Пересеку время ради тебя

      Утро она встречает в собственной постели, впервые тяжёлое одеяло кажется слишком жарким. А махровые носки излишними. С кухни слышится шевеление. Неужели Кристина пришла? На часах светится шесть утра, едва ли это она, особенно после вчерашнего...Вчера...       Ах, то с какой скоростью сердце вновь пустилось вскачь можно позавидовать, а можно и испугаться. Лицо заливает краска, она, взрослая женщина, он для нее юнец, но до чего хорошо и тепло было в его руках. Больших, с легкими мозолями на пальцах, а главное с ним было тепло. Было ли это то пресловутое человеческое тепло, которое покинуло ее вместе с появлением свидетельства о браке. Сколько лет прошло с тех пор, а ее по-прежнему колотит даже в самые жаркие дни. Сколько бы кто не удивлялся, всегда было так, но вчера…Потрясающее вчера, не хватит слов чтобы описать то внезапное чувство стоило ей увидеть его, утонуть в глазах, потеряться в поцелуе. Неужели так люди и сходят с ума? Одним махом погружаясь в то, что ждали больше всего на свете, на что не смели взирать в открытую, лишь лелея надежду. -Паша? - выходит на звук, ступая босыми ногами по деревянному полу. Бесшумная, словно охотник. Он стоит у плиты, в смешном фартуке, который Тина сшила в школе и принесла к Оле ещё несколько лет назад. Он ему явно мал, но кажется, что ничего мужчину не смущает. Мелко вздрагивает, едва она касается его спины прохладной рукой. Сквозь ткань футболки легко просачивается тот холод, который он заметил еще вчера, но это ничего, он согреет их обоих один, своей любовью и страстной натурой. -Что делаешь? - она выглядывает, всматриваясь в приготовления. Неумело нарезанные овощи в глубокой чашке, слегка подгоревшая яичница. Паша заливается краской. Прикрывает крышкой свидетельство своей неудачи и поворачивается, глядя на ее заинтересованность. -Я хотел приготовить тебе завтрак, но как видишь, не особенно преуспел в этом, - почему такое чувство, что они просто вновь встретились после разлуки, что и до нее все было именно так и никак иначе. Его массивная фигура на её кухне смотрелась так органично, а подгорелая яичница не пугала. Голос обволакивал, заставляя нежиться, словно кошка под лучами летнего солнца. -Знаешь, я ведь не ем жареное, слабый желудок, - теперь и ей неловко, ведь он так старался, это видно невооруженным глазом, но вместо смущения в ответ лишь тихий приятный смех. Как объяснить и передать словами, то необычайное чувство, когда все твое тело наполнено счастьем, о нем хочется кричать на каждом углу, а человека, что делает тебя такой, сгрести в охапку и никому…никогда…       Мягкая чарующая улыбка сводит ее с ума, а из-под ног пропадает пол, но почему-то, почему же она по-прежнему стоит ровно, глупо улыбается. До безумия, до дрожи в коленках счастливая. -Я сварил яйцо для тебя. А яичница для меня, она ведь подгорела, - в ее глазах море, океан необъятный, в ее глазах космос и бесконечность. Голубые, как чистейшая вода, как небо, в них бы нырнуть и там остаться, руки дрожат непривычно и мелко, у самого уже сердце шалит не в меру, а ноги вмиг кажутся непослушными и тянут его к ней, тянут невидимой ниточкой, оглушая напрочь. Ее встрепанные волосы очаровательны, невозможны, прекрасны. Не в меру светлая кожа слепит глаза, он касается ее боязливо, опасливо жмурится, боясь, что вот сейчас ему скажут, что позволяет себе излишне много, излишне во всех отношениях, но она об эту руку ласкается, кладет сверху свою. Такую маленькую и нежную. Она для него юная девочка, даже морщинки не старят ее, а лишь делают чуть более печальной.       Ее губы манят нещадно, бледные сухие, он будто в шутку проводит по ним языком, вызывая волну дрожи по всему телу, эта дрожь переходит от него к ней и назад, витиеватыми путями приводя обоих к долгому нежному поцелую. Хватило пары незамысловатых фраз и все, оба плывут в бескрайнем море, желая лишь быть рядом друг с другом. Почему в этом трепетном касании нет ни грамма пошлости, он напорист, но не слишком, он горяч, но послушным щеночком сидит в обитых войлоком рамках, о которых не должен иметь ни малейшего понятия. В глубине сознания легкой дымкой поднимается возбуждение, но его недостаточно чтобы вот так подпустить к себе, ведь все прошлые такие поползновения принесли в ее жизнь несчетное количество боли и сожалений, до сих пор на плечах, висящих неподъемным грузом.       