На неведомых тропах

      Намджуну так больно от случившегося, что даже долгий протяжный вой не ослабляет поселившуюся в груди горечь. Он не хочет, чтобы Джин знал о его грусти, но у него не хватает сил сдержаться, отчего ночной лес замолкает в испуге от побитого скулежа. Джуну кажется, что он срывает глотку, пока накатившая печаль рвет ему не только грудь, но и, кажется, саму душу.       Где-то глубоко внутри поселяется сожаление о том, что он вообще предложил Сокджину провести День чеса вместе. Однако это сожаление также быстро исчезает, как и появилось, потому что Намджун давно не чувствовал себя так хорошо и защищенно. Будто Джин своими касаниями и пением отгораживал его от всего плохого, что было в его жизни: от немого осуждения стаи, тяжести одиночества и собственной никчемности. С появлением омеги жизнь Джуна преобразилась, став более насыщенной и теплой. Казалось, что все постепенно налаживается, пускай это и было не так. По крайней мере не до конца. Все же, у Намджуна появились Чимин с Юнги и их замечательные щенки, в будущем которых он в любом случае будет участвовать как их Духовный защитник.       «Но этого мало, – Джун в последний раз издал протяжный вой и замолк, чувствуя, как горят от проливаемых слез глаза. – Я хочу большего».       Намджун так истосковался по любви и теплу, что ему иногда казалось еще немного и он станет одичалым, но каждый раз оборотень словно держался на самом кончике волоска, сохраняя в себе человеческое. Его сердце терзалось по стае и чувству единства, а искореженный разум и больные воспоминания заставляли его держаться как можно дальше от людей и сородичей. Особенно от сородичей. Ведь потерять супруга — это невыносимо больно, а потерять ребенка еще больнее. Джун не только лишился Мэя и их щенка, но и отобрал у родителей своей пары их последнего сына, который был отрадой и счастьем очень долгой, полной горя, жизни. Намджуну казалось, что от него одни беды и несчастья, ведь он всегда лишь ломал, даже тогда, когда пытался созидать, и сегодня Сокджин в очередной раз подтвердил его опасения.       От чувства бесконечного одиночества болело и рвалось на части несчастное сердце. Оно тянулось к теплу, тянулось к чужой заботе, а получало лишь холод. И всегда, когда душа Намджуна металась в зажатом пространстве его тела, он шел к тому единственному, кто всегда принимал его и дарил покой – к Мэю.       Джун так давно не приходил к знакомому дереву, объятому ковром зелёного мха, что уже позабыл с какой именно стороны были закопаны останки с золой сожжённого тела омеги. Однако стало довольно быстро ясно с какой, ведь на едва различимом бугорке лежал свежий цветок лунатки.       Намджун издал тихий скулеж и лег на землю перед могилой, закрывая уставшие от слез глаза. Прохладная от наступившей ночи земля холодила брюхо и казалось, что шерсть совсем не помогает согреться. Оборотень украдкой вынюхивал в воздухе тени аромата знакомого тела супруга, но ощущал лишь лес, свежесть и травы. От этого становилось еще тоскливее, потому что порою Джун думал, что Мэя не было вовсе, что любящий его омега с теплым взглядом и ласковыми руками ему лишь приснился. И даже сейчас Намджун с огромным стыдом признавал, что глаза Джина, его касания, запах нравятся и всегда нравились ему намного больше, чем все достоинства, которые были у Мэя. Джун будто любил Сокджина даже когда ждал щенка от другого омеги. И это было отвратительно. Потому что оборотень, альфа, должен быть верным и надежным, должен быть поддержкой и опорой семьи, стаи, а Намджун ночами мечтал совсем о другой паре и вспоминал как впервые увидел прекрасного как лик Луны знахаря, одиноко живущего среди леса и диких трав. О нем часто судачили в поселении, говоря, что он по-волшебному прекрасен, а Джун не верил. Не верил до тех пор, пока не увидел и не почувствовал, как зверь глубоко внутри него сразу потянулся к этому живому воплощению прекрасного. Джин очаровал его с самого первого мгновения и с тех пор поселился в мыслях подобно неубиваемому сорняку, который с каждым днем прорастал все глубже и глубже, укореняясь в сознании Намджуна нерушимой истиной.       Джун ничего не знал о знахаре, даже его пол, но был безумно счастлив украдкой наблюдать из далекой глубины леса за чужой жизнью. Он был уверен, что окажись Сокджин альфой эти странные чувства все равно не иссякли бы.       В таких прекрасных и в тоже время ужасных мыслях волк и уснул, погруженный в горе потери супруга, сладких воспоминаниях о Джине и боли от собственных противоречивых и отвратительных чувств к двум разным омегам...       Ранним утром, когда солнце только-только начало золотить верхушки деревьев, Намджун проснулся от звуков приближающихся шагов. Он навострил уши и вскинул голову, улавливая смутно знакомый запах, в котором не было ни капли опасности. Волк встал, смотря в сторону тихого звука.       Вскоре в поле зрения появилась фигура Бао с цветом лунатки в руках. Заметив, что около могилы уже кто-то есть, он напрягся, а узнав в волке Джуна, скривился.       – Явился, – альфа подошел к стволу и сел перед деревом на колени, меняя цветок на свежий. – Зачем ты пришел? – Бао коснулся жесткой коры и наклонился вперед, прижимаясь к той лбом.       Намджун перекинулся и неловко замер рядом, смотря как соплеменник горюет об умершем:       – Решил навестить мужа.       Бао уронил смешок, потом еще один, а затем расхохотался, отстранившись от теплого дерева. Его смех был не то отчаявшимся, не то истеричным:       – Да неужели? Вспомнил об этом из-за грядущей годовщины смерти? А где ты до этого все время был, а? Скажи мне, ирод! – впился пальцами в неровную кору. – Не приходил, не навещал и наверняка даже не думал о нем!       Джун зло рыкнул на него и получил такой же недовольный рык в ответ.       – Я был его супругом. Я, а не ты. Я потерял Мэя из-за моего щенка в его утробе. И ты еще смеешь обвинять меня в жестокости? – надвинулся на Бао и схватил его за отвороты рубашки, вздергивая вверх. Альфа не сопротивлялся. – Ты хоть представляешь какого это? Каждый день жить и знать что из-за тебя погиб твой муж? Что щенок, которого так хотел выносить Мэй, буквально заставил его сгнить изнутри и умереть в страшных муках? – его голос дрожал от ярости и Намджун почти кричал: – Что я всему виной и должен жить с этим каждый день до конца жизни?!       Бао не поменялся в лице. Он выглядел настолько отрешенно равнодушным, не сочувствующим чужому горю, что у Джуна укололо сердце от ледяного тона.       – Ты не любил его, – Бао изо всех сил отталкивает знахаря. – Ты никогда не любил его! Только он тебя! А какого мне как думаешь? Потерять единственного любимого мной омегу и каждый день осознавать, что у меня не было даже шанса быть с ним! Что его убил тот, кто был недостоин его, кто его даже не любил! – сделал широкий шаг вперед и снова толкнул Намджуна в грудь, но тот не сдвинулся с места, стоя неподвижной скалой. – Ты отнял не только Мэя. Ты отнял жизнь у его семьи. Заставил их жалеть себя, разрушил души его родителей. Ты убил весь род Кан. Ты убийца, Джун. Жалкий паршивый отвратительный грязный убийца. И всегда им будешь. Ты до конца жизни будешь расплачиваться за содеянное и никто и никогда тебя не полюбит, потому что ты не заслуживаешь счастья, – ядовито выплевывает все это в безыэмоциональное лицо и наконец отходит.       Намджун поправляет сумку на шее:       – Я рад, что ты приходишь к Мэю каждый день, – обходит Бао по широкой дуге, как прокаженного, делает несколько медленных шагов вперед, а потом срывается с места, убегая, не скрывает своего страха. Ему кажется, что он слышит горькую усмешку в спину, но, возможно, только кажется.       Джун бежит так быстро, что слезы не успевают стекать по его щекам вниз. Он рвется к окраине деревни в направлении своего дома так, словно за ним гонятся охотники на оборотней. Все внутри клокочет от обиды и раздирающей груди грусти. Сердце ноет, а сущность волка завывает от тоски. Намджун чувствует себя брошенным, покинутым, оставленным. Сначала его оставил папа, потом покинул отец, а теперь бросил и Джин. Он и правда никому не нужен и никогда не будет, потому что Мэй мертв. А Мэй был единственным на целом свете существом, которое любило его.       Бао прав. Джун не заслуживает счастья, не заслуживает любви. Он убил Мэя щенком, который поселился в его утробе и выжрал все его силы до последнего. Он отнял единственную отдушину рода Кан, который и так потерял старшего сына-альфу от тяжелой болезни, а позднее и младшего, омегу, от беременности. Намджун разрушил целую семью, полностью уничтожил род, лишив тот не только последнего наследника, но и предков.       Он жалок.       Он не нужен.       Он неценен.       И стая с каждым годом все больше и больше это подтверждает. Джун не чувствует защиты, не видит в соплеменниках опоры и поддержки, не ощущает себя частью целого. Он будто пятое отвалившееся у телеги колесо – отломилось и ладно. Никому нет до этого дела. Только Юнги с Чимином спустя несколько лет наконец проявили понимание и приняли его в свою маленькую семью, а значит у Намджуна есть по крайней мере одна причина остаться. И Джин. Пускай он ему и не нужен.       Погруженный в осевшую на корне языка противным кислым горечь и самобичевание, Джун добирается до дома и, подумав, перекидывается в волка прямо на пороге. Он заходит внутрь и сбрасывает с шеи сумку, бросая ее на пол где попало, плетется к холодной потухшей печи и забивается в угол между стеной и каменным боком, сворачиваясь в поскуливающий от отчаянья клубок. Где-то глубоко в сознании всплывают смутные воспоминания теплых рук папы, поглаживающих его между ушами после его первого превращения в зверя. Руки Сокджина были даже нежнее, чем у него: они словно знали самые чувствительные и беззащитные точки и безошибочно касались именно тех мест, которых было нужно. Намджун громко тявкнул, ругаясь сам на себя, от накативших вновь слез, которые стылыми каплями впитались в шерсть, исчезая.       Весь мир казался ему враждебным: холодным, темным и злым. Как и слова Бао, полные такой жестокой искренности, что голос альфы до сих пор эхом звучал в черепе, отбиваясь от костяных стен болезненными всплесками.       