Обретая бессмертие

«Какой же сегодня, на удивление, жаркий день. Климат Ли Юэ не такой приятный, каким может показаться туристам с первого взгляда — горы естественным щитом отделяют большую часть региона от своевременной влаги, в более скалистой местности гуляют такие сквозняки, что полеты там на планерах с трудом даются даже Мондштадтским умельцам, а сама гавань нередко сталкивается с затяжными дождями с океана» — Спасибо, господин Чжун-вместо-тысячи-слов-две-тысячи-слов-Ли, за лекцию по любому поводу. До этого мы слушали о разности структур гор и их образовании и, не смотря на то, как все увлеченно развесили уши, никто не помнил (и вряд ли понимал), как диалог вообще к этому пришел. Сказочный болтун, ему бы сместить местного рассказчика Сяо Яня, да все отпирается откровенно лживым: «мне больше нравится слушать других». Пожалуй, врача не раздражала бы такая бодрая манера говорения товарища, если бы его так же жестоко и без разбора не испепеляло солнце и если бы Чжуну тоже жить хотелось чуточку больше, чем нисколько. Звучит зло, даже слишком, и в прохладном теньке закатного солнца лекарь с удовольствием возьмет все подобные мысли назад, еще и извинится про себя раз пять, но пока смотреть на двоих обладателей гео глаза бога просто невозможно без какого-то подкожного зуда раздражения. С каких пор гео элемент спасает от температуры в плюс тридцать? Иначе с чего они такие бодрые? Но стоит отдать должное, Чжун Ли, как всегда, прав — даже при основном очевидном костяке, никогда не знаешь, какое облако просочится через острый пик обители адептов сегодня, и совпадет ли это с тем, что любезно нагадают метеорологи из академии Сумеру на выездной практике. Вот сегодня, к примеру, в порту неимоверно приятный морской бриз, птички поют, небо орошено перьевой россыпью белых комочков — жить хочется, гулять, ра-бо-тать; зато в долине Гуйли сейчас ни капли тени, излишне чистый небосвод и солнцепек. Тяжело. И почему Гео Архонт в свое время не вырастил здесь раскидистый лес, полный сумрака и живительной прохлады? Не пустил маленьких пресных ручейков? Не припрятал где-то в укромном местечке поляну чудесных лилий? Бай Чжу бы с таким удовольствием присел у мощного ствола дерева с широкой плотной кроной, прикрыл глаза и провел бы здесь половину своей вечности. Для чего иначе Мораксу были нужны божественные силы? Ради пожирающей жизни войны? И почему кого-то больше привлекают непокорные горы вместо скрытых витиеватых тропинок? Возможно, потому что ты стареешь, Господин Бай Чжу? Еле перебираешь ногами, жаждешь спокойного уединения где-то, куда не надо далеко идти, и бурчишь от большой вредности, хотя у большинства твоих сверстников сил лететь вперед паровоза куда больше: посмотреть только на того же консультанта — мужчина на удивление бодро справляется с давящей на голову духотой в своем многослойном, закрытом по самое «не могу» официальном костюме (врачу даже смотреть на это жарко), мягко улыбается путешественникам и, словно экскурсовод, то и дело рассказывает о происходящих здесь много лет назад событиях. Когда Ли сказал, что интерес его согласия на эту экспедицию — история, Бай Чжу усомнился, но сейчас искренне не понимал, почему именно эта стезя — его хобби, а консультирование в Ван Шен — работа? Впрочем, если выбрать делом всей жизни то, что нравится до опьянения, сковать это в строгие рамки постоянного «надо», выгореть становится куда страшнее, чем когда профессия изначально не вызывает таких пылких чувств. Это не значит, что нелюбимое дело не вызовет отвращения, но смириться с ним как будто бы проще. В любом случае, Бай Чжу этого не понять, как бы оно ни было: медицина не хобби и не работа для самосодержания, это его долг и жизнь. Обязанность перед еще живыми и уже умершими, что-то настолько привычное и обыденное, что словно без нее он уже и не видит себя. Забери у лекаря все его познания, и Чжу почувствует себя манекеном без лица. Профдеформация