mes armes sont prêtes

Венецианки неспроста славятся своей красотой; во Флоренции только богатые жены могут позволить себе прихорошиться перед зеркалом, а здесь даже прачке стоит только слегка склониться над одним из сотен каналов, чтобы разглядеть свое личико и поправить прическу. Постоянное любование рождает в них уверенность, а уверенность только больше их украшает. Славятся они и тем, что удивительно многим сама природа дала золотые волосы, не требующие модных издевательств. Локоны их сверкают на солнце, даже нескромно прикрытые прозрачными вуалями, ярче, чем жемчужины в искусно сплетённых сетках, не дающих им рассыпаться по плечам золотым водопадом. Эцио рад принимать дары великого города, оглушительно прекрасного и смердящего, как помойная яма; он заглядывается на сияющих юностью или хотя бы богатством блондинок и с ухмылкой ловит их благосклонные взгляды; им невдомёк, что их золотые головки рождают в нем мысли о ком-то другом. Он не упускает возможности взглянуть на свое отражение в тихой воде каналов, перемахивая через крышу и рискуя потерять равновесие и насмерть разбиться в наказание за тщеславие — о, в этом он мог тягаться с величайшими из местных красавиц. Почти бессонная ночь после долгого дня драк и погонь ломит кости и режет глаза; сверкающая повсюду вода обманчиво манит умыться, но обваляйся он в навозе и облейся из свиного корыта, и то оказался бы чище. Удивительно, как этот город ещё не сожрала чума — во Флоренции реки и улицы чистые, всю грязь с них тщательно убирают, и только так спасаются от беды. Смрад перекрывает даже разносящийся от него самого стойкий запах пота, крови и лошадей, не желающий покидать его полностью даже после хорошей ванны. Эцио с тоской окидывает взглядом блестящую воду. Вот придется снова вплавь за каким-нибудь гондольером — тогда посмотрим, как запоешь, — пытается он себя отговорить. Получается плохо. Он всё-таки наклоняется над каналом — раннее утро, и можно почти не скрываться. Отражение оценивающе вглядывается в него в ответ. Посмотреть есть на что, но запавшие глаза и трехдневная щетина не красят. Красное пятно на щеке — тем более. Пятно? Это не кровь, не его и не чужая — кровь стягивала бы кожу. И, может, он и прыгал не слишком удачно с крыши на крышу, но уж в пыли не валялся. И руки чистые, насколько могут быть, он терпеть не может грязных ногтей. Эцио трёт щеку и смотрит на ладонь, измазанную в чем-то сыпучем и пахнущим землёй. Ну конечно. Леонардо. Они виделись два дня назад, недолгий визит, состоявший из страницы Кодекса, скромного ужина и торопливых поцелуев. Сангиной, землёй кровавого цвета, получаются прекрасные рисунки, но она страшно пачкает руки. Если за два дня не стёрлись следы этой встречи даже с лица… Внезапное осознание заставляет Эцио подскочить и тщательно осмотреть всю одежду по правую руку (неумение Леонардо хорошо писать, как все, правой рукой было лишь наименее удивительной вещью среди всего, что отличало его от других, но никогда не переставало быть странным — более странным казалось лишь мастерство, с которым он управлялся вместо этого с левой), а затем, кажется, зардеться, как мальчишка. Явственные следы ладони горделиво краснеют на белой ткани: на бедре, на плече и, кажется, пониже спины. И так он ходил!.. Эцио надеется, что он летает по крышам слишком стремительно, чтобы кто-либо мог распознать мужские руки в столь красноречивых местах, и что убитый им тамплиер был слишком занят клинком в его груди, чтобы рассматривать детали одежды. Со вздохом он склоняется над каналом и черпает воду рукой, желание брызнуть в глаза становится почти невыносимым, но он только с некоторым сожалением трёт пятна, теряющие очертания ладони и теперь больше походящие на пятна старой крови. Одежду стоит постирать, но дела ещё не закончены, прежде чем он сможет вздохнуть свободно, пройдет не меньше дня; может, ещё несколько кровавых пятен, пусть и ненастоящих, вселят больший ужас в его врагов. Теперь уж он удостоверится, что Леонардо будет мыть руки при встрече. Нечего ему перенимать венецианскую нечистоплотность, того и гляди, начнет соперничать со здешними блондинками. Впрочем, думается Эцио, у него есть весомое преимущество — нет страха рассыпать повсюду жемчужины из драгоценной сетки, когда он запускает руки ему в волосы. Подувший с моря утренний ветерок немного облегчает резь в глазах, и Эцио с трудом поднимается, не сдержав вздоха. Нужно хоть что-то съесть. И умыться. Может, у доктора найдется немного чистой воды? Промыть и перевязать рану на плече тоже будет не лишним. А потом снова на охоту. А потом, может быть, к Леонардо — спать, пока не надоест.