Джун думал, что давно смирился с жалостью к себе, перерос ее, преодолел, но теперь, кажется, погрузился в нее еще глубже, чем было раньше.       Подобную жалость к себе испытывал и Джин, который думал, что Намджун расскажет всем в Тектумку кто он и, поэтому, когда омега придет в обозначенный вожаком день в селение – его будут гнать камнями и клыками.       Сокджин промучился один день и две ночи, съедаемый сжимающим до удушья горло страхом и глубокой печалью не только от мысли, что он может потерять то немногое, что приобрел, но и от тоски по Джуну, которого он выставил за порог самым отвратительным и низким способом. Намджун ему открылся, доверился, дал перед ним слабину, показывая себя с самой нежной и уязвимой стороны, а Джин, сделав неосознанно тоже самое в ответ, накричал на него и велел убираться, обрубая концы и разрушая то хрупкое доверие, что у них было. Сокджин все испортил, сломав то, что не успело начаться.       Однако, несмотря на это, где-то глубоко внутри омеги слабым огнем свечи трепыхалось тоненькое пламя надежды, что в Тектумку его ждут как потенциального Духовного защитника щенков рода Мин и как доброго гостя, который не несет за собой никаких бед и разрушений, как было сказано в преданиях. Джин заставляет себя пойти в селение к назначенному сроку, за два дня до Первого обряда. На этот раз он выходит затемно и плетется по лесу так медленно, что солнце уже стоит в зените, когда он приходит в Тектумку.       Сокджин тянет носом уже известный аромат оборотней и их жизни, чувствуя едва различимые нотки трав, молока и свежего хлеба, и невольно улыбается, вылавливая тонкую ниточку знакомого запаха Чонгю. Он идет по нему, четко выверяя направление, приветливо здоровается с жителями, если натыкается на них, и замирает на противоположном краю деревни от жилья Намджуна у крепкого, но небольшого и скромного домика с невысоким крыльцом. Дверь открыта нараспашку и из-за нее слышны тихие голоса. Джин замирает перед ступенями, когда на пороге показывается стройный загорелый омега с худыми запястьями и вьющимися волосами с ведром в руках. Его острые ключицы открыты из-за широкого ворота серой рубахи, а девственно-чистая шея свидетельствует о неприкосновенности.       – Этим терги ками ку! [Да, около печи тоже протри!] – кричит в дом, смотря через плечо, и поворачивается к ступеням, чтобы спуститься и вылить воду, но замирает, заметив незнакомца. Темные глаза юноши блестят в лучах солнца, становясь янтарными.       Сокджин на мгновение теряется от чужой красоты, но довольно быстро приходит в себя:       – Калидум дебос, – приподнимает уголки губ.       – Калидум дебос, – омега подозрительно щурится. – Нон вис алику? [Вы что-то хотели?]       – Вини виситаре Чонгю [Я пришел навестить Чонгю], – Джин как-то не придал значения тому, что они говорят на наречии оборотней. Ему показалось невежливым отвечать не на нем.       – Кюви вэс? Неско восу [Кто вы? Я вас не знаю], – юноша всматривается в незнакомого гостя.       Сокджин чуть помешкал и все же ответил:       – Я знахарь из леса. И будущий Духовный защитник щенков рода Мин.       Омега пораженно распахнул глаза:       – Вы говорите на нашем наречии?       Джин нервно сглотнул, сжимая край рубахи от накатившего страха. Он помедлил, подбирая нужные слова, и эта заминка спасла его, ведь из дома выскочил Чонгю.       – Тэхен! Я помыл! – мальчик держал в руках мокрую тряпку, а почуяв знакомый аромат, перевел взгляд на знахаря. – Сокджин! – он отбросил тряпку в сторону, обошел брата и кинулся омеге в руки прямо со ступенек.       Джин легко его поймал, прижимая к себе, и невольно улыбнулся – не ожидал что ему будут так рады.       – Чонгю! – Тэхен строго нахмурился, смотря на брата. – Так нельзя делать.       Сокджин прижал пыхтящего ему на ухо мальчика еще ближе к себе, боясь, что того отнимут, и отрицательно покачал головой:       – Ничего страшного. Все хорошо, правда, – погладил Гю по затылку. – Как ты?       Мальчик завошкался в чужих руках и чуть отстранился:       – Хорошо! Я рад, что ты так быстро пришел. Ты мне понравился, – положил ладошки на чужие щеки и довольно улыбнулся.       – Ох, так это о вас Гю рассказывал? Я решил, что это кто-то из селения, – Тэхен отставил ведро и лицо его разгладилось, став приветливым. – Так это вы тот самый Джин, одинокий знахарь, о котором говорят.       – Говорят? – бросил быстрый взгляд на юношу, но его отвлек играющийся с его волосами Чонгю.       – Да. О том, что вы помогли Чимину во время родов. И что вы прекрасны как Луна, – Тэ склонил голову к плечу, беззастенчиво разглядывая его. – Теперь, я понимаю, о чем все судачат, – приподнял уголки губ в улыбке.       Сокджин почувствовал подкатывающую неловкость:       – Я не прекраснее тебя.       Тэхен удивленно хлопнул глазами, хмыкнул и громко и заливисто рассмеялся, запрокидывая голову к небу:       – Про меня говорят, что я как Солнце. Прекрасен, пока не смотришь, потому что о мою красоту можно обжечься. Но гаитэ тиби [Но спасибо], – его волосы мягко качнулись за движением, создавая ощущение воздушности – Тэхен и правда походил на Солнце в облаках.       Джин ему улыбнулся и опустил Чонгю на землю, погладив мальчика по голове:       – У меня дела. Нужно обсудить детали Первого обряда. Я ведь о нем совсем ничего не знаю. И я хочу побыть со своими воспитанниками. Но я здесь на ближайшие несколько дней, поэтому не прощаюсь. Мы еще увидимся, – умильно вздыхает, когда Гю сводит брови домиком и вцепляется в его штанину.       – Обещаешь? – тянет знахарю свою ладошку.       Сокджин складывает указательный и средний палец вместе и рисует кружок на внутренней стороне ладони, скрепляя их слова простым обрядом Слова, используемый оборотнями:       – Обещаю.       Мальчик счастливо подпрыгивает, хлопнув в ладоши:       – Луна лисет! [Луна сияет!] – выражает этой фразой свою искреннюю радость.       Джин смотрит на озадаченного Тэхена и мягко улыбается ему, прижимая Чонгю к себе за плечи:       – Не ругай его, ладно? Он такой яркий и честный. Пускай в нем всегда это будет.       Юноша немного смущается, а потом заторможено кивает:       – Ты прав. Я не должен быть к нему слишком строг.       – Ты совсем нестрогий! – Гю вскакивает на ступеньки и подходит к брату, обнимая его. – Ты хороший...       Тэхен замирает, удивленный, но наклоняется вперед и поднимает Чонгю на руки, прижимая к себе и обнимая:       – Спасибо.       Сокджин чувствует себя лишним в таком интимном моменте и, неловко потоптавшись на месте, прощается, уходя. По пути к дому Минов он встречает несколько оборотней, которые приветливо с ним здороваются, кажется, зная кто он, и несколько любопытных детей, боящихся подойти ближе, а потому смотрящих издалека. Он им мягко улыбается и несмело машет рукой. Те машут в ответ, а потом переглядываются, хихикая, и убегают. Джин смотрит им вслед, чувствуя как внутри словно распускаются цветы, щекоча нежными лепестками ребра – ему здесь рады. Не факт, что все знают, что он именно тот самый знахарь, но ему определенно рады. И не так важно, как гостю или как члену стаи.       Соседи Минов, кажется, запомнили его после пары визитов, потому что бросают свои дела и выходят со двора на дорогу, чтобы пожелать Сокджину солнечных дней. Знахарь теряется, но благодарит их, желая в ответ тоже самое. Они недолго разговаривают, знакомясь, Джин узнает, что их род Хан состоит из пяти человек: главы семейства, альфы, Воншика, его супруга омеги Тэгуна и троих их щенков, двух альф, старшего, Джехвана и, младшего, Хонбина, и среднего, омеги, Санхека. Тэгун жалуется на боль в горле после легкой простуды и Сокджин советует ему утром и в обед пить отвар ромашки с медом, а вечером теплое молоко.       – Я загляну через пару дней. Если не поможет, осмотрю горло и решим что делать.       – Джин!       Знахарь оборачивается на знакомый голос и замечает машущего ему с порога Чимина. Сокджин прощается с Тэгуном и Воншиком и направляется к дому Минов. Чимин крепко его обнимает как только Джин встает у порога. Знахарь неуверенно обнимает в ответ, все еще не привыкший к такому радушию.       – Ты пришел, – сжимает плечи Сокджина и отстраняется, заглядывая в лицо. Чимин весь светится, улыбаясь, отчего его глаза превращаются в очаровательные щелочки.       – Конечно пришел. А были сомнения? – Джин улыбается в ответ и проходит внутрь.       – Нет, – омега отрицательно качает головой и идет в спальню. – Просто я так взволнован. Все же не каждый день рожаешь щенков и выбираешь им Духовных защитников для Первого обряда, – берет одного из малышей на руки из крепко сколоченной кроватки с высокими стенками, которая стояла в углу комнаты. – Намсок, опять весь в слюнях. Да что такое, – Чимин вытирает рот мальчика и прижимает его к груди, покачивая из стороны в сторону.       – Уже дали имена? – знахарь подходит ближе и осматривает щенка. Малыш, заметив смутно знакомое лицо, издает неясный звук и тянет пухлые ручки вверх. Сокджин умильно улыбается и тянет ребенку палец, за который тот сразу же хватается.       – Да. Ходжин и Намсок. Ходжин сейчас с дедушкой. Скоро должны вернуться, – Чимин наблюдает за сыном, мягко улыбаясь.       А Джина неожиданно осеняет:       – Погоди. Намджун. Намсок, – удивленно вскидывает брови вверх. – Сокджин. Ходжин, – тычет свободной рукой себе в грудь. – Вы все же правда решили, что?.. – приоткрывает рот от неверия в происходящее.       Чимин жмет плечами и кивает. Жест выходит таким простым и будничным, будто омега не назвал одного из щенков в честь Джина.       – А ты думал, что я шучу?       Сокджин тушуется:       – Нет, просто, – напряженно хмурится, – я не часть стаи. Не странно ли это? – гладит Намсока по пухлой щечке и тот беззубо улыбается.       – Нет. Не странно. Ты спас меня, спас наших с Юнги щенков. Ты их будущий Духовный защитник. Что в этом странного? – осторожно укачивает Намсока в руках, отчего тот коротко зевает и вскоре засыпает, успокоенный размеренным покачиванием и запахом папы.       Чимин укладывает малыша в кроватку, и они с Джином тихо выходят из спальни. Омега тормозит знахаря, придержав за локоть:       – Что-то случилось, да? Почему тебя сейчас обеспокоило то, что я назвал сына в честь тебя? Ты все же был против?       Сокджин отрицательно качает головой. Сердце бешено колется от воспоминаний о собственной никчемности и осознании, что он приносит беды. Почему-то, когда он давал разрешение на использование слога своего имени, совсем не думал о том какие у этого могут быть последствия.       Что если из-за этого малыш будет несчастен? Что, если неудачи Джина, будут преследовать и его? Что, если этим он разрушил жизнь щенка, сделав его такой же одинокой и неприкаянной душой, обрек на страдания? Почему Сокджин поступил так эгоистично? Решил, что он часть стаи и достоин доверия? С чего вдруг? Симпатия Намджуна вовсе не означает принятие его во что-то более глубокое и важное, ценное. У Джина нет и никогда не было права вмешиваться в жизнь Тектумку. Он всегда был всего лишь одиноким знахарем полуоборотнем, который уединенно жил в лесу, отстраненный и от людей, и от оборотней. Сокджин был случайностью жестокой судьбы, которая не должна была появляться на свет, но появилась и теперь кроме собственной жизни разрушала и другие. Это угнетало. Так сильно, что делалось тошно.       – Джин, – Чимин тормошит знахаря и тот отмирает.       – Все хорошо. Прости за беспокойство. Я просто, – отводит глаза, ища в голове правдоподобные оправдания, – нервничаю. Расскажешь мне о Первом обряде?       Чимин оживляется, отвлекаясь, и увлеченно щебечет, рассказывая об истории появления обряда и почему и для чего его вообще проводят.       Омеги проходят в соседнюю комнату, где располагается печь и обеденный стол, и под тихие разговоры варят лечебный отвар для Чимина, пока тот прерывает рассказы об обряде и просто говорит о своих буднях и новостях в селении. Джин внимательно слушает, задает уточняющие вопросы и просто улыбается, чувствуя себя максимально непривычно, но приятно, потому что слова, которые днями не касаются его губ, льются нежной рекой и обретают едва уловимое тепло, которое греет душу и, кажется, саму сущность.       Момент спокойствия нарушает плачь, исходящий с порога и тихие шаги. Чимин встречает вошедшего в дом отца и забирает у него беспокойного от недавнего пробуждения Ходжина, благодарит за помощь. Альфа лишь улыбается и целует сына в лоб, говоря, что это пустяки, здоровается с Сокджином, желая солнечных дней, интересуется здоровьем Чимина и уходит. Джин провожает его тяжелым взглядом.       «Я бы тоже хотел иметь такого отца», – он возвращается к перебору трав, которые в следующий раз надо будет заварить Чимину, пока тот уходит в спальню, чтобы покормить щенков. Знахарь настолько сильно погружается в знакомое медитативное занятие, что мягкое касание к плечу не на шутку пугает его.       – Тише, – Юнги делает шаг назад и примирительно поднимает руки. – Это всего лишь я. Калидум дебос, – мягко улыбается хватающуемуся за сердце Сокджину.       – Эт испи тиби, – знахарь медленно поднимается из-за стола. – Я пришел за пару дней до обряда, как мне и сказали.       Альфа кивает:       – Вижу, – он вслушивается в тихий плачь, доносящийся из-за приоткрытой двери спальни, и аккуратно берет Джина за локоть. – Поговорим?       Сокджин немного тушуется, но заторможенно кивает и идет следом за Юнги на улицу. Они обходят дом, пересекают двор и заходят в небольшой сарай, стоящий на краю, в отдалении от дома и дороги. Мин тихо закрывает дверь, отсекая их от остального мира и погружая все вокруг в мягкую полутьму. Пахнет опилками и пылью, Джин тихо чихает, не сдержавшись.       – Паэните за такую скрытность, но дело серьезное, – Юнги находит столярный стол с немногочисленными инструментами и выдвигает из-под него маленькую лавку, предлагая ее Джину. – Тебе лучше сесть.       Растерянный и напуганный такой таинственностью Сокджин принимает предложение, садясь. Альфа опирается о стол и складывает руки под грудью, внимательно смотря на знахаря:       – Совет Клыков вызывал меня к себе. Вожак и старейшина просили меня подтвердить что ты омега. Я попросил их не трогать Чимина. Он еще слаб и не до конца оправился после родов. Тем более он кормит щенков, лишнее беспокойство ему ни к чему.       Сокджин напрягся, впиваясь пальцами в ткань своих штанов на коленях:       – Зачем им это? Это связано с Первым обрядом?       Юнги отрицательно покачал головой:       – Я спросил их. Они сказали, что нет, но отказались говорить детали, – прищурился, вглядываясь в обеспокоенного Джина. – У тебя ведь есть мысли с чем это может быть связано?       Знахарь заторможенно кивнул, с трудом соображая от подступающей к горлу паники: «Намджун рассказал им, рассказал, они не хотят меня видеть здесь больше. Может попросят вообще убраться из леса как можно дальше».       – Я зашел к Джуну после. Он заверил меня, что с тобой все будет хорошо, – Мин задумчиво постучал босой стопой по земле. – Сказал, что это он собрал Совет Клыков и Собрание Цветов, что он должен ответить за случившееся. Больше ничего не сказал.       