зашла так далеко? Лекарь плелся в хвосте, едва поспевая за увлеченными односторонним диалогом юношами, витал в собственных мыслях, то и дело утирая пот со лба, временами односложно отвечая на короткие вопросы Чан Шэн о самочувствии, и практически не вслушивался в чужую болтовню. Даже так отстраненные фразы, долетающие до расшатанного сознания, интриговали, и, если бы Бай Чжу не знал, о чем рассказывает Чжун Ли, возможно, он бы уделил этой лекции больше заслуженного внимания. Увы, врач мыслями был не на тропинке, усыпанной древними руинами и бесконечно красивыми видами, а в собственных самоощущениях: голова вскипала, мозги плавились последние полчаса — клянусь, он отчетливо слышал, как уже шкварчали на стенках черепа, — по торсу, вдоль живота, проскальзывала влажная дорожка пота, а к горлу то и дело подступала желчь. Им стоит остановиться или хотя бы сбавить темп… Бай Чжу гордый. Человек, который никогда не проявляет открытой жалости к другим, просто не терпит ее проявлений к себе: считает ли незаслуженной, просто не видит смысла лишний раз привлекать к себе внимание — не столь важно. Осталось откровенно немного (Путешественник не раз извинялся, что не додумался арендовать повозку — сыграл его «одиночный» опыт. Долгий и пеший опыт…), было бы стыдно стопориться перед самым финишем, но растекающаяся по телу усталость позорно и предательски вопила о необходимости соответствующих мер. Шеи касается стягивающееся кольцо змеиной кожи: нежащаяся в лучах солнца Чан Шэн вдруг скукожилась, нервно спряталась под плащом, как делала всякий раз во время дождя — Чжу непонимающе нахмурился, поднимая прищур с дороги на спины союзников, и зацепился за въедливый, острый взор янтарных глаз. — Итер, можем ли мы остановиться ненадолго? — Чжун Ли мягко растягивает уголки губ, словно ничего только что не было, словно врач несколько секунд назад не парировал намеренно цепкий, пойманный только с чужого разрешения, взгляд, а просто… Утомился и нафантазировал лишнего. Конечно, это не так, но молчаливое умение этого господина внушать свою правду временами пугает, не придай бы Чжу этому от скуки большего внимания — истиной бы так и осталось «утомился и нафантазировал». Впрочем, словно это важно, — Я не так молод, пожалуй, моим ногам действительно нужны пять минут перерыва в теньке, вы ведь не против? — Что? Но ты же только что- — Конечно, Чжун Ли, — в диалог попыталась вклиниться непонимающая ситуацию Паймон, но Путешественник является тем человеком, который с удовольствием оставит ненужные тайные подробности на совести их хранящих. Он удобный, за то и любим тысячами тейватцов. В момент нужды его дело — обеспечить, а не докапываться, «что и почему», не так ли? В конце концов, капризничать на просьбу о, считай, помощи не в его стиле. — Мне развести костер? Почему бы не заночевать здесь? Встанем немного пораньше, не вижу проблем, — Альбедо, к слову, улыбается так же мягко, как и историк, но как-то по-другому… С посылом, мол, «что же с вами поделаешь, давайте так»; он видит суть «чужих секретов» и прячет их внутри себя наравне с владельцами, с вечной вежливостью и без капли сарказма. У Чжун ли, наоборот, в улыбке читается какое-то духовное превосходство и та самая усмешка, после которой ты наивно хочешь верить оговорке «что ты, я просто делюсь мнением». Интересно, если эти две формальные улыбки поставить друг напротив друга, как со стороны будет ощущаться такая беседа? Натянуто? Небезопасно? Или они наоборот найдут одну, общую притворственную волну, и мир наполнится еще одним дуэтом гениев? Бай Чжу точно перегрелся на солнце — придумывает то, чем в жизни даже не пахнет… Стоит действительно больше доверять людям. Особенно таким. Хотя в голове волей-неволей проклюнулось предупреждение его демонической подружки и неприятно осело на самом краю подсознания, свесив ножки и барабаня пятками по пульсирующим вискам. — ПРОТЕСТУЮ, РАНО ВСТАВАТЬ УЖАСНО! — компания тихая, Паймон излишне громкая — вселенское равновесие во всей своей красе. Раз все равно делают привал, врач отходит от компании подальше, присаживаясь у корней не такого пышного и мощного дерева, о каком он мечтал последние полчаса, но, все же, не менее желанного, в давно ждущей его тени, выхватывая из диалога последние фразы скучковавшихся товарищей: — Рано вставать — рано завтракать, Паймон. Да, Альбедо, пожалуйста. — О, ну тогда… Тогда Паймон согласна. Хорошо, когда компромисс находится быстро, а команда работает слаженно. Чжу чувствует искренний стыд за свое бездействие, но старое сердце только начало опускать давление до нормы, пощадите. Впрочем, команда так и делает: стоит лекарю подняться с вопросом, не нужна ли кому помощь, как все вертят головой и ненавязчиво усаживают его обратно коротким «мелочи, справляемся, не переживайте». Чан Шэн ехидно сипит из-под плаща — думает, что одна-единственная замечает такое «особенное» отношение к лекарю. Даже виновник раннего привала, Чжун Ли, толком еще не садился, напросившись помочь путешественнику со спальными мешками — палаток никто не брал, а походная около-кровать все лучше. Альбедо взял на себя готовку; пускай Паймон настаивала лишний раз дернуть Итера, которому «не сложно», мондштадтец деликатно задобрил ее обещанием добавки, отстояв свое место у котелка. Он вообще, откровенно говоря, удивительный человек, заслуживший уважение скромного наблюдателя за какие-то несколько часов: спокойный нрав, приятные манеры, забота о ближних, подвешенный язык и опыт. Стоит ли предложить ему работу в хижине Бубу? Хах, вряд ли главный алхимик Мондштадта променяет высокопоставленную должность на скромную работу фармацевта, но было бы неплохо, они бы точно сработались. У Бай Чжу немного опыта в алхимии: пока что его пик — создание сжатых в сферы дендро щитов, и те, к сожалению, нестабильны из-за любви горе-ученого к многофункциональности (за двумя зайцами погонишься, только с двумя хвостами в руках и останешься). Возможно, вместе с Мелом удалось бы вывести более совершенную форму. С другой стороны, у самого Чжу вряд ли хватит сил равномерно и долго расщеплять природный дендро элемент в личный, поддерживать раскрывшийся вид и продолжать тратить энергию если не на бой, то на помощь товарищам или, что уж, самому себе. И все же, Бай уже давно не боец. — Позволь мне помочь, — костер приятным треском оседает в ушах, языки пламени играются с поднявшимся к вечеру ветерком, солнце неумолимо клонится за горизонт — ему тоже свойственно отдыхать. Врач ютится к теплу ближе. Ему давно стало лучше. Атмосфера в Гуйли всегда казалась напряженной, агрессивной, порочной и кровавой, но сейчас, среди походного уюта, так спокойно, словно на террасе магазинчика с пиалой чая. Бай Чжу роется в небольшой сумке, до отказа набитой колбами и травами, достает пару сумерских засушенных трав. — Что Вы, не стоит, — Альбедо, увлеченно нарезающий морковь в мясное рагу, вежливо приподнимает уголки губ, но головы не поднимает. Официальный, формальный Альбедо. Такое привычно слышать от пациентов, но странно — от в равной степени заслуживших доверие. С ними по-деловому хочется обмениваться профессиональными сокращениями и чувствовать одну волну. — Позволишь? В пустынях их часто используют в качестве специй, — блондин кивает, и Бай растирает душистые листья в ладонях, засыпая труху в кипящий бульон. В нос бьет резкий, но сладкий запах пряности, — горчат в сыром виде, но быстро теряют вкус в кипятке, оставляя разве что сам аромат. — Интересно, — юноша потирает подбородок пальцами и заинтересованно принюхивается, — не видел подобной формы листа у кочевых торговцев, что за образец? Бай Чжу хитро улыбается — поймать ученого легко, стоит только показать «трофей» своей коллекции. Присаживается на вытащенный к костру сруб дерева и забрасывает ногу на ногу: — Цветы Скорби. Красивый цветок с ужасно красивой историей о погибших в сражениях людях, оплакивающий утраты столько лет, сколько требуется для создания маленьких озерцев в сухой пустыне. — Трагично, — скупо и тихо отзывается собеседник. Он не теряет интерес и не пытается отвязаться, наоборот, с любопытством рассматривает тающие на глазах кусочки лепестков в котелке. — Не то слово. Обычно за запутанными легендами и большой редкостью лежат волшебные свойства, мой поставщик любезно предоставил пару образцов, сорванных случайно, и, по большей мере, против совести в трудном путешествии, но, как оказалось, ничем сверхъестественным ни бутоны, ни стебли не обладают. Наоборот, если термически не обработать, можно слечь с отравлением, — Бай Чжу нравятся чужие безмолвные гляделки с закипающим бульоном, словно он снова рассказывает Гую, как правильно мешать средство от кашля. — Тогда для чего носите с собой? — Мне нравится запах. Он не похож на лекарственные травы, не слишком навязчивый и приторный, не раздражает Чан Шэн… — Ваш питомец? — С-с-стоит пос-с-спорить, кто еще чей питомец, — змея горделиво поднимает голову, вспугнув своей неожиданной репликой обоих. Правда, никто из собеседников особо виду не подал, едва напрягая мышцы. — Прошу прощения, — к губам алхимика снова липнет та самая вежливая улыбка, и врач отвечает ему тем же. На секунду кажется, что тонкая нить идеального взаимопонимания рвется. Альбедо помешивает рагу. — Не стоит, Вы не первый, кто так отзывается о ней. — С-с-стоит. Культурный молодой человек, мне такие нравятс-с-ся, — кажется, ее эго утешено, и змея возвращает подбородок на прикрытую одеждами ключицу. В спину дует ветер, и Чжу прячет позыв кашля под наигранным привлечением внимания: — Кхм, в общем, если смешать его с растительными маслами, выходят хорошие духи. — Понимаю, это очень интересная тема. Могу я выкупить у вас один экземпляр? — не ясно, взаправду алхимика интересует растение или это очередной галантный жест; скорее всего он и так понял, что не разведенные с маслами цветы предназначались не только для парфюма, но это и не особо важно. Главное, что первый кирпичик взаимоотношений возложен и не выдвинут с другой стороны. Зазря лекарь переживал по поводу компаньонов — единственный, к кому у него еще оставались вопросы, оправдал ожидания с лихвой. В конце их путешествия Бай Чжу точно отправит в Ордо Фавониус пару писем для хорошего друга. — Не стоит, считайте это скромным подарком, мне вовсе не жалко. Блондин благодарно кивает без лишнего сопротивления, ловит взгляд Паймон и утвердительно подманивает летающую малышку скромным жестом. — Все готово, давайте есть.

***

— Ха-а-а, как же вкусно! Паймон все, кончилась! — Хочешь сказать, что откажешься от честно заработанной добавки? Тогда я съем. — НЕТ, НЕ СМЕЙ!!! Бай Чжу никогда не считал себя человеком компанейским, в общем кругу он разве что и может, как просить людей не жестикулировать излишне сильно: потливость при вечерней прохладе чревата застуженной спиной или и вовсе простудой. Но, как оказалось, ему нравится слушать других, и еще больше — наблюдать за теми, кто тоже больше любит слушать. В змеиных зрачках, отражаясь, словно бесы пляшут языки пламени, щекочут внимательный прищур. Сверчки старательно пытаются перебить выкрики Паймон, но маленькая девочка слишком яростно пытается отобрать свою вторую порцию у, оказывается, очень радушного и в какой-то мере дурашливого к детям (прости Паймон) Альбедо (лекарю стоит поучиться у мондштадца не только алхимии; по Ли Юэ ходят страшилки, что если есть слишком много миндального тофу, то скрутит живот и придется идти за очень горьким лекарством к страшному доктору Бай Чжу. Забавно, что ребята боятся больше врача, нежели его помощницу Ци-буквально-восставший-из-мертвых-труп-Ци). Итер с усталой улыбкой дохлебывает бульон в миске и уже десятый раз за пятнадцать минут наводит вокруг себя ауру сонливости зевками, Чан Шэн скрутилась плотной спиралью на подушке спального мешка и наверняка уже видит