Сколько было их, тех безвременно погибших детей? Она и сама сбилась со счета, когда на ее собственных руках умер уже родившийся малыш. Это был прекрасный мальчик, с темными кудряшками, он вовсе не плакал, был необычайно тихим, и как пришел в этот мир безмолвно, так из него и ушел. Сказать, что было больно ничего не сказать, она рвала на себе волосы, глотала таблетки вперемешку с пуговицами с собственной одежды, желая лишь умереть следом. Вилка в руках, несколько дыр в животе, не способном удержать на плаву все те маленькие жизни. Кровь, много крови, но недостаточно чтобы просто умереть, она глотает и бусины с браслета, и нитки, и иголки, еще до того, как все это начинают от нее прятать, потом будут и другие дети. Сколько же их было? Стоит ли знать ведь все они там, за горизонтом. Остается лишь пожелать, что там им было не больно, ведь ей одной положено страдать.       На глазах невольно, щипая за темные ресницы, проступают слезы. И нежность красится в красный, Паша от губ отстраняется, с любовью способной согреть потухшее солнце, сцеловывает слезинки из глаз вновь потухающих. Эту печаль вселенскую он уже видел, прочувствовал за прошедшее десятилетие. Ей нужно лишь чуточку открыть глаза, чтобы понять, чтобы осознать, что он и без всех ее слов понимает бушующие внутри чувства. Может не полностью, но печаль в ответном взгляде, задернутые поволокой скорби глаза, будто говорят, как ему жаль, что ей пришлось пережить это. То из-за чего даже его собственное сердце сжималось от боли при виде собственного рисунка. Оля прижимается в ответ к сильной груди, упирается лбом, пытаясь скрыть так не кстати возникшие слезы. А что собственно скрывать, когда он итак все уже увидел. И в этом есть что-то абсолютно их обоих обескураживающее, ее губы резко возвращаются назад к его, на них привкус соленый, от ее собственных слез. Так тепло…так уютно в том коконе из рук и обдающих жаром понимания губ. Ей не понятно, как получилось прожить без него эти многие года, а ему не ясно, как продолжал дышать зная, что у нее бывает такой вот взгляд.       Они бы стояли так бесконечно долго. Целуясь по-детски наивно, касаясь губами, обнимаясь, но Оля все еще босиком, замерзла с непривычки и тянущего по полу холодка, а ища тепла забралась холодными ступнями прямо Паше на ноги, такие же горячие, как и все остальные его части, особенно на контрасте с вечно холодной королевой. Мужчина приподнимает брови удивленно и резво подхватывает на руки. -Босиком значит ходим, - осуждающе бормочет, ища глазами в поле видимости что-то похожее на тапочки и находит у самого входа смешные и дурацкие, с торчащими заячьими ушами, Оля уже собирается возразить настырно, прося опустить ее на пол, но предостерегающий взгляд синих глаз, заставляет расслабиться и насладиться заботой. Он знает, что ей холодно по гусиной коже, по мелкой незаметной дрожи, хватает с дивана оставленный там вчера плед и мягко обнимает им ее плечи. Завтрак проходит в уютном безмолвии. То и дело взгляд мечется обратно к нему, старательно опустошается тарелка с незамысловатым, но так сильно греющим душу завтраком. В конце концов и Паша не выдерживает, отставляет уже пустую тарелку и взирает открыто, с легкой доброй улыбкой, будто так и подначивает спросить что-то или сделать тоже самое и вновь погрузить дом в тишину. Но и в молчании крылась история. Кто они, что было с ними, что ждет их в будущем и есть ли у них хоть какой-то шанс в этом будущем остаться вместе, пусть бы и просто знакомыми. Вчерашний жаркий поцелуй теперь представлялся не более, чем вылившимися наружу эмоциями, коих было несчетное количество и копились они внутри с самой первой их встречи. Тарелки опустели, пора спокойствия прошла, вновь из глубин поднимается страх перед неизвестным. Его взгляд вдруг теплеет, настолько, что ее собственное лицо начинает пылать, а губ касается смущенная улыбка. -Ты и представить себе не можешь, насколько я счастлив видеть тебя, - поднимается со стула, присаживаясь на корточки перед ней. Её руки в его, глаза в глаза. А как же теперь и ей объяснить ту неподъемную радость, что то и дело сражается внутри нее с хлестким страхом новой потери. -Позволишь мне быть рядом? – прошептал он и это звучало, как предложение руки и сердца, она поняла это каким-то шестым чувством. Но ведь он не знает ничего. Как может она даже на самые его искренние намерения отвечать, не дав выбора уйти, узнав ее получше, это было бы слишком эгоистично и бездумно, не справедливо по всем фронтам: -Подожди, ты же не знаешь меня, я не знаю тебя… - начинает было частить, нервно перебирая в голове слова, которыми смогла бы все описать, но Паша сбивает ее с толку, подносит маленькую руку к своим губам, медленно целует каждый пальчик. -Я уже