Скопившееся в груди напряжение ухнуло вниз живота. Сокджина будто окатило ледяной водой. Он явственно вздрогнул и затрясся.       – Джин, Намджун альфа, а ты – омега. Он что-то тебе сделал, да? Почему он должен ответить?       – Нет, – Джин согнулся пополам, прижимаясь бедрами к груди, и схватился за волосы. – Нет. Нет-нет-нет, – зажмурился, вспоминая рассказы отца о Поэни – наказании для оборотней, посягнувших на самое ценное и святое, что есть у стаи, на омегу. В зависимости от тяжести проступка оборотня могли искалечить или вовсе убить. Сокджин не мог поверить, что после его течки и всего случившегося, Джун воспримет все, что между ними было так – как надругательство над его чистотой.       – Джин, – Юнги подошел ближе и сел перед знахарем на колени, осторожно коснулся его рук, вынимая ладони из волос, и крепко сжал кончики пальцев. – Он тебя, – медленно моргнул, пытаясь выдавить из себя это слово, – изнасиловал?       Сокджин взорвался громким криком и дернулся вверх, резко выпрямляясь, отчего альфа не удержал равновесие и упал назад.       – Нет! – Джин всплеснул руками. – Он меня не трогал. Не трогал! – щеки обожгло, а ком в горле перекрыл дыхание. – Не трогал, – Джин яросто растер глаза ладонями. – Зачем он?.. Зачем? – почти бросился к двери, выходя обратно во двор.       Растерянный Юнги поднялся и пошел следом. Ладони немного саднило:       – Ты поговоришь с ним? Если все правда хорошо, то почему он созывает Совет и Собрание?       Сокджин замер на пороге и посмотрел на него через плечо:       – Догадываюсь почему, – входит внутрь и проходит в просторную комнату с печкой, забирая свою худую сумку.       – У вас...       Знахарь не дает договорить, вскидывая руку:       – Ничего не говори. Я поговорю с ним. Это все, что тебе нужно знать, Юнги. Прости за беспокойство, – идет в сторону выхода, но замирает сразу как только переступает порог. – Если что, я могу прийти к вам переночевать? Знаю, что могу мешать, но готов спать даже на полу.       Альфа недовольно бурчит:       – За кого ты нас вообще принимаешь? Конечно, ты можешь прийти, – Мин смотрит на сурово настроенного Джина и невольно улыбается, ободряюще кивая. – Бони фору [Удачи].       Сокджин коротко благодарит его и выходит со двора, идя в сторону окраины деревни в направлении дома Джуна. Доходит он довольно быстро, потому что сам не осознает как торопится, беспокоясь и нервничая.       Джин заглядывает в приоткрытую дверь и зовет знахаря по имени – ответа не следует. Омега несмело заходит внутрь. У порога стоит тазик с чуть мутной водой и небрежно брошенной на край тряпицей. Сокджин споласкивает и вытирает ноги, сбрасывает сумку на широкий стол и осматривает комнаты, ища хозяина, но того нигде нет. Джин впервые видит спальню при свете дня, когда ставни раскрыты настежь, и, несмотря на простоту, помещение кажется ему довольно уютным: широкая постель с резными спинкой и бортами, аккуратные полки, заставленные неуклюжими фигурками из дерева и глиняной посудой с сухоцветами, большой сундук, отделанный металлом и покрытый блестящим лаком. И дощечка с явственными следами когтей, стоящая в темном углу комнаты на своеобразном постаменте, будто святыня дома. Сокджин выходит из спальни, отодвинув полог, и останавливается, осматривая остальное жилище. Пустота ощущается почти одинокой, словно здесь никто не был как минимум несколько дней. Но ведь Юнги сказал, что Намджун попросил собрать Совет Клыков и Собрание Цветов, а значит он в Тектумку.       – Ну, не в лесу же он спит в самом деле, – Джин напряженно хмурится и, вздохнув, решает немного похозяйничать. Он натаскивает воды и набирает съедобных кореньев, находит в одном из горшочков сушеный щавель и замечает вяленое мясо, мотающееся под потолком на нити в углу комнаты. Из нехитрых ингредиентов знахарь варит простую, но сытную похлебку, разведя огонь в печи; нагревает воду и моется в умывальне, воспользовавшись возможностью; подметает пол и смахивает пыль с полок. Ужинает Сокджин тоже в одиночестве. Он принимается бездумно перебирать мяту и чабрец, которые нашел у Джуна, отделяя стебли от листочков, и тихо мычит под нос напев для Дня чеса. Въевшийся мотив не отпускает, пока на задворках сознания мелькают их общие воспоминания, которым омега невольно улыбается.       Джин испуганно дергается, когда слышит как по дереву клацают негромкие шаги.       Волк стоит, так и не переступив порог до конца, и смотрит на Сокджина ошалелыми испуганными глазами, тяжело дыша и едва различимо хрипя.       Джин поднимается из-за стола, оставляя свое бессмысленное занятие:       – Намджун.       Оборотень издает короткий скулеж и выходит за порог, ложась перед ним на землю и прижимая уши к голове, почти визжит.       Сокджин примирительно поднимает раскрытые ладони:       – Прости. Прости за тот раз. Что выгнал. Я знал, что ты можешь это неправильно понять, но, – вздыхает, – не думал что настолько. Перекинься, – делает шаг вперед, а оборотень отползает назад, пятясь и волоча брюхо по земле. – Пожалуйста.       