На неведомых тропах

      Намджун боится представить насколько сильно Джин раненный и травмированный омега. Он не может никому открыться, не может довериться другим и боится быть использованным. Сокджин прячет свои сердце и душу за множеством печатей, оберегает искалеченную сущность, боясь каждого движения и вздоха в свою сторону. Но, несмотря на это все, он позволяет себе быть слабым и уязвимым перед Джуном. И это льстит. Так сильно, что альфа надумал себе лишнего и позволил слишком многое, за что тут же поплатился. И сейчас, касаясь кончиками пальцев лба и носа Сокджина в нежной ласке, Намджун жалеет о своей поспешности. Он переступил черту дозволенного слишком рано. Ему нужно было повременить еще совсем немного, совсем чуть-чуть, и никто бы из них не остался разбитым их ссорой. Однако отчего-то на это у Джуна не хватило ни ума, ни сил.       Знахарь улыбается, когда Джин крепче жмется к его бедру и смешно причмокивает во сне губами. Намджун смотрит на тонкую полосочку рыжего света ползущую по комнате сквозь щель в ставнях и понимает – пора. Ночью он перекинулся обратно в человека, чем разбудил Сокджина, и долго успокаивал его, говоря, что все хорошо и что он никуда не уходит, а сейчас нужно было действительно оставить омегу одного, потому что Совет Клыков и Собрание Цветов ожидали его с рассветом.       Джун выпускает свой запах, окутывая ими всю комнату и в особенности омегу, отчего тот обмякает, расслабляясь от чувства чужого присутствия. Альфа аккуратно выскальзывает из-под руки Джина и находит сброшенную ночью одежду. Натянув штаны, Намджун помечает рубаху своим ароматом и кладет рядом со спящим. Обеспокоенный Сокджин обхватывает ткань руками, крепко ее обнимая.       Джун улыбается, любуясь смутными очертаниями нагого тела и его изгибами. Все внутри трепещет от смутного восхищения и слепого обожания. Намджун идет к дверному проему и отодвигает тяжелый полог:       – Паэните, мо Луна (Прости, моя Луна), – шепчет одними губами, покидая спальню.       Знахарь надевает другую чистую рубаху, висящую на улице после стирки, и глубоко вдыхает свежий предрассветный воздух. Пахнет сыростью и туманом, вокруг витает аромат росы и холодной после ночи зелени. Слышатся едва различимые звуки постепенно просыпающегося Тектумку: воет скотина, прося еды, плещется от стирки и купания вода у ближайшего озера, стучат редкие топоры, рубящие дрова для печи, чтобы приготовить ароматную кашу. Совсем скоро по поселению потянется аромат свежего хлеба, исходящий из дома господина Ли.       Джун смотрит на поселение так, будто прощается, словно он не вернется после Поэни, хоть это и маловероятно. Но, по крайней мере, Намджун вернется совсем другим волком – с новыми шрамами не только на теле, но и на душе, и с очередным доказательством того, что он абсолютно никчемный и грязный оборотень, неспособный блюсти простые ценности стаи.       Первый шаг в сторону дома вожака дается тяжело, будто к ногам привязали булыжник и так бросили в воду, второй уже легче, а после семи Джун чувствует необычайную легкость от принятого решения и убеждается, что оно было верным.       Подходя к дому Джанг Бо Рама, вожака, Намджун чувствует ни с чем несравнимое горестное волнение, полное тревожного предчувствия и тяжкого страха будущего бремени. Джун замирает у черты двора и несколько раз глубоко вдыхает и выдыхает, стараясь успокоить бешено колотящиеся сердце – выходит с трудом.       Солнце и его свет касаются верхушек домов, когда знахарь наконец решается и входит на территорию Бо Рама. Он не идет в дом, а огибает тот по дуге, заходя на задний двор, в конце которого стоит неприметное крытое строение, похожее на сарай, но слишком большое и аккуратное для него. Намджун замирает у двери, разглядывая неровно вырезанные цветы лунатки и защитные символы на деревянном откосе, проводит по нему рукой и шумно тянет носом тихий аромат плакун-травы, посаженной вокруг для защиты от всего плохого что может происходить внутри Зала собраний – так они называют это место.       Джун сжимает руку в кулак и трижды стучит по двери, после чего заходит внутрь, пригнувшись, и оказывается в просторном помещении, внутри которого нет ничего кроме малюсеньких окошек под самым потолком, стола, стоящего у дальней стены и пары лавок. Его уже ждут.       – Калидум дебос, домуа Чжи Ен Ко (Солнечных дней, господин Чжи Ен Ко). Калидум дебос, домуа Им Ке Сон (Солнечных дней, господин Им Ке Сон), – по очереди раскланивается двум престарелым альфам, сухоньким старичкам, которые уже давно стали бетами без запаха, потом еще глубже кланяется единственному здесь некогда омеге, – господину Чень До Сону – который тоже уже потерял свой запах. Намджун сразу оговорил, что собирать Совет и Собрание в полном составе не стоит, поэтому было всего четыре оборотня. Последним был вожак – Джанг Бо Рам, возрастной, но все еще статный альфа, в развороте плеч которого чувствовалась не только мощь сильной сущности, но и добрая опора. Многолетний опыт тяжкого прошлого отражался в его усталых тусклых глазах бледным блеском.       – Калидум дебос, Джун (Солнечный дней, Джун), – Бо Рам кланяется знахарю в ответ, но не так глубоко. – Если честно, ты меня удивил своей просьбой собрать Совет Клыков и Собрание Цветов. Твой вопрос будет касаться всего Тектумку или только тебя?       Намджун нервно кусает щеку изнутри и тяжело вздыхает, опуская глаза в землю:       – Только меня, – говорит на грани слышимости.       Чжи выругивается под нос, кажется, шепча проклятия:       – А я говорил, что его надо было изгнать давным-давно.       От этих слов Джун сжимается еще сильнее, совсем ссутулившись, впивается пальцами в ткань своей одежды.       – Ен Ко, – в голосе Чень мелькает сталь и немое осуждение. Омега зло хмурится, глядя на соплеменника.       Чжи весь напрягся и неразборчиво бубнит:       – Паэните.       – Итак, – вожак прокашливается. – Намджун, в чем дело?       Знахарь шумно вдыхает и выдыхает, поднимает голову, смотря До Сону в глаза и говорит четко, не запинаясь:       – Я тронул омегу в течку. Без предварительной договоренности.       Тишина душит Джуна плотными тисками, заставляет задыхаться. Он чувствует, как его тело обвивают ядовитые змеи страха, как они впиваются своими клыками ему в плоть, причиняя боль, как отрава из их зубов медленно проникает в кровь, заставляя дрожать и сжиматься в ужасе. Намджуну кажется, что он умирает, когда изо рта одного из старейшин вылетает испуганный вздох. Им покачивается на месте и не падает лишь благодаря господину Чень:       – Что ты, – голос Ке Сона дрожит, – сделал?       У знахаря подкашиваются ноги. Он роняет виноватый скулеж и падает на колени, низко опустив голову:       – Я, – Джун задыхается в собственной панике, его тело будто парализует от яда, и он ощущает как легкие начинает печь от нехватки кислорода. – Я тронул омегу в...       – Ты не понял, – До Сон делает шаг вперед, передавая Има в предобморочном состоянии Джангу, и подходит к дрожащему Намджуну вплотную, медленно опускаясь перед ним на колени с тихими кряхтящими звуками от натуги. – Что именно ты сделал, дитя? – омега осторожно касается чужого подбородка своими сухими жесткими пальцами и заставляет знахаря поднять глаза. – Скажи мне, – его голос не звучит враждебно или зло, наоборот, он полон участия и тепла.       От этого все внутри Джуна сжимается от сдавливающей сердце вины:       – Я, – вместо слов изо рта вылетает задушенный хрип и Намджун испуганно хватается за ткань рубахи на груди, силясь вдохнуть – не получается.       – Тише, дитя, тише, – Чень ему беззубо улыбается, кивая, и шумно вдыхает. – Повторяй за мной, – кладет вторую руку ему на плечо, осторожно поглаживая. – Вдох, – наполняет легкие воздухом. – Выдох. Вдох.       Джун старается сосредоточиться на чужих голосе и касаниях. Постепенно грудь перестает гореть от ощущения удушья и альфа наконец осознанно смотрит на обеспокоенное лицо До Сона. Тот улыбается деснами, осознавая, что смог помочь:       – Вот так, дитя. Теперь скажи нам – что ты сделал с омегой.       Намджун на мгновение закрывает глаза, набираясь решимости, и отвечает, выдерживая прямой внимательный взгляд:       – Я ублажал его.       Господин Чень удивленно вскидывает выцветшие брови:       – Ты просто делил с ними ложе или испытывал тайну единства?       – Делил ложе. Больше ничего не было, – Джун немного расслабляется и заставляет себя продолжать дышать.       Чжи взрывается, делая широкий шаг вперед:       – Его изгнать мало! Он нарушил неприкосновенность омеги, подверг его организм тяжелейшему напряжению. Еще неизвестно как это скажется на способности омеги не только зачать, но и выносить щенка!       Бо Рам тяжело вздыхает, строго смотря на беснующегося Ен Ко:       – Успокойся, – он давит авторитетом вожака, заставляя того престыдиться своей вспыльчивости. – Намджун давно осознал свою вину и пришел сам. Изгнание слишком суровое наказание для провинившегося, который раскаивается.       – Тем более, если они только делили ложе, организм омеги вряд ли пострадал, – До Сон отстраняется от знахаря, медленно и тяжело вставая.       Пришедший в себя Им спешит помочь омеге, подавая руку, после чего смотрит на все еще стоящего на коленях Джуна и тяжело вздыхает. Ке Сон видит страх в глазах знахаря, видит отчаявшееся одиночество и отражение гложущих его вины и грусти.       – Вставай, дитя, – Им тянет альфе руку. – Ты не сделал ничего непоправимо для того, чтобы стоять на коленях.       Намджун отрицательно качает головой и припадает лбом к земле:       – Прошу вас, пожалуйста, умоляю, я знаю что за содеянное мне положено лишиться кисти, но я знахарь, я...       Джанг испускает недовольный утробный рык:       – Подними голову, когда говоришь с вожаком и членом Совета. Имей уважение к Совету и к себе.       Джун вздрагивает, выпрямляясь, смотрит Бо Раму в глаза:       – Я знахарь. Мне нужны мои руки. Я согласен лишиться чего угодно, но не их. Молю вас, оставьте мои руки такими же точными и твердыми, не отбирайте у меня последнее, что я могу дать стае, – немного помешкав, альфа все же встает на ноги, расправляя широкий разворот плеч. – Я готов принять и вынести любое наказание, но, прошу, позвольте мне и дальше быть знахарем в Тектумку, – склоняет голову в почтительном поклоне.       У Намджуна сердце сжимается от испуга грядущего решения, которое может полностью изменить его жизнь и оставить ни с чем, а может просто сделать больно, не душевно, но физически, однако это всяко лучше, чем изгнание. В конце концов боль телесная однажды пройдет, а вот душевная – вряд ли. Джун не уверен, что сможет жить в полной изоляции и не факт что его примут в другую стаю, а это значит, что шанс стать одичалым очень и очень велик.        Намджун не привычен к одиночеству, как Джин, он не сможет его вынести. И почему-то знахарю кажется, что омега не позволит ему быть рядом и делить свое печальное уединение, чтобы скрасить его мягким теплом близости...       От воспоминаний о Сокджине Джуну неожиданно делается дурно – мягкий взгляд Джина сменяется горячей злобой отторжения, а когда-то нежные руки отталкивают от себя, причиняя боль, рот, что раньше ласкал слух нежным напевом, кривится в злобной гримасе. Намджун чуть пошатывается, но заставляет себя стоять прямо. Он шепчет одними губами, не издавая и звука:       – Мо Луна.       Джин резко открывает глаза и садится на постели, тяжело дыша. Грудь теснит, а низ живота печет и сводит как от страха. Омега потеряно оглядывается, ища знакомую фигуру глазами, но никого нет. Он один. От этого дышать становится еще сложнее и Сокджин вцепляется в ткань простыни, но она кажется какой-то странной на ощупь. Джин опускает глаза, натыкаясь на рубаху, от которой идет до жути знакомый успокаивающий аромат.       – Так вот почему мне казалось, что ты рядом, – Сокджин тянет одежду на себя, прижимая ее ближе. – Где же ты? – прикрывает глаза, впитывая в себя чужой запах.       «Ты поговоришь с ним?»       В воспоминаниях всплывают слова Юнги и Джин дергается.       – Нет, – обмякает на постели не в силах пошевелиться, пока сущность омеги внутри мечется из стороны в сторону в бешеной тревоге, граничащей с паникой. Самые страшные опасения туманят разум Сокджина, заставляя бояться одной мысли о возможных последствиях. – Поэни, – омега судорожно вскакивает с постели, с трудом собирая себя в кучу, и, спотыкаясь на ровном месте, нашаривает на полу свою одежду, натягивая ее.       Джин выскакивает из дома, не удосужившись даже умыться, что уж говорить о внешнем виде. Он шумно тянет носом воздух, выцепляя знакомую ниточку запаха альфы и его сильного волнения. Как и с Чонгю, омега безошибочно выверяет направление, быстро семеня по поселению в пугливой спешке. Сокджин петляет, иногда путаясь от волнения, но всегда выходит к нужному месту, на котором вновь легко выхватывает из общей кучи нужный аромат и идет по нему в верную сторону.       Когда Джин замирает перед домом вожака, волосы на его затылке встают дыбом, а сердце будто выскакивает из груди, валясь ему под ноги кровавой бесполезной массой. Знахарь на бесконечно долгое мгновение задыхается, забывая как вообще нужно дышать, и теряется от страха, который ледяными руками впивается в его горло, протыкая трахею острым когтем насквозь.       – Джун, что же ты наделал? – Сокджин резко срывается с места, оббегая дом в поисках правильного пути, потому что запах альфы куда-то пропадает, утопая в его панике – мысли тупо бьются о стенки черепа, отскакивая назад, и шумят громким стуком в ушах. Джин щурится, выглядывая в другом конце двора приземистое строение, прячущее стены в иволистом дербеннике, и бежит к нему со всех ног, почти не чувствуя под стопами почву – будто летит.       Сокджин почти сносит дверь плечом, влетая внутрь, и кричит во все горло, даже не видя толком всей ситуации:       – Стойте!       