люблю тебя, что прикажешь с этим делать? - и вновь сердечко пускает вскачь, отбивая о ребра отчаянный ритм. Никогда и мечтать не смела о подобном. Вся та пропасть из разницы в возрасте, характерах, образах жизни вмиг схлопнулась лишь на этих простых словах. Она тянется, чтобы обнять его за широкие плечи, уткнуться носом в шею и вдыхать…вдыхать его запах. Почему кажется, что он пахнет свободой и силой, а в трепетных его касаниях чувствует не просто любовь уже, а такой же, как и у нее страх потерять едва обретенное счастье. -И я, - нерешительно и тихо бормочет она, не надеясь, что он мог бы услышать, он отстраняет ее от себя, он улыбается, он услышал. -Тогда позволь мне, - в том коротком поцелуе сквозь пространство и время мозг вновь уносит ее в тот вагон поезда, где они впервые повстречались. Необычный юноша с карандашом в руках и глубоко несчастная девушка, все так, но теперь вместо горя потери в ее сердце живет надежда и нежное чувство. Пусть бы все именно так и осталось на этом моменте, ничем не омраченное, не испорченное. Он так трепетно и нежно обращается с ней, словно знает, как нужно, словно слышит все ее страхи. Большая испуганная девочка, теперь тебе не нужно бояться. То было не минутное забвение, Паша остался и остался навсегда. Они много говорили о том, что прошло и о том, что хотелось бы пережить в будущем. Рядом с ним не страшно было говорить даже о самых темных сторонах своей жизни. Несколько дней они и вовсе не выходили из дома. Он узнал и о том, что ее тело более не способно родить. В тот момент Оля сжалась до размеров пушинки, а нервы, натянутые до упора, в любой миг готовы были порваться, ведь уж это известие, она была уверена, точно заставит его уйти, но вместо всего он лишь притянул ее в свои объятия, жарко задышал в макушку. И лишь одно она тогда ясно уяснила: он будет любить ее любую. Его же, пусть небольшую, но все же тайну, она узнала совершенно случайно, когда они собирались выйти из дома впервые за много дней. -Достань пожалуйста с верхней полки красную коробку, - бросила она и ушла в спальню, пока Паша хмурился, в тщетной попытке распознать среди стопки коробок именно красную, ведь для него они были упорно серыми Оля вернулась десять минут спустя, застав мужчина в том же положении, увидев ее он залился краской. -Можешь пожалуйста сказать в какой по счету стопке она лежит, я не знаю, что такое красный, - именно что такое, а не какой, ведь красный это жаркое солнце и огонь, а здесь не было ничего из этого. Первым желанием было сказать, что шутка не удалась, но затем в голове, будто щелкнуло. Черно-белые картины…одежда из трех цветов… -Вторая стопка, третья снизу, - Паша никогда не стыдился этой своей особенности и, даже когда над ним кто-то смеялся выходить из этого достойно. Поэтому радостно улыбнувшись кивнул и быстро достал нужную. Ей больше не потребовалось времени чтобы понять, чтобы приспособиться, из лексикона напрочь пропали все цвета разве что может кроме белого и черного.       С его появлением Оля стала меньше мерзнуть, часто оказываясь в тёплых объятиях. Паша приноровился и готовить, и убираться по дому, затянув в это дело и Олю, так Тина перестала часто посещать этот дом, с головой окунувшись в учебу. Дом постепенно становился уютнее, может все дело во второй зубной щетке, а может в его халате рядом с ее, в мольберте посреди гостиной и ворохе набросков, валяющихся повсюду. С ним хотелось гулять бесконечно, с ней хотелось прожить остаток жизни. И никто им двоим не был нужен, разве что может быть кто-то маленький. Так появился Отис. Щенок крупной белой собаки, с огромными мягкими лапами. Его кто-то загнал в соседский двор. Кристина, испугавшись огромного, измазанного в грязи животного позвала на помощь Пашу, вот так просто их стало трое.       Вместе с появлением питомца пришло и решение, Паша встал на одно колено, прямо посреди тихого семейного ужина, Отис лежал под столом, отбивая хвостом ему одному известный ритм. Оля ошарашенно смотрела, как перед ней открывается красивая бархатная коробочка. Ответа «нет» для нее просто не существовало. Поженились тихо и скромно, никто из них не был любителем больших застолий, но на праздник съездили к Пашиным родителям, а Оле позволили приехать на могилу матери. Какого же было удивление бывшей свекрови и мужа, когда приехала не одна. Большие ладони мужа покоились на ее плечах, когда калитка внезапно открылась, открывая давно знакомый вид. -Оля, здравствуй, - необычайно вежливо и спокойно, явно заслуга присутствия Паши. Как и ожидалось за могилой никто не ухаживал, хотя