Волк несмело поднимает морду и перекидывается. Джун замирает перед омегой сконфуженный и грязный. Его волосы спутаны, а сам он весь пыльный, запачканный то тут, то там землей. Джин ему улыбается:       – Я подогрею тебе воду, – разворачивается, идя к печи.       Намджун споласкивает ноги и с удивлением подмечает окружающую чистоту, невольно гладит полки с травами, разглядывая наведенный порядок:       – Спасибо.       – Пустое, – Сокджин бросает в воду стебли ромашки, чтобы немного успокоить раздраженную от грязи кожу, и чтобы Джуну было приятнее мыться.       Джин приносит чистую простынь и извиняется за то, что хозяйничал в доме, затаскивает теплую воду в умывальню и оставляет альфу одного, говоря, что пока погреет ему похлебку. Намджун моется долго и тщательно, за эти дни он ни разу не приводил себя в порядок, полностью пустив все на самотек, и только во время похода к вожаку перекинулся в человека, чтобы обсудить детали и необходимость сбора Совета и Собрания по вопросу Поэни. Лицо старого оборотня исказило разочарование напополам с удивлением. На своем веку он участвовал лишь в одном разбирательстве и надеялся, что этого больше никогда не повторится, но, очевидно, Джун стал для него очередным огорчением. Уже один взгляд умудренного жизнью сурового альфы заставил Намджуна склонить голову непозволительно низко, отчего на фоне пускай и крепкого, но щуплого старика, он стал почти крохотным. Что будет завтра на рассвете – Джун и думать не хотел. Потому что это будет несмываемый позор до конца его жизни. Еще один. Всего лишь очередной. Если так подумать, то беды в Тектумку и мир вокруг приносит совсем не Сокджин, как тот сам думает, а он – жалкий, несчастный, одинокий, проклятый оборотень, знахарь, Ким Намджун.       – Ешь, – Джин опускает перед укутанным лишь в простынь и совершенно чистом Джуном тарелку. – Я не знаю где мог выменять хлеб. Прости, – садится напротив, смотря на смешно топорщиеся в разные стороны темные пряди.       – Тебе не за что извиняться, – Намджун берет тарелку и дует, остужая бульон. – Я благодарен тебе за заботу, – поднимает посуду и делает глоток, захватив губами разваренный щавель, задумчиво жует. – Вкусно.       – Я одолжил у тебя мясо. И щавель, – Сокджин неловко улыбается, складывая руки вместе перед собой на столе. – Никакие травы я не перекладывал, ничего не менял, только немного прибрался. Все на своих местах, – кивнул на мяту и чабрец. – Просто не знал чем себя еще занять. Я уберу, – встал из-за стола и начал суетно раскладывать стебли и листья по разным мешочкам. В сумерках и отсветах огня его кожа приобрела иной, словно светящийся оттенок, будто была полупрозрачной.       Джун завороженно наблюдал за движением пальцев, улавливая, как ему показалось, свет проходящий сквозь чужую ладонь – настолько Джин казался ему чистым, светлым, что обретал для него черты не только Луны, но будто самого ценного и прекрасного идола, которому он был готов отдать свои сердце и душу в обмен на жалкую возможность хотя бы просто смотреть.       – Остынет, – омега едва различимо шепнул, отходя с травами к полкам. В его голосе скользило смущение и хорошо скрытое удовлетворение, которое Намджун с легкостью уловил. Он лишь согласно промычал и вернулся к еде, больше не беспокоя Сокджина своим взглядом.       Так, в тишине и покое, они провели оставшееся до темноты время. Позднее Джун отлучился в спальню, чтобы переодеться, закрыть ставни и сменить постель. Он вышел в общую комнату, держа в руках снятое белье, и сгрузил его на лавку.       – Ты можешь идти и ложиться. Я все для тебя подготовил.       Сидящий прямо на полу перед камином Джин посмотрел на знахаря через плечо:       – А ты?       – Я лягу здесь, – Намджун указал на лавку.       Сокджин медленно поднялся, разворачиваясь к альфе, нервно покусал щеку изнутри:       – Хорошо. Но мне нужно немного отвлечь тебя от подготовки ко сну. Надо кое-что, – замолк, подойдя ближе, и коснулся чужого запястья, крепко его сжимая, – надо кое-что прояснить.       Джун растерянно кивнул, кажется, очарованный, и прошел вслед за омегой в темную комнату.       Джин замер у постели, уперевшись в нее коленями, развернулся, вылавливая в темноте чужой блестящий взгляд. Почти дотлевающая лучина едва ли освещала комнату хотя бы чуть-чуть и вот-вот должна была погаснуть, осыпавшись пеплом. Ее жалкие потуги освещения бликовали с внутренней стороны ставень, сквозь тонкую оставленную щель которых проникал едва различимый белоснежный свет Луны.       – Ты ведь хорошо видишь в темноте? – Сокджин коснулся завязок рубахи, распуская их.       Намджун заторможенно кивнул, а потом, сообразив, что его все же могут не видеть, утвердительно промычал.       – Это хорошо, – Джин взялся за край рубахи и медленно потянул ее вверх. – Это хорошо, – снял ее, скидывая прямо на пол. – Тогда смотри внимательно. Не отводи взгляд, – таким же медленным движением стянул с себя штаны и, абсолютно нагой, сел на край постели.       – Что ты... – Джун задохнулся, не в силах подобрать слов. Чужое поведение пугало. А хуже всего то, что ужасала его скорее собственная реакция – восхищение напополам с вожделением. И каплей боли от случившегося совсем недавно. Волк Намджуна протяжно взвыл от воспоминаний и затравленно забился в угол. Знахарь сам не понял, как сделал шаг назад, прижимая дрожащие руки к груди, и сдавленно проскулил.       Сокджин протянул кисть вперед, лунный луч коснулся кончиков его пальцев, делая кожу белоснежной. Он шепнул:       – Сними все.       – Я не могу, – Джун сделал еще несколько шагов назад и уперся спиной в стену, замер загнанным зверем.       – Можешь, – Джин продолжал держать руку на весу, ждал. – Дай мне сделать то, что я хочу. И ты увидишь что это совсем нестрашно. Обещаю, я не сделаю тебе больно. Не в этот раз. Ни за что, – опустил кисть и нарисовал на ладони другой указательным и средним пальцем круг. – Видишь? Доверься мне, последний раз, пожалуйста. Потом можешь оттолкнуть меня, если захочешь.       Намджун медлил, боялся. В полутьме омега видел его страх, неуверенность и боль, которая скользила в каждом его движении и вздохе.       «Я сам виноват в этом. Я все сломал, испортил. Как и всегда, – Сокджин впивается пальцами в простыни, опуская голову. – Мне не стоило. Не нужно было. Я снова поступил неправильно».       – Хорошо.       Джин вздрогнул и посмотрел на альфу исподлобья, боясь пошевелиться:       – Хорошо?       – Да, – Джун распустил завязки рубахи и медленно стянул ее. – Но это последний раз. Когда я открыт перед тобой, – стянул штаны, оставаясь голым, переступил через брошенную одежду, замирая перед Сокджином. – Что дальше?       Джин выпустил из легких спертый воздух, издавая странный задушенный звук:       – Встань на колени, пожалуйста. Прямо передо мной.       Намджун трусит, на мгновение замирая, но исполняет просьбу, медленно подходя ближе и опускаясь перед знахарем на колени. Сокджин тянет руку, устраивая ее на теплой щеке; рассеянно гладит кожу и просит:       – Перекинься.       Джун ненадолго льнет к ладони, прикрыв глаза, отчего его блестящий взгляд исчезает, и медленно обращается в волка, позволяя Джину прочувствовать все его превращение от начала и до конца. Когда пальцы ощущают вместо кожи мягкую шерсть, Сокджин чешет оборотня за ухом и отстраняется, ложась на постель. Он стучит по месту рядом с собой:       – Иди сюда.       Намджун смотрит на омегу затравленно и побито, роняет несогласный рык и ложится на пол, прячась за кромкой постели. Джин опускает тяжелые веки и несколько раз глубоко вдыхает и выдыхает, собираясь с силами. Сердце бешено колотится в груди, едва не выпрыгивая наружу, в ушах от волнения стучит кровь. Знахарь впивается в ткань подушки и с трудом размыкает пересохшие губы:       – Пожалуйста, альфа, – распахивает глаза, смотря перед собой во тьму, ждет.       Шумное дыхание зверя обрывается. Спальня погружается в вязкую тишину, нарушаемую лишь стрекотанием сверчков и звуками ночного леса. Луна скрывается за облаками и тонкий луч света исчезает, прекращая освещать комнату.       Сокджин слышит как цокают когти о деревянный пол. Во тьме мелькают яркие пронзительные глаза. Край набитого матраса проминается под весом передних лап волка.       Облака проплывают мимо Луны и ее свет возвращается в спальню.       Джин сглатывает вязкую слюну и двигается дальше к краю, гладит свободное рядом с собой место:       – Иди ко мне, альфа.       Джун не двигается: сверлит взглядом и принюхивается, пытаясь уловить оттенок чужих эмоций, немного скалится, едва различимо рыча. У Сокджина от этого от холки к пояснице бегут ледяные мурашки. Он ведет плечом:       – Альфа, – зовет снова, прося, давя на больное, требует не только зверя Намджуна, но и саму его сущность, просит быть рядом. Так близко, чтобы слышать сильное сердцебиение волка и ощущать его всей своей сутью       Джун отталкивается от пола задними лапами, взбирается на постель и, потоптавшись, ложится, умешая свою тушу вдоль Джина. Омега удовлетворенно мычит и резко прижимается к пушистому боку всем телом, касается ладонью холодной лапы.       Сокджин смещает ногу, просовывая ее под хвост, и утыкается носом прямо в челюсть. Волк приподнимает голову и Джин вцепляется в него, боясь, что тот уйдет, жмурится от иррационального страха, но вместо ожидаемого им холодного одиночества, чувствует как шершавый язык касается его лба и волос, вылизывая. Сокджин расслабляется, отпуская себя, и через некоторое время ловит себя на том, что тихо поуркивает каждый раз, когда его прядей касается влажный язык в неумелой звериной ласке. Когда-то давно отец тоже вылизывал его волосы будучи в обличии волка, когда Джину было, кажется, пять зим отроду. И, казалось бы, это должно было быть неприятно, даже противно, но ему наоборот нравилось, потому что даже когда Тумар был волком – он все еще был его отцом. Тем, кто не переставал любить Сокджина даже будучи зверем.       За смутными воспоминаниями и нежностью Намджуна, Джин сам не заметил как уснул, уверенный, что они все решили и что оборотень осознал ненужность Поэни.