Сидящий на коленях спиной к двери Намджун вздрагивает и оборачивается, широко открытыми глазами смотря на пришедшего. Его плечи кажутся неестественно острыми, а осанка слишком прямой. В глазах Джуна читается испуг, когда он переводит взгляд на стоящего над ним господина Чжи с тонким длинным прутиком ивы в руках, с кончика которого стекает мелкая капля воды.       – Джун, зачем же ты? – омега срывается с места, подлетая к знахарю, и падает на колени рядом с ним. – Зачем? Зачем-зачем-зачем?! – Джин ударяет альфу в плечо сжатым кулаком и подмечает насколько холодная у того кожа – его рубашка мятым комком валяется где-то в стороне.       Ен Ко опускает прутик и задумчиво чешет подбородок:       – Сокджин я так полагаю.       Джин вздрагивает и затравленно смотрит на старого бету снизу-вверх, после чего неуверенно кивает:       – Он ничего не сделал, – его голос дрожит, но вскоре обретает силу, звуча жестче. – Он ничего мне не сделал. Просто провел со мной течку.       Чень заинтересованно вскидывает брови:       – Ты сам его об этом попросил?       Сокджин переводит испуганный взгляд на явно единственно здесь омегу и снова кивает:       – Да. Сам. Он пришел накануне, чтобы принести мне еды, – впивается в локоть опустившего голову Намджуна. – Я попросил его остаться. Он исполнил мою просьбу и попросил простить его за все. Только после этого он лег со мной.       Повисает неловкая тишина и, судя по удивленным лицам старейшин и вожака, они этого не знали. Джина захлестывает ярость:       – Ты им не сказал?! – он ударяет знахаря по плечу снова. – Почему ты им не сказал, что это я тебя попросил? – впивается отросшими ногтями в его плечо и зло шипит на ухо.       – Ты был в течке. Не имеет значения попросил меня ты или я сделал это сам, – Джун не уворачивается, позволяя ударить себя, и только потом поднимает на омегу глаза, смотря жестко и непоколебимо, будто говоря, что его решение о принятии наказания за содеянное – единственное верное.       – Кут си эта ес (Раз все так), – До Сон делает шаг вперед, – тун ки куэдо перкури винита вирая лимита поси (то можно ограничиться двадцатью ударами розги, вместо пятидесяти). Эт солум потис эа ет кисту апо (И можно наносить их только на грудь).       – Хаени Поэни лену эст киму фомо (Это слишком мягкое наказание за содеянное), – Ен Ко недовольно хмурится, упирая руки в бока и вставая ферзем. Розга из прутика ивы скользит острым кончиком по земле.       – Суфуру (Достаточное), – неожиданно его осаживает не вожак или Чень, а Ке Сон. – Ин мему ми пиру вит альфа ку сцелу омега дефени, ку ин теруи виктум фит. Хок сигни Сокджин но есе тулум викимат со кредом суис хабере эт десими Совету эт Собрани прованки эт Поэни си интори (На моей памяти впервые провинившегося альфу пришел защищать омега, который, по идее, жертва. Значит Сокджин не такая уж и жертва, раз считает, что вправе оспаривать решение Совета и Собрания и вмешиваться в Поэни).       – Да что вы?.. – Джин теряется, задыхаясь в собственном отчаянье и бессилии. — Двадцать ударов? Вы все еще хотите для Намджуна такого унизительного наказания? – вскакивает на ноги, закрывая альфу собой. – Ни за что! Я этого не допущу!       Им и Чжи удивленно смотрят на Сокджина, осознавая, что он понимает их наречие. Тот же скалится и с трудом сдерживается от того, чтобы выпустить клыки и зарычать.       – Джин, – знахарь тянется к руке омеги и мягко сжимает кончики его пальцев. – Джин, перестань, прошу тебя, – тянет на себя. – Все идет так, как должно. Все хорошо. Нет ничего постыдного в том, чтобы осознать содеянное и принять наказание достойно. Я рад, что ты пришел, что попытался защитить меня, но остальное лишнее. Я должен получить то, что заслужил. Так будет правильнее.       – Нет, – Сокджин разворачивается к нему и снова падает перед ним на колени. – Намджун, нет, это совсем неправильно, так не должно быть. В этой ситуации вообще нет виноватых. Все хорошо, ничего страшного не случилось! – горло начинает нещадно печь, как и глаза, в носу щекочет. – Почему, почему ты хочешь испытать эту пытку? За что ты так со мной? – задушено хрипит и жмурится, заставляя себя проглотить слезы.       – Эй, эй, – Джун тянет омегу ближе, обхватив за плечи, крепко обнимает и лепечет на ухо. – Все хорошо, мо Луна. Не плачь. Пожалуйста, не плачь, – гладит по спине, чувствуя как ему упираются лбом в плечо.       – Я не могу. Не могу допустить чтобы с тобой обошлись так несправедливо, – Джин цепляется пальцами за крепкую талию, впиваясь в кожу пальцами.       – Есть вещи, которые тебе, как человеку, не понять. Поэтому просто прими их как данность и не вмешивайся в естественные вещи, – Намджун с силой отстраняет от себя омегу и просит его встать.       Сокджин слушается. Он низко опускает голову, едва различимо всхлипывая, и отходит в сторону, открывая альфу старейшинам.       «Ты же знаешь. Знаешь, что я не человек. Ты так отказываешься от всего что было между нами? Мстишь мне за мое невежество? Делаешь так же больно? Почему, Джун? Почему ты расплачиваешься за мои ошибки?» – Джин с замиранием сердца смотрит как господин Чжи окунает розгу в явно принесенное ведро с водой еще раз, как вскидывает руку и резко опускает ее, рассекая воздух тихим свистом.       Острый кончик легко скользит по загорелой груди знахаря, оставляя первый ярко-красный след. Намджун молчит, не издавая ни звука, лишь задерживает дыхание и покорно смотрит на Ен Ко, заставляя себя расправить плечи, когда кожи касается второй удар.       Чень громко считает, будто дает четкие указания Чжи:       – Раз, – в его глазах мелькает сочувствие. – Два, – он переводит глаза на напуганного и взвинченного Сокджина и когда его губы размыкаются, говоря заветное «три», едва заметно, почти неощутимо кивает.       Джин тут же вспыхивает внутренней силой, неожиданно пробудившейся словно ото сна, и бросается вперед, вновь падая перед альфой на колени, закрывая собой. Сокджин делает это так легко и стремительно, что никто из присутствующих не успевает отреагировать и розга свистит, ударяясь о ткань рубахи на спине омеги. Ен Ко испуганно замирает, когда обзор на знахаря ему перекрывает Джин. Чжи мешкает:       – Отойди.       – Нет, – Сокджин изо всех сил обнимает Джуна, пряча его в кольце своих руки, сжимает широкие плечи, стискивая как можно крепче.       – Дитя, отойди. Прошу тебя, – Бо Рам подходит ближе и касается макушки омеги, но тот отрицательно качает головой и утыкается носом в волосы Намджуна.       – Нет, – Джин шепчет, дрожа голосом, но не двигается с места, лишь сильнее стискивает знахаря, который неразборчиво шепчет одними губами, будто в бреду: «Мо Луна, мо Луна, мо Луна».       – Ен Ко, продолжай, – Чень подходит к вожаку и отводит его в сторону, придержав за локоть.       – Но... – Джанг хочет было дернуться назад, но слабая сухая хватка старого омеги не дает сдвинуться с места, и он ошеломленно замирает.       – Сокджин сэрату Джуна (Сокджин луч света Джуна). Не мешай им, – До Сон кивает застывшему Чжи, и тот, глубоко вдохнув, вновь вскидывает розгу вверх.       Джин жмурится, готовясь к сильной боли, но вместо нее ощущает лишь мимолетное покалывание и удивленно распахивает глаза. Он ощущает как крепкие руки обхватывают его тело, обнимая в ответ, как подбородок Намджуна упирается ему в плечо и как альфа уверенно и четко говорит Ен Ко:       – Бей.       Чжи не медлит, замахивается розгой и проходится ей по чужим предплечьям, едва-едва касаясь Джина. По крайней мере его боль несравнима с болью Джуна.       – Нет, – Сокджин резко дергается, но выскользнуть у него не получается. – Нет-нет-нет. Намджун, нет! – он срывается на крик, когда свист в очередной раз разрезает воздух, проходясь по натянутым расстроенным нервам как ножом по струнам. Джин чувствует как жжет глаза и рвется сердце в груди. – Намджун, пожалуйста! – горячие дорожки раскаленными углями обжигают щеки, а Чень считает очередной удар. Еще через два омега ощущает как его рубашка намокает от чего-то теплого и влажного. И он боится даже подумать о том, что это.       Сокджин взрывается пронзительным плачем, когда слышит первое болезненное мычание Джуна. Он бьется в крепких объятиях пойманной бабочкой и тщетно машет нежными крыльями попыток уберечь, спасти от боли, от позора, принять весь удар на себя. – Намджун, Намджун, не надо, – он пытается оттолкнуть от земли и чужих плеч, уперев в те руки. – Не надо! Прошу вас! – Джин неожиданно почти скулит свои жалкие мольбы и задыхается в душащих солью слезах.       Свист прекращается, розга замирает у Чжи над головой. Старый альфа неожиданно меняется в лице, а его глаза странно блестят.       – Бей! – Джун звучно рыкает на Ен Ко, сверкая свирепым взглядом, полным приказа.       Замеревший Чжи медленно опускает розгу, неуверенный в себе и своих силах. Ему кажется, что ответственность сваливается на него будто неожиданно и придавливает к земле мертвым грузом.       До Сон хмурится, громко командуя хрипящим голосом:       – Ты слышал его. Бей!       Ен Ко отрицательно качает головой и отбрасывает розгу:       – Не буду.       Джанг давится воздухом, испуская судорожный вздох:       – Не надо. Не надо, Чжи, ты же знаешь, что...       – Я не буду этого делать! – его тон обретает непреклонную силу, и он дрожит от еле сдерживаемой злости. – Вы же видите тоже самое, что и я! В такой ситуации, – Ен Ко судорожно оправляет рубаху на худощавом теле, – как можно? Как можно? – смотрит на свои трясущиеся ладони так, словно они по локоть в крови, и мотает головой, отгоняя наваждение. – Сколько осталось? – смотрит исподлобья.       