даже у самых старых захоронений этой семьи стабильно ставились цветы. -Что думаешь, если мы получим разрешение на перезахоронение? – едва слышно шепчет супруг, помогая с уборкой, оглядываясь по сторонам. Этой мысли ей в голову никогда не приходило -А мы сможем? – опасливо, но с глубокой надеждой. И они смогли, Паша легко нашел нужных людей и вот они уже стоят у свежей могилы на кладбище в их небольшой деревне, которая вот-вот должна была соединиться с разрастающимся в их сторону городом. -Смогли       Плюсы молодого мужа в том, что он даже, когда она выдохнется в постели, будет желать большего, а плюсы сильного духом мужчины в том, что он не притронется, пока женщина того не пожелает. Только рядом с ним у нее получилось изменить мнение о сексе, только его руки желалось чувствовать на обнаженной коже, зная свою неполноценность не спешила предохраняться и каков же был ее ужас, когда одним прекрасным или не очень утром ее начало ни с того ни с сего тошнить. Паша, едва ей стало чуточку легче, сгреб ее в охапку и помчался в больницу, где, удивительное дело, им сказали, что ребенок здоров, что все хорошо и показаний для аборта никаких нет. И даже здесь случилось чудо. Ее большое и маленькое чудо. Сын, похожий на отца и самую чуточку на нее, страшный любитель животных и коллекционер насекомых, которые теперь были повсюду. Дом их стал разрастаться, увеличиваться, забираясь на территорию заднего двора, а под сердцем вновь жила маленькая жизнь. Только для него, только для нее.       Кристина все реже бывала в гостях у подруги, после школы уехала в город и много училась, но именно ее сделали крестной для старшего сына. Ее всегда ждали в том доме, за то неоценимое, что позволило им, ни на что не надеющимся, кроме чуда, это чудо получить. Но, всякий раз покидая, Кристина была спокойна за них, за их теперь уже совсем не маленькую семью. Удивительная история встречи, любви, надежды. Возможно ли такое в реальной жизни? Несколько лет назад сказала бы, что нет, а теперь...Теперь перед ней жило яркое подтверждение того, что возможно все, что угодно. Под ногами трясся поезд. В руках измусоленная распечатка «Бетти в стране фантазий», ставшая уже сказкой на ночь для Паши. Девушка открыла ее последней странице и принялась читать. -У нас с тобой было множество приключений, но теперь наши пути расходятся, - грустно шепчет Бетти, в нескольких миллиметрах от лица Ганса. Ее колотит крупной дрожью, от осознания, что приходится прощаться. Он выглядит не менее взволнованным. Вдруг смотрит куда-то ей за спину и мягко улыбается. -Но ты не останешься одна, помнишь в нашу первую встречу я говорил, что тебя охраняют, эти духи твои родители, будь осмотрительна, а об остальном позаботиться они -Есть ли такие у тебя? – он мотает головой, едва касается чуть приоткрытых губ. -Мы ведь встретимся снова? – только да, пусть скажет да, хоть бы и было это жутким враньем. -Конечно, - шелестит он, едва слышно и отходит, бледнея и словно бы исчезая, она резко поворачивается и видит перед собой лишь капот собственной машины. Там, где был Ганс уже никого нет. В голове мелькает ужасная мысль и она спешит в салон своего трейлера, перерывая брошенные вещи, в руке пустой лист бумаги, совершенно пустой, но ведь на нем был его рисунок и тут до нее доходит, пара шагов, открыть ящик, на дне тот самый уголек, которым все время пачкал руки, и маленький портрет, оставленный, как память. Ноги несут ее на улицу. -Как же это возможно? – бормочет она, а на плечо невесомо ложится его рука.       Тина не поняла концовку, читая в первый раз, но чуть позже услышав от Паши, что было время, когда он сомневался в реальности той встречи поняла, что для Оли Ганс или же Паша существовали и не существовали одновременно. Сложные игры разума, невольно захотелось изменить пару строчек, где бы она почувствовала его прикосновение и поняла, что он все это время был и будет рядом, пусть бы и не телом, а лишь живя в ее сердце. Она и не заметила, как за окном замелькали дома, слишком погрузившись в мысли. Закрыла рукопись, сунула в рюкзак и пошла на выход.       Где живет реальность? В нашем ли разуме, в нашем ли сердце? Сколько доказательств нужно мозгу чтобы поверить, не многим более, чем вообразить. Они встретились спустя года и все мнимые недостатки утонули в море любви и принятия. Он был готов разделить с ней жизнь, как бы ни было сложно, и она сделала его еще более счастливым, чем можно было бы представить. Она готовила себя к самому худшему, а в ответ получила жизнь полную, целую, выстраданную, заслуженную.