжке.       Время подумать, тем не менее, находилось… Думала Марлин не о несправедливости жизни, которую принимала как данность, а о том, как вернуть себе эту жизнь и отпустить бесповоротно вошедшего в неё человека. Однажды она сняла со стен рисунки Жана, чтобы меньше его вспоминать, но на следующий же день повесила их обратно: без них комната казалась такой пустой, и пустота эта была всепоглощающей… Марлин не знала, чего хотела: того, чтобы он пришёл к ней сию же секунду, или того, чтобы он никогда больше рядом с ней не появлялся. Чего хотела — не знала, а как будет лучше — понимала прекрасно.       Ему стоило навсегда забыть дорогу к её дому.       В ту ночь, когда Жан её любил, ей приснился парк с осенними клёнами. Она на скамье, вокруг — ни души, лишь деревья с золотисто-огненной листвой. Ей приснилось такое чувство спокойствия, которого она не испытывала и едва ли испытает… А затем она проснулась в шесть утра по звону будильника в бесцветной и беспокойной реальности — реальности без Жана. Рассматривать в зеркале следы утраченной любви на шее и замазывать их кремом-пудрой было выстрелом в сердце. Он не прикоснётся к ней, как прежде… Никак не прикоснётся. Благодаря Жану, благодаря той их встрече, у Марлин почти перестала саднить одна рана, но тут же начала щипать другая. На неё будто бы вылили флакон концентрированного спирта.       Четырнадцатого марта простреленное сердце Марлин ёкнуло: в сестринском конверте она обнаружила не только письмо Альбины, но и послание от лейтенанта Гарднера — приглашение на международный фестиваль в гетто.       «…То, что ты в день фестиваля якобы вернёшься из Драусфаста в Либерио, не покажется никому подозрительным. Ты наконец-то сможешь увидеться с матерью. И со всеми нами. Поэтому приходи к нам на несколько дней, другого такого шанса не будет…»       Она боялась возвращаться в гетто, боялась ловить на себе осуждающие взгляды соплеменников (некоторые считали, что она бросила больную маму и двенадцатилетнюю сестру на произвол судьбы), боялась пересечься с кем-нибудь из троих офицеров и спровоцировать их… Но непреодолимое желание увидеть мать, спустя год обнять её исхудавшее, увядающее тело и поцеловать впалые щёки на корню обрубило страх. Фестиваль был для неё зажжённой во мгле свечой, и, думая о нём, думая о скором воссоединении с матерью и сестрой, она прекращала думать о Жане. Марлин закрыла крышку его гроба — оставалось присыпать её горсткой земли…       Не обошлось, однако, и без сюрпризов.       За два дня до фестиваля, когда она готовила ужин, кто-то постучался к ней в дверь. От испуга Марлин выронила в раковину картофель и полоснула ножом по пальцу; воздух выкачало из лёгких, и горло стиснуло рвотным спазмом. Она приклеилась к полу, не способная и шелохнуться.       Стук повторился.       — Н-нет… Нет, нет, нет…       Она бы целым состоянием пожертвовала, чтобы за дверью оказался кто-то из офицеров. Было бы не так мучительно, как если бы за ней оказался он — Жан… Мертвец, могилу которого она не успела зарыть.       После третьего стука, самого громкого и нетерпеливого, Марлин заставила себя вытереть ладони полотенцем и двинулась в коридор. Ноги немели, словно она вот-вот упадёт в обморок, а руки — пьяной тряской тряслись, особенно когда она замок проворачивала: пальцы из ваты слеплены были, не подчинялись…       Встретить Жана на пороге было и впрямь сродни тому, чтобы встретить недавно похороненного — как раз прихорошенный, в чёрном костюмчике с красным галстуком. Даже розы с могилы своей прихватил, малиновые — ни много ни мало пять штук. Он тоже не шевелился и, как школьник провинившийся, молчал. Он очень, очень провинился… Марлин захотела что-то сказать, но из её груди вырвался дрожащий вздох и глухой стон.       Нечего тут было говорить: всё было написано у них на лицах.       И дураку ясно, что это — их последняя встреча.