Спасая Готэм

Сквозь сон ощущаю холод, как при сильном порыве ветра. Всё ещё до конца не просыпаясь, переворачиваюсь на спину, однако получаю какие-то странные ощущения, словно я провела в одном положении много часов, из-за чего всё затекло. Не чувствую тела, но отчётливо ощущаю холодную твёрдую поверхность. Дрёма вытесняется потоком мыслей, и я открываю глаза, сильно щурясь от яркого неба. Приподнимаюсь на локтях и жду, пока привыкну к дневному свету. Осматриваюсь, пытаясь понять, где нахожусь. О, чёрт… как меня занесло на крышу? Тяжело вздыхаю и убираю локти, снова прикасаясь спиной к холодному бетону. Кожа покрывается мурашками, однако я так и остаюсь лежать ещё несколько минут. Мысли наперебой предугадывают возможные вчерашние события, а я лишь тихо посмеиваюсь. Частичная потеря памяти одновременно пугает и веселит. Уже не сдерживаясь, смеюсь во весь голос, а когда успокаиваюсь, то наконец принимаю положение сидя. На мне надето недлинное обтягивающее чёрное платье с рукавами, на ногах — колготки в крупную сетку и ботинки. На голове, как я подозреваю, полный бардак. Залезаю пальцами под ткань платья в области плеча и убеждаюсь, что на мне нет лифчика, хотя его я точно надевала — эту деталь помню отчетливо. Интересно. Могу предположить, что после секса с кем-то я попросту забыла надеть лифчик. Эх, а он был такой красивый… Нижняя губа немного побаливает, и я прикусываю её, чтобы убедиться, что мне не кажется. Судя по ощущениям, вчера кто-то — возможно даже я сама — мне её прокусил. Хочу приложить пальцы к источнику еле ощутимой боли, как вижу под ногтями на правой руке засохшую кровь и… кусочки кожи? Истерически усмехаюсь, выковыривая чью-то кожу, а затем рассматриваю себя, насколько это возможно. Та кровь, что под ногтями — не моя, потому что никаких ран (кроме той, что на нижней губе) на мне нет. Надеюсь, я хотя бы никого не убила. Мысли кубарем перекатываются, сменяя одна другую. Надо бы повторить такое… Это было весело! Интересно, сколько районов я обошла? О, а тот мужчина был очень даже ничего… Она такая злая! И почему я ушла? Продолжение не заставляет себя ждать… Нужно непременно позвонить ему! И что же это за тайна? Сходить бы ещё раз… Вскрикиваю, надеясь, что это хотя бы на секунду «перепугает» все мои мысли, но к ним прибавляются ещё более бредовые. Если пару дней назад они были хоть как-то логически связаны между собой, то сейчас это просто набор слов, а иногда даже их обрывки! Чертовски сложно попытаться о чём-то подумать, когда голова гудит от этих идиотских, непонятных мыслей! С силой ударяю кулаком по бетону, едва ли ощущая боль. Ещё одно подтверждение маниакального пика — любая боль притупляется. Окончательно встаю и осматриваюсь по сторонам, судорожно цепляясь взглядом за незначительные мелочи. С собой, по всей видимости, ничего нет — ни сумочки, ни телефона, ни даже каких-то купюр, припрятанных в одежде. Либо меня обокрали, либо я сама это всё где-то потеряла, либо изначально ничего не брала с собой. Однако у меня по-прежнему есть небольшой складной нож в левом ботинке. Желудок противно стягивает, и мне кажется, что я умру, если не поем в ближайшие полчаса. Подхожу к двери, служащей спуском на этажи, и с силой притягиваю к себе, но она не поддается. Стучу по ней кулаками, громко крича, но никто не приходит. Раздражённо вздыхаю и подхожу к краю крыши, оценивая ситуацию: пожарной лестницы поблизости не видно, значит, она находится с другой стороны. Вприпрыжку преодолеваю небольшое расстояние и вижу спасительную конструкцию, что заставляет меня широко улыбнуться. Оказавшись на земле, оттряхиваю ладони друг об друга, оглядываясь и прикидывая, где я и как мне добраться до особняка Пингвина. Смотрю на серое небо и раздражённо фыркаю: погода в Готэме, несомненно, огорчает. Прохожу какую-то улицу и вижу фургончик с хот-догами. Сглатываю слюну, мысленно вырисовывая образ еды, и осторожно оцениваю ситуацию. Видимо, увидев, что в данную минуту клиенты отсутствуют, хозяин выходит из фургона, чтобы выкинуть мусор. Вообще не думая о возможных рисках, быстро, но бесшумно забегаю внутрь и хватаю первое, что попадается под руку — мягкая булочка, подготовленная для хот-дога. Победно смеюсь, однако тут же замолкаю, слыша приближающиеся шаги. Чудом выскакиваю из фургончика ровно за две секунды до того момента, как появляется хозяин, который, похоже, меня не заметил. Облегчённо выдыхаю и осторожно отдаляюсь на безопасное расстояние. Я, конечно, ненавижу преступления, но в некоторые моменты не могу себя контролировать, особенно, когда в желудке совершенно пусто. Съедаю украденную булочку за минуту, если не меньше, но всё ещё остаюсь голодной. Энергично иду по улицам Готэма, вызывая недоуменные и подозрительные взгляды прохожих, в ответ на которые я просто смеюсь. Иногда мысли вырываются наружу, вынуждая меня разговаривать с самой собой вслух. А всё же… что было? Помню лишь какие-то обрывки. Я с кем-то страстно целовалась в туалете очередного клуба, вроде флиртовала с барменами, из-за чего меня неоднократно выгоняли. Ещё помню, что успела побывать у кого-то в квартире, и там было много незнакомых людей, они веселились, а я… тоже веселилась. И в какой из этих моментов я потеряла лифчик? Точно, я же была ещё и в Нэрроуз! Вот там точно могло произойти абсолютно всё, даже то, из-за чего под моими ногтями чья-то кровь. А ещё помню дневной свет — значит, я не один вечер где-то ходила, а возможно целые сутки? Или даже больше? Какое сегодня вообще число? А какое было до этого? Через какое-то время, кажущееся мне вечностью, я добираюсь до особняка. Вхожу и вижу два знакомых лица и еще чьё-то незнакомое. Освальд, оперевшись на трость, стоит почти что у самого выхода из гостиной, кажется, он что-то говорил до того, как я зашла. Виктор — тот, который мистер Фриз — безэмоционально смотрит на него, стоя неподалеку. А рядом с ним — не знакомая мне девушка в каком-то странном костюме, покрывающим всё её тело и даже голову, оставляя незакрытым только лицо. На её голове я также замечаю очки, они такого же цвета, как и её глаза — оранжево-красные. Правая сторона лица украшена огромным шрамом, какой останется после пожара. В руках у неё, как и у Виктора, оружие. И если у мистера Фриза какая-то ледяная пушка, то у этой девушки — огнемёт. Или что-то вроде этого. — Всем доброе утро, — лучезарно улыбаюсь я, окидывая всех взглядом. — Или день. — Где ты была? — тут же спрашивает Освальд, и я понимаю, что он чуточку раздражён. — Много где… — Боже, Тереза… Конкретно в последние три дня! — нетерпеливо поясняет он. — Три? — вопросительно выкрикиваю я, приходя в шок. Получается, я трое суток ходила непонятно где, и только сейчас вернулась в особняк. — Я точно не помню. Могу предположить, что я весело провела время и даже… — я поднимаю правую руку, красноречиво смотря на окровавленные ногти, — кого-то ранила? Не думаю, что убила… — легкомысленно усмехаюсь я. — Судя по внешнему виду, ты провела эти дни на помойке, — подаёт голос девушка, и я одариваю ее раздражённым взглядом. — Ты кто вообще такая? Она уже хочет ответить, как её перебивает Освальд, любезно улыбаясь, видимо, почувствовав назревающий конфликт. — Это Бриджит, — говорит он и, видя мой непонимающий взгляд, поясняет. — В газетах известна как Светлячок. Я громко смеюсь, вызывая у всех троих удивление, отчего мне становится ещё смешнее. Наконец, более-менее успокоившись, я с издёвкой спрашиваю, смотря на Бриджит: — Светлячок? Серьёзно? — Я могу показать тебе, насколько я серьёзна, — она угрожающе чуть приподнимает оружие, видимо надеясь, что я испугаюсь, однако я лишь подхожу к ней ближе, не стирая улыбки с лица. — Смотри сама не обожгись, — на секунду перестав улыбаться и театрально надув губы, отвечаю я. — Я хотя бы весело провожу время. — Я могу тебя сжечь, и тогда мы вместе повеселимся, — злорадно улыбаясь, парирует она. — О, да? — спрашиваю, изображая на лице притворный испуг. — И как же это работает? — я поднимаю дуло оружия кончиком пальца, рассматривая его. — Может, тебе помочь? — широко улыбаясь, спрашиваю я, а Бриджит уже не выглядит так уверено. — Никто никого не будет жечь! — встревает Освальд, отводя меня от Светлячка. — По крайней мере, не в моём доме. Можешь идти, Бриджит, — он любезно указывает ей рукой на выход, и она уходит. Я вопросительно смотрю на Пингвина. — Что? — Что это за собрание… — смотрю на Фриза, придумывая, какое слово подобрать, чтобы не обидеть его, — интересных личностей? — Я тебе не говорил, но они тут частично проживают. — Проживают? Ты же в тот раз ответил, что я первая! — наигранно обижаясь, восклицаю я. — А по итогу у тебя целый приют для потерянных и неимущих! — Во-первых, ты первая, кто проживает здесь на постоянной основе, — к нему снова возвращается некоторая нервозность. — А во-вторых, мой дом — не приют! И в-третьих, — он приближается ко мне, — я тебе давал один выходной, а не три. — Нет человека, который не грешил бы, — с умным видом замечаю я. — Ну кто знал, что я немного не рассчитаю время! — восклицаю, разводя руками. — Когда у меня следующая смена? — Обсудим это позже. Он разворачивается и тоже покидает гостиную, но не дом, и мы с Виктором остаёмся наедине. Всё это время он стоял в стороне с абсолютно спокойным выражением лица. Я поворачиваюсь к нему, широко улыбаясь, и говорю: — Похоже, что мы остались здесь одни. Надеюсь, ты рад такой компании! Потому что я — очень! Так приятно находиться рядом с нераздражающим человеком, не так ли? — Это лучше, чем находиться рядом со Светлячком, — задумчиво протягивает он. — Она тебе тоже не нравится? — Не то что бы… Обычно наши короткие разговоры заканчиваются враждебно, — он приподнимает ледяную пушку, намекая. — Но дальше угроз пока не заходило. — Уверена, ей просто нравится жечь людей, — усмехаясь, отмахиваюсь я. — Ты вообще не можешь ходить без этого… костюма? Не пойми меня неправильно, мне всё равно, что люди надевают на себя… я и сама, как видишь, не одеваюсь по последней моде. Хотя, знаешь, иногда хочется изменить свой гардероб до неузнаваемости! Раньше не было возможности из-за нехватки денег, но теперь-то я работаю у Пингвина. Там такая интересная ситуация получилась, когда я только к нему пришла! Вообще, подобные моменты случаются временами, и о некоторых я даже не помню. Хотя я ещё молодая, а уже… — я резко замолкаю, зажимая рот рукой. Почему-то только сейчас до меня доходит, что я говорю совершенно о другом, перескакивая с мысли на мысль. — О чём я изначально говорила? — осторожно интересуюсь я. — О моём костюме, — спокойно отвечает он, и его лицо озаряет лёгкая улыбка. Я участливо киваю, словно совершенно не сбивалась с темы. — Без него я могу находиться в обычной среде час, может, два. — А спишь ты как? — Мистер Кобблпот предоставил мне комнату, где я с помощью нескольких устройств установил низкую температуру, — я в изумлении приподнимаю брови, задумчиво кивая. Получается, он ещё и умный. Красивый и умный. Убийственное сочетание. — Там я не надеваю костюм. — Покажешь? — Не сегодня, — вроