Последняя из рода Блэк

Кларисса задумчиво рассматривала страницу старого библиотечного фолианта. Медленно проведя пальцем от имени Беллатриссы к Лукреции Блэк, она остановилась. Имени её прабабки тут, разумеется, не было. Благороднейшее и древнейшее, как же! Но и тут от постоянных родственных браков, видимо, случались осечки. Имя Валенсии было выжжено, как и многих других сквибов или маглолюбцев. Но случались и возвращения, и письмо из школы в день одиннадцатилетия Клариссы тому было подтверждением. Уже тогда она знала, что не поедет в школу под магловской фамилией родителей. Откопав однажды в прабабкином сундуке, который держали в строжайшей тайне, странный говорящий портрет и несколько писем, она была уверена, что в день своего рождения получит ответ на все вопросы. Так оно и случилось. С той же совой девочка отправила свои условия для поступления: её имя Кларисса Блэк, последняя из древнейшего рода. – Ты чего это тут делаешь? – через её плечо над книгой свесилась любопытная физиономия гриффиндорца Артура Стивенса, и Кларисса вздрогнула. – Готовлюсь к уроку, – отрезала она и захлопнула книгу, ударив тяжелой окованной медью обложкой по уху мальчика. - А-ай, больно же! – Не будешь лезть, куда не спрашивают. Кларисса подхватила книгу и быстро направилась к выходу из библиотеки. - Сли-изерин! – послышался ей вслед обиженный шёпот. Уроки истории магии были невыносимо нудными. Молодой Персиваль Джойс сменил старого призрака Бинса, который, как говорят, когда-то преподавал этот предмет. Но такая замена, впрочем, никак не отразилась на самих уроках. Бесконечные истории про войны гоблинов, противостояние магов и всеевропейских Хартиях волшебников нагоняли сон или вызывали желание немедленно сбежать с урока. Но в этот раз профессор был в необычайно приподнятом настроении. Он вошёл в класс в своей лиловой парадной мантии и торжественно оглядел недоумевающих учеников, откинув со лба прядь золотистых волос. – Друзья! Сегодня, как вы все знаете, особый день! – начал он срывающимся от волнения голосом. – Сегодня тридцатая годовщина Освобождения! - Надеюсь, это годовщина освобождения от уроков истории магии, – вполголоса пробубнил слизенинец Сэмвел Гойл, и за соседними партами одобрительно захихикали. – Тридцать лет назад в этот чудесный майский день, – продолжал как ни в чём не бывало профессор, – был повержен великий тёмный волшебник, чьё имя я не отважусь назвать в этих стенах. Благодаря героизму и безупречной смелости мистера Гарри Поттера были уничтожены все семь крестражей и Тот-кого-нельзя-называть покинул нас навсегда! – Восемь, – автоматически поправила профессора Кларисса. – Что вы сказали, мисс Блэк? – на этот раз профессор предпочёл услышать комментарий к своей отрепетированной речи. – Восемь, символ бесконечности, – задумчиво ответила девушка, глядя в окно. – Ну что вы, – улыбнулся профессор, – боюсь, вы заблуждаетесь, мисс Блэк. Крестражей было ровно семь, как и утверждает на страницах своих книг ваша достопочтенная тётушка. Вам ли не знать этого! Если бы их было больше, мы до сих пор жили бы в страхе. Или вам известно то, что неизвестно всем нам? Кларисса несколько секунд молчала. Не стоило им говорить, даже если они и не поверят. Нужно довести дело до конца. – Нет, профессор, – спокойно ответила она, – кажется, я что-то перепутала. Профессор снисходительно улыбнулся и продолжил рассказывать о набивших у неё оскомину подвигах Поттера. Кларисса, стараясь не выдать внезапную дрожь в руках, взяла перо и принялась писать конспект. – Эй, Кларисса, – окликнул её после урока Сэмвел, – что ты там говорила про восемь крестражей? – Ничего, сказала же – перепутала. – А вот я так не думаю. Ты с первого курса твердишь про крестражи, про то, что Тёмный Лорд вернётся, сидишь в библиотеке часами. – Это не преступление. – Зато крестражи – преступление. – Сэм, забудь, сделай одолжение. Во всех книгах написано, что их было семь, вот и всё. – Я-то забуду, только не я один это слышал. А в книгах… Важнее то, что там не написано. – Что, например? – Например то, – Сэм понизил голос до шёпота, – что Тёмный Лорд никогда сам не говорил, сколько крестражей создал. Да, он думал о семи, но сколько их было на самом деле, он не дурак был разбалтывать. Разве что хотел, чтобы его поскорее убили. Кларисса смерила его взглядом и молча направилась вниз к спальням. – Перепутала, значит? – Сэм прислонился к стене, провожая девушку задумчивым взглядом. Кларисса заперла дверь спальни. Еще пару часов здесь будет пусто, но осторожность никому не мешала, особенно в таком деле. Достав из-под кровати тяжёлый чемодан, она бережно вытащила из него небольшой портрет, аккуратно завёрнутый в серебристо-зелёный шарф. Несколько секунд картина была пустой, но потом появилась та, кого она так хотела увидеть. Тяжёлая копна черных волос, выступающий подбородок и большие яркие черные глаза не оставляли сомнения в родственных связях Клариссы с семейством Блэк. Последний портрет, который Беллатриса Лестрейндж заказала за пару месяцев до смерти и спрятала у своей двоюродной бабки Лукреции Пруэтт, был абсолютно точной копией юной Клариссы. – Наконец-то, – Беллатриса внимательно посмотрела на неё и слегка улыбнулась. – Нашла что-нибудь? – Кажется да, но я пока не уверена. – Мы не можем быть уверены до конца, но нужно пробовать. Ты была осторожна? – Не совсем… Но, кажется, обошлось. Мне трудно молчать об этом. – Самое важное сейчас найти крестраж, – прервала её Беллатриса. – Остальное забудь. – Скажи, – Кларисса медлила, пытаясь сформулировать единственный вопрос, который её занимал с того момента, как она нашла портрет, – а если… ну когда Тёмный Лорд вернётся, он ведь сможет вернуть и тебя? Девушка была уверена, что собеседница будет смеяться, но её желание обрести в этом мире хоть одного родного человека пересилило страх. Годы жизни в семье, где она чувствовала себя чужой и ненужной, годы, потраченные на то, чтобы скрыть прорывающуюся магию, грандиозный скандал, когда она объявила матери, что её настоящая фамилия Блэк и уехала на вокзал – все эти воспоминания волной хлынули в сознание. Единственный человек, которого она считала настоящей роднёй и ровней себе, был убит какой-то дальней магглолюбивой родственницей, и теперь она вынуждена запираться в спальне, чтобы поговорить лишь с её портретом. Но женщина на портрете не смеялась. Она внимательно смотрела на Клариссу и молчала. Спустя несколько минут Беллатрисса Лестрейндж сказала то, чего от неё можно было ожидать меньше всего. – Кларисса, портрет – лишь воспоминание обо мне, в нём нет силы и нет любви, но есть память. Моя душа была уничтожена тридцать лет назад. Дамблдор всё время твердил о любви, которая совершает чудеса. Кто знает, на какие чудеса будет способна твоя любовь. – Я верю, – всхлипнула Кларисса, – я найду способ, обещаю. Но её слёзы падали уже на пустой чёрный холст.