двадцатый сон, если не следит в тихую за происходящим — идиллия. Один только Чжун Ли загадочно потирает край миски большим пальцем, спрятанным перчаткой, и слабо улыбается. Что в этом загадочного? Пожалуй, вы правы, абсолютно ничего. Просто непривычно видеть его в роли слушателя, ровно как непривычно утром было осознать, что историк он не только на пустых словах и слухах. Узнавать о нем какие-то настолько незначительные мелочи — разочаровывает. Ты отчетливо понимаешь, насколько вы на самом деле далеки и как же глубока пропасть между. Чжу нервно потирает костяшки пальцев и только сейчас замечает гуляющий по плечам озноб. — Не хотите прогуляться? — тихий шепот чуть не проскальзывает мимо ушей и выдергивает лекаря из задумчивости слишком резко. Чжун ли, секунду назад тихо любующийся дуэтом Паймон и Алхимика, сейчас, с заинтересованным взглядом и едва заметной улыбкой на губах, пытливо ищет ответа в янтарных глазах. Продирается сквозь отблески теплого света, магнитом притягивает черноту зрачков. Пристально, настолько бескультурно, насколько это может позволить себе культурный человек. Настолько выжидающе-внимательно, что Бай Чжу приходится смущенно поправить очки, чтобы сбросить в миг скопившееся напряжение. — Конечно. Уходили они под громкое «вы куда?!» от еще разгоряченной Паймон и тихое «оставь» Путешественника. Бедолага, надеюсь, его уложат спать раньше, чем они вернутся.

***

— Как Вы себя чувствуете? — размеренный, но твердый шаг консультанта вторит его тихому, но такому же твердому голосу. Чжу пытается не замечать в нем волнения или заботы — ничего, что подобные фразы могут в себя включать. — О чем Вы? — темное небо приятно поблескивает звездами, водная гладь озера отвечает ему зеркальным отражением, дразнится, наверное. Бай Чжу ждет, что Чжун Ли расскажет о том, какой широкой и бурной когда-то была река здесь, но, видно, экскурсия закончилась еще днем. — Давайте не врать друг другу, господин Бай Чжу, — мужчина складывает руки за спиной, у подошвы совершенно неподходящих к таким походам туфель тихо шелестит трава. — Хорошая сегодня погода, — лекарь не останавливается, когда историк замедляет ход, и привыкшему побеждать упорством приходится снова ускориться. Давно за Бай Чжу никто не бегал. — Настолько, что вам сегодня стало плохо? — назойливо. Ужасно назойливо и прямолинейно, но Чжу в какой-то мере нравится испытывать чужое терпение. С мягкой улыбкой он заправляет прядь волос за ухо. Действительно хорошая погода. — Извольте, Господин Чжун Ли, почти каждый в Ли Юэ осведомлен о моем слабом здоровье. — Кому, как не мне это знать, — Ли не перебивает, перехватывает конец предложения, который хотел обронить врач, заставляя мужчину молча схлопнуть губы, словно рыба на суше. Консультант выдыхает, вспоминая совместные похоронные процессии до храма, они редко обходятся без запланированных по маршруту остановок на десять минут. — Вы заходите несколько… Я бы даже сказал слишком далеко, господин Чжун Ли, — в этот раз врач останавливается, хмуря брови, напрягаясь и смыкая пальцы на запястье за спиной. Диалог шел не в то русло, в какое его хотелось бы вести. — Зачем Вы ищете бессмертие? — Позвольте, мои причины не должны Вас касаться. В воздухе виснет противная, мерзкая тишина. Взгляд историка, тяжелый, преисполненный жалостью и скорбью, одновременно с этим порицанием и отвращением, врач выдерживает легче, чем когда он излучал только азартное любопытство. Личные границы, которые не должны нарушаться взрослыми, разумными людьми, должны оставаться личными и, кажется, Ли это понимает, разглаживая надбровную дугу и отворачивая голову в сторону воды. — Вас знобит, давайте вернемся к костру. Месяцу, скрывшемуся за тучами, становится до грусти больно и скучно наблюдать за тем, как молча возвращаются к ночлегу два человека, как неприлично врут в немой улыбке оставшемуся на ночном карауле алхимику, как с недосказанными словами ложатся спать.