Acta est fabula

Лакированные чёрные туфли с безжалостным равнодушием наступают в глубокие лужи, меланхолично, они оставляют заметные следы на мягкой от сырости свежей земле. Человек, в темноте сгущающихся сумерек, сливается чёрными одеяниями с мраком тенистого хвойного леса японской криптомерии. В его руках — лишь слабым акцентом белоснежные лилии — прибитые от капель дождя, пышным букетом изредка подсвечиваются в лунном свете. — Здравствуй, дорогой Достоевский. Человек склоняется к свежей могиле, царапая ногтями каменное надгробие. В каком-то наваждении, по старой традиции, он трогает пальцами мокрые борозды наспех выточенных символов. Те складываются в невозможно знакомое и такое болезненно привычное имя. Внутри — звенящая пустота, бесчувственная и отдалённо знакомая, обречённо беззвучная, словно кто-то, с невероятной жестокостью, оборвал все тянущиеся нити эмоций одним касанием. Одной лишь чужой смертью. Молочно-белый букет ложится на сырую, недавно вскопанную землю. Единственный, уже слегка подвядший, он украшает черноту могилы невинной белоснежностью прекрасных бутонов. И Дазай думает, что они действительно подходят Фёдору намного лучше любых других цветов, несколько печальные, и в этой тоскливой грусти ещё более прекрасные. — Твою могилу так никто и не навестил за всё это время, кажется, я первый и единственный посетитель, — он усмехается, неловко присаживаясь на мокрую от дождя траву. На собственную одежду совершенно плевать, Дазай вынимает из кармана потрепанную за пару дней пачку сигарет и вытаскивает из неё последнюю. Дешёвая зажигалка, изрядно промокшая, безбожно долго не поддаётся под шершавостью пальцев Осаму. Лишь спустя пару минут упорных попыток ему удаётся её поджечь, и сизый дым обволакивает лёгкие мнимым спокойствием. Сердце устало стучит под рёбрами и заполняется болью, настолько незнакомой, но удивительно приятной, бесчувственное, оно пропускает удар, и Дазай хрипло смеётся, потушив сигарету о собственную ладонь. Пустота обволакивает и незаполненная, она тонкой верёвкой оседает на шее, заставляя кадык в нервозности вздрагивать. Тёплые капли дождя мочат одежды и тонкими струйками стекают по волосам, глаза застилает водой, а на губах Осаму чувствует давно забытый привкус солёности. Он смаргивает, рукавом чёрного пальто вытирая веки и совершенно не думает, что вкус этот больше похож не совсем на дождевую влагу. А Достоевский, в трех метрах под землей, устало лежит, и Дазай чётко представляет, как в умиротворенном спокойствии сомкнуты его постоянно прищуренные веки, и складка его межбровной дуги, наконец, разгладилась. Он ярко перед глазами видит худобу чужого белёсого тела, обвязанного тонкой верёвкой по рукам и ногам, и холод мурашек неприятно проносится по пояснице. И наяву ему кажется, словно тонкие костлявые пальцы сжимают собственную хрупкую шею, удушающим ощущением скребутся ногтями, и полностью перекрывают доступ к кислороду. Вероятно, он изрядно замёрз и слабое тело уже порядком подрагивает, а мышцы, как назло, сводит непонятной судорогой. Дьявол Фёдор действительно мёртв — и эта мысль обжигает сознание Осаму болезненным непониманием. Тьма всё больше сгущается, плотностью черноты покрывая лесистость местности и все сильнее погружая единственно живого человека здесь в липкий давящий мрак. — Уже давно за полночь, я помню, это было твоё любимое время суток, — и не ожидает ответа, лишь склоняет голову к плечу, задумчиво проводя пальцем по мягкой земле. На его могиле не будет расти цветов и, вероятно, вскоре она зарастёт густым кустарником и длинной травой, скрывая от любопытных людских глаз его нелепую смерть. Одновременно прекрасную и пугающую своим стремлением к высшему, но низменную и хрупкую телесной оболочкой гениальность, так и не достигнувшую собственной цели. И что-то болезненно печальное видится Дазаю в его маленьком каменном надгробии, невероятно удручающее своей простотой, оно, несомненно, совсем не подходит такой эксцентричной личности, как Фёдор. В глубоком лесу Йокогамы, вскоре забытое, его надгробие больше никто никогда не навестит. И Дазай на шатких коленях поднимается, с внезапной мыслью о том, что Достоевскому и не нужны посетители, его одиночество всегда было лучшим спутником, которое Дазай в последнее время так безбожно нарушил своими быссмысленными визитами. — Мне, пожалуй, пора. Он распрямляет затекшую спину и чувствует, как вымокшая ткань одежды мучительным холодом прилипает к горячем телу. За все это время цветы ещё больше тускнеют, и Осаму мимолетно склоняется к ледяному мокрому камню, оставляя секундный поцелуй на черноте мрамора. — До встречи, дорогой Достоевский. И шаткой походкой направляется прочь, с мимолетной улыбкой на секунду обернувшись, в последний раз запоминая собственное отчаяние, внезапным уколом проехавшееся по болезненной рефлексии мыслей и образов.