Acta est fabula

Сухие губы припадают к горлышку увесистой бутылки дорогого полусладкого 1998-го. Вино приятно дерёт горло и вяжет на языке сладковатым привкусом, благородные насыщенные ноты бархатно заполняют все мысли и позволяют прикрыть глаза от яркости ощущений. Сознание тут же подкидывает веер картинок из прошлого, законсервированные воспоминания пахнут ядом, и отрава проносится по венам Дазая тошнотворным оцепенением. Он нажимает на веки, массируя холодными пальцами межбровную складку, чтобы прогнать навязчивое видение. Нестерпимый ком в горле отдаёт металлом и гнилью, и глоток за глотком он пытается притупить это мерзкое ощущение. Градус мягкостью даёт о себе знать, постепенно опустошая больную, от мыслей, голову. И Дазай открывает глаза. В помещении тепло и мягкий сумрак освещают лишь маленькие редкие светильники. Он поднимает взгляд, очередной раз всматриваясь в прекрасное полотно перед собой, подмечая всё новые детали. Во всей картинной галереи это полотно — его самое ненавистное, и оттого, вот уже второй час, он стоит перед ним, денно опустошая бутылку под ненавязчивый тихий писк камер видеонаблюдения. Ночная галерея пуста — и это лучшее место, чтобы подумать. А картина все так же раздражает его внимательный взгляд, вышедшая из-под прекрасной руки гения, она представляет собой омерзительный сюжет чьей-то обреченной на страдания любви. И сюжет этот вызывает у Осаму внутри дикую буйственную неприязнь, настолько нелепые страдания ему совершенно точно чужды. Но отчего-то, он все же не смеет и на секунду оторвать взгляда. Мягкие нежные мазки складываются в прекрасный лик молодой девушки, в её руках две кроваво-красные розы впиваются шипами в белоснежную гладкую кожу пальцев. И Дазай, несомненно, отмечает её невинно обнаженную, застывшую в неестественной позе, красоту. В оранжевом полумраке свечей, она сидит, опираясь на христианский потрепанный деревянный крест, склонив голову набок. И губы Осаму кривятся в едкой усмешке, стоит ему зацепиться за расплывчатые инициалы и дату на грязном кресте. Он делает очередной глоток, презрительным взором препарируя донельзя печальное выражение её лица и прикрывает глаза. — Красивая, но слишком печальная, меланхолия тебе совсем не идёт, дорогая, — шепот разносится в пустоте и он усмехается. Одна рука спускается в карман чёрного пальто, тут же натыкаясь на холод металла новенького пистолета, пальцы медленно очерчивают его линии, в задумчивости изредка останавливаясь. Отвратительные мысли наполняют голову безумной идеей, ему нестерпимо хочется выстрелить — в раздражающую картину и в себя самого. Стереть с лица чужое и свое собственное уныние одним прицельным нажатием на курок. — Невероятно прекрасное и трагичное полотно… Здравствуй, Дазай. Болезненно знакомый голос из прошлого вырывает его из мыслей. И Дазай дёргается, спешно и как-то неловко вынимая пустую руку из кармана, и она мертвенно опадает вниз, словно налита тяжелым свинцом. Его глаза всё ещё плотно закрыты. — Здравствуй, Одасаку, — он не поворачивается, лишь пожимает плечами. — Абсолютно банальное и заурядное в своём посыле полотно, эмоционально найдёт отражение лишь у ранимого женского сердца. — Пусть так, однако, что видишь на нем ты сам, Дазай? — последний не слышал шагов, лишь по голосу понял, что неожиданный собеседник теперь остановился в полуметре от его правой руки. — Всё очевидно, скорбящая прекрасная леди сидит на могиле своего возлюбленного. Её нагота, вероятно, отражает её саму, как метафорическое сравнение с жизнью, светлой и невинной. А грязный крест тогда — сама смерть. Дазай делает пару глотков из бутылки, опустошая её и с некой досадой отмечает, что, несомненно изящное, оно так быстро закончилось. Он на мгновение вспоминает чужие слова о том, что такое вино следует пить медленно и размеренно, задерживая темно-алую жидкость на языке, стараясь распробовать каждую тонкую нотку этого благородного напитка. Достоевский тогда забавно вздыхал и хмурил чёрные брови, когда бокал Осаму опустошался за пару минут и, если вспомнить, тихо смеялся, стоило тому достать из светлого кармана пальто купленную перед встречей бутылку терпкого виски. Пальцы до побеления сжимают толстое стеклянное горлышко и в сердце вновь скребется что-то неспокойное и холодное. — Ты разве не видишь? Она тоже мертва. Веки Дазая сильнее смыкаются, не желая и секунды смотреть, но картинка перед глазами навязчиво ярко подкидывает ему малейшие детали этого несчастного полотна. Одасаку невероятно прав. Вся поза девушки, словно искусственная, изгибает тело изломами линий, а лицо её — мертвенно бледное, с бескровной синевой губ. Но самое важное, это большие, с длинными ресницами, неземной красоты стеклянные пустые глаза. Холодные, словно ледники Антарктиды, они пробирают любого смотрящего до дрожи и заставляют поспешно отвести взор из невозможности унять такой удушающий животный страх. — Она и есть эта самая смерть, ты это хочешь сказать, Одасаку? Тогда умерший… — Ты правильно понял, умер от её прекрасных нежных рук, — Дазай на мгновение ухмыляется последним, немного несвойственным, словам друга. — Тогда, скажи мне, если любовь настолько прекрасна, как её описывают, зачем обрекать себя на вечную скорбь, убивая собственного возлюбленного? — Присмотрись к кресту... Дата рождения и смерти абсолютно идентичны, но сама могила размерами явно не для младенца. — Вот оно как, цикличность. Они не могут одновременно существовать, нарушая этим законы мироздания, и потому обречены на вечные страдания, — Дазай открывает глаза и делая шаг ближе, на последок мажет хмурым взглядом по полотну и резко смеётся, махнув рукой в сторону. — И все же, до чего отвратительная картина! Смотри, Одасаку, на ней даже имени автора нет, лишь жалкая приписка о его неизвестном происхождении! Он резко разворачивается на каблуках, всматриваясь в пустоту помещения безразличным взглядом. Одиночество вновь опускается на его плечи мнимой теплотой ладони его давно умершего друга. — И все же, сам я не знаю, что такое любовь, — и слова его остаются без ответа, разбиваясь на сотни осколков в звенящей тишине. Бутылка в руке наливается тяжестью, пустая, она бесполезным грузом покачивается в худобе длинных пальцев и с каждой секундой раздражает Осаму. На этикетке знакомые иностранные буквы режут взгляд, и темное толстое стекло не пропускает ни капли света, стоит её поднять выше. Губы Дазая вновь обхватывают горлышко. Последняя тонкая капля оседает на языке нестерпимо привычным запахом. Так пахло в душной темноте маленькой комнаты, освещенной лишь светом нескольких мониторов; так пахло от прохлады мерзлых худых пальцев, что лишь единожды мимолетно коснулись его щеки; этот запах сопровождал каждый короткий вечер, проведённый в компании с человеком, чьё имя горько мажет по языку ядовитым привкусом. Так пах весь Достоевский. Бутылка звенящим грохотом падает в железную мусорку, разбиваясь на части. Уличная прохлада ночного воздуха обдает лицо, и последождевая сырость приятно пахнет озоном и свежестью. Спящая Йокогама словно застыла, скрывая в темноте сумерек чёрный, несколько гротескный, силуэт человека, что моментально исчез в лабиринте узких улочек и петляющих кварталов большого города.