Бо Рам бросается к старику:       – Ты же не хочешь? Нет! Тебе слишком много лет! Ты не выдержишь! – трясет ослабшее тело, почти до боли сжимая плечо.       – Сколько осталось? Отвечай старшему, Джанг, – уверенным жестом сбрасывает чужую ладонь.       – Четыре, – Чень указывает на брошенную розгу и кивает Иму. – Ке Сон.       Альфа неуверенно топчется, но подходит к отброшенной ветке, поднимая ее с земли и крепко сжимая конец, ведет языком по почти голым деснам и кивает Чжи. Тот с трудом снимает рубаху, бросая ее под ноги, и опускается на колени, вставая рядом с окончательно обмякшим Сокджином и напряженным Джуном.       Чжи издает неясный задушенный звук после первого удара, на мгновение роняет голову, сдерживая слезы боли, а потом снова выпрямляется.       В этот момент Намджун неразборчиво шепчет Джину:       – Прости, мо Луна, – он изо всех сил отталкивает обессиленного слезами омегу и выставляет перед дрожащим от боли стариком руку. – Быстро. Бей.       Им на мгновение теряется, но довольно быстро приходит в себя и последние три удара наносит по вытянутой руке альфы. Ен Ко смотрит на это широко открытыми глазами и смиренно опускает голову, принимая свой позор.       Сокджин смотрит на происходящее с искренним ужасом, который охватывает все его существо, заставляя бояться оборотней даже больше, чем людей. Он предпринимает тщетную попытку встать, но его измученное переживаниями тело отказывается подчиняться. Джин с трудом встает на четвереньки и ползет вперед – наверняка это выглядит до безобразия жалко.       – Двадцать, – Чень заканчивает счет и Им тут же с отвращением отбрасывает розгу в сторону.       Намджун убирает руку, прижимая ее к груди, отчего по ней бегут тонкие ручейки крови, и падает на спину, измученный и обессиленный. Униженный и беспомощный.       Сокджин усилием воли заставляет себя подобраться ближе к знахарю и садится на колени у его головы. Он касается взмокшего от натуги лба Джуна и склоняется над ним, заглядывая в глаза. Черные длинные волосы Джина рассыпаются в стороны и щекочут тонкими кончиками подбородок альфы, отчего он вымученно улыбается.       – Мо Луна, – Намджун говорит одними губами, не произнося ни звука, и жмет истерзанные руки ближе к телу в тщетных попытках унять боль и остановить кровь. На его щеку падает одинокая горячая капля, которая катится вниз, к скуле, и исчезает под ухом, дразня нежную кожу.       Сокджин смаргивает непрошенные слезы:       – Мы можем идти? – даже не смотрит на старейшин, потому что не хочет видеть их липких внимательных взглядов, лиц перекошенных от злобы и тщетного сострадания. Все внутри него подбирается в ожидании ответа.       Отвечает, как не странно, вожак:       – Да, вы можете идти, – Бо Рам подходит к паре и помогает Джуну сесть, придерживая его за плечи со стороны спины. – Намджун, ты стойко выдержал наказание и проявил небывалое благородство. Ты всегда заслуживал уважения, но сейчас показал себя как один из самых достойных альф, которого я когда-либо знал и знаю. Несмотря на твои прошлые ошибки и общее презрение, я признаю свое восхищение и наконец могу открыто сказать тебе, что давно простил тебя. В той ситуации, – Джанг на мгновение замолкает, будто боится сказать лишнее и расстроить и так еле живого Джуна, поэтому отвлекается на помощь тому, помогая встать на ноги и твердо стоять на них; он обходит альфу и заглядывает ему в глаза: – Ты никогда не был виноват в случившемся. И мне очень стыдно, что за столько лет я не сказал тебе этого. Несмотря на свой статус, я не могу повлиять на отношение стаи к тебе, но знай, что пока я вожак, я ни за что не дам тебе ее покинуть – ты и твои родители, твои предки, они всегда были неотъемлемой частью Тектумку. Они были одними из тех, кто доверились нашим основателям, вручили свои жизни в их руки и образовали это поселение. Твой отец был одним из самых достойных не только оборотней, но и существ, кого я знал. Ты всегда подтверждал, что ты его сын, однако сегодня ты его превзошел, – Бо Рам делает шаг назад и медленно опускается на колени.       Чень тут же недовольно кряхтит:       – Джанг, это лишнее, – делает шаркающий шаг вперед, чтобы заставить Бо Рама встать, но слышит предупреждающий рык.       – Не лезь туда, куда не просят, До Сон. Не забывайся. Твои возраст и статус не возводят тебя выше вожака стаи, – Джанг возвращает свой взгляд на знахаря. – Намджун, сын Джию и Андэяна, рода Ким, твой отец был одним из лучших кого я знал и сегодня я с восхищением и гордостью говорю, что ты не просто достоен своего отца, ты самое надежное и светлое, что от него осталось. Я благодарю тебя за твои силы и терпение и приношу свои извинения за собственные слабость и неуверенность, – почтенно склоняет голову, а потом и вовсе припадает к земле, касаясь ее лбом, после чего медленно выпрямляется. – Намджун, примешь ли ты мои покровительство и извинения?       Альфа потеряно смотрит на Бо Рама широко открытыми глазами. Он начинает суетиться в тщетной попытке выглядеть достойно, но в итоге лишь еще сильнее опирается на Джина, обессиленный. Джун сбивчиво шепчет:       – Я должен смыть твой позор. Ты не можешь вот так просто… – замолкает, не находя слов.       Джанг лишь отрицательно качает головой, улыбнувшись, и встает:       – Все через что ты прошел – моя ошибка. Поэтому это пятно должно быть на мне до конца жизни. Я не разрешаю тебе его смывать.       Намджун смотрит на вожака побитым виноватым щенком и роняет голову на грудь:       – Я принимаю твои извинения. Я никогда не злился на тебя, никогда не испытывал обиды и никогда не сомневался в твоем покровительстве, Бо Рам. Мне жаль, что сегодня я в очередной раз стал разочарованием стаи, нарушив наши святыни.       – Джун, – Сокджин крепче стискивает бок альфы, удерживая его в вертикальном положении, и едва различимо всхлипывает. – Перестань. Пожалуйста, перестань.       Джанг улыбается, глядя на них:       – Ты никогда не был разочарованием, Намджун, сын Джию и Андэяна, рода Ким. А теперь идите. Вам обоим нужно отдохнуть.       Джин не отвечает. Он поспешно разворачивается, уводя Намджуна прочь, как можно дальше от оборотней, которые его мучали, от места, где над его душой и телом измывались, причиняя нестерпимую муку и боль.       Когда они переступают порог, Джун с наслаждением вдыхает свежий воздух, улавливая ароматы спелых трав и высохшей росы. За пределами двора слышится шум жизни Тектумку и он улыбается, осознавая, что все сделал правильно – теперь сущность его зверя спокойна и умиротворена как гладь воды в безветренный день. После слов Бо Рама его не тяготят не прошлые, не нынешние ошибки. Кажется, что часть тяжкой ноши сваливается с плеч.       – Я не позволю, чтобы тебя увидели таким, – Сокджин чуть отстраняется, придерживая Намджуна за локоть, и тот пошатывается из-за потери равновесия. – Я знаю, что будет мучительно больно, но перекинься.       Джун заторможенно моргает, переводя взгляд на омегу:       – Что?       – Перекинься, – Джин напирает, настаивая. – Я держу тебя. Давай, – быстро перехватывает Намджуна, укладывая обе ладони на его талию.       Джун несколько раз глубоко вдыхает и, с тихим скулежом боли, медленно перекидывается в волка, падая на землю безвольным мешком. Лапы оборотня испещрены глубокими кровавыми полосами, а редкие капли крови касаются травы влажными багровыми пятнами. Сокджин в очередной раз сглатывает плотный ком, вставший в горле, наклоняется и с легкостью поднимает тяжелую тушу зверя на руки, прижимая ближе. Волк кладет морду на чужое плечо и упирается передними лапами в грудь Джина, пока тот подхватывает его под задние.       – Идем домой, – омега говорит это едва разборчиво, но слышит в ответ тихое жалобное тявканье, полное смертельной усталости и тяжести душевного страдания.       Сокджин украдкой оббегает дом вожака и быстрым шагом покидает Тектумку, заходя в лес и обходя поселение по широкой дуге, чтобы их никто не увидел. Он несет тяжело дышащего волка на руках долгий час, петляя между деревьев и скрываясь от возможных случайных наблюдателей до тех пор, пока не выходит к дому знахаря с задней стороны. Джин оглядывается прежде, чем показаться из-за угла, и вносит Намджуна в дом, сразу же идя в спальню.       Зверь протяжно скулит, когда его укладывают на постель, и задушено воет от прокатившейся по телу боли. Некоторые раны на лапах запеклись, прекращая кровоточить, а некоторые пачкают белую простынь в красный.       – Перекинься назад, – Сокджин кладет ладонь на макушку волка, рассеянно поглаживая в слабых попытках успокоить.       Джун слушается, снова обращаясь в человека. От очередного изменения раны начинают ныть и истекать алым еще сильнее и он, крепко стиснув зубы, громко мычит от накатывающего жара.       Джин осторожно снимает с альфы штаны, оставляя нагим, приоткрывает ставни и уходит в основную комнату, чтобы сварить лечебный отвар из трав. Его руки дрожат, пока он перебирает глиняную и деревянную посуду в поисках ромашки и зверобоя, а глаза жжет от пекущих веки слез, которые уже и без того иссякли. Огонь Сокджин разводит с трудом, тело его не слушается, а пламя все никак не хочет заниматься, вода закипает слишком долго, а едва различимый скулеж из спальни заставляет и без того паникующее сознание метаться в черепе в бессмысленном исступлении.       Джин возвращается довольно скоро, с котелком и деревянной кружкой в руках. Ему приходится разбудить задремавшего в жаре Намджуна, чтобы напоить отваром. После омега промывает чужие раны, скрепя сердце смотря на то, как Джун впивается пальцами в простынь с красными разводами до побеления костяшек.       – У меня есть, – Намджун шумно сглатывает, – заживляющая мазь. Она должна помочь.       Сокджин мешкает всего мгновение прежде, чем накрыть чужую руку своей:       – Она не понадобится, – он сбрасывает рубаху, забираясь на постель с ногами, и садится на крепкие бедра альфы, чувствуя как жесткая ткань его штанов карябает чувствительную из-за горячки кожу.       – Что ты делаешь? – Джун смотрит из-под полуприкрытых век, потерянный и уставший. Измученный.       – Закрой глаза. И пообещай ни за что их не открывать, – Джин крепко сжимает кончики пальцев Намджуна и заглядывает ему в глаза.       Чуть помешкав, альфа едва заметно кивает:       – Обещаю, – и опускает тяжелые веки, погружаясь во тьму, разбавляемую белыми кругами-вспышками, мельтешащими перед внутренним взором.       Джун слышит знакомый ни с чем несравнимый звук изменения тела и, чувствует яркий звериный запах другого оборотня, который проникает в аромат Сокджина, вплетаясь словно виноградной лозой в изгородь. Такое сочетание будоражит сущность альфы где-то глубоко внутри и Намджун нервно облизывает губы, жмурясь от нотки наслаждения, прокатившейся по телу.       Джин осторожно поднимает чужую руку и ведет первую влажную дорожку по красной полосе с каплями крови от запястья и выше. Его слишком широкий и шершавый для человека язык щекочет кожу Джуна и тот блаженно мычит, ощущая как горячая боль отступает, заменяясь приятной прохладой.       Сокджин старательно вылизывает запястье, предплечье, плечо, задевает край ключицы и переходит на другую руку, грудь, продолжая также ласково залечивать саднящие раны. Его длинные волосы будто становятся мягче и щекочут Намджуну кожу острыми кончиками, отчего он изредка хмыкает, сдерживая смешки.       По истечению времени, раны перестают болеть совсем и Джун облегченно выдыхает, полностью растекаясь по постели безвольной лужей. Он осторожно укладывает руки вдоль тела и слышит уже знакомый звук смены звериного тела на человеческое. Запах постороннего волка полностью пропадает.       – Можешь открывать глаза, – Джин соскальзывает с постели, вставая рядом, и тянется к шкуре, лежащий в ногах альфы, натягивая ее на того, чтобы прикрыть наготу.       Намджун следит за этим движением, не сводя взгляда с чужих пальцев, вцепившихся в шкуру. Он медленно поднимает руку и смотрит на успокоившиеся раны, которые с глубоких кровавых полос сменились на постепенно заживающие. Джун несколько раз моргает, не до конца веря в то, что видит:       – Разве это возможно? – аккуратно ведет пальцем по особенно длинной полосе, чувствуя лишь легкий дискомфорт, а не режущую боль – кровь остановилась совсем, а кожа будто уже начала понемногу затягиваться.       Сокджин жмет плечами и поднимает свою окровавленную рубаху с пола, сминая ее от незнания куда деть руки:       – Я не могу обратиться в волка, но по какой-то причине мне передалась способность отца залечивать тяжелые раны, причем увеличенная в несколько раз. Пожалуй, это единственное хорошее, что есть у меня от смешения крови.       Намджун внимательно смотрит на него, сощурив глаза, и тяжело вздыхает:       – Когда же ты уже наконец поймешь, что самое главное в тебе это не умение обращаться в волка и даже не способность лечить?       Джин не находится с ответом. Он смущенно опускает глаза и сутулится:       – Я приготовлю еще отвар и сделаю похлебку, – выходит из комнаты, чувствуя внимательный въедающийся в кожу подобно остроте крапивы взгляд. С одной стороны от этого становится неуютно, а с другой Сокджин ощущает как трепещет сердце от осознания того насколько они с Намджуном близки – сегодня они словно сделали не просто шаг навстречу друг другу, а огромный прыжок, который сократил расстояние между ними до ничтожных размеров.       Джин боится того, что грядет, боится, что навлек беды на Тектумку и его жителей: на Чимина с Юнги и их щенков, на Тэхена с Чонгю и Намджуна. Но в тоже время он понимает, что теперь, кажется, больше не сможет отказаться от того, что приобрел, открывшись Джуну, потому что этот оборотень уже пустил корни, прорастая в его одинокой неприкаянной душе подобно прекрасной и опасной лунатке, которая способна исцелить самые тяжелые недуги и убить, став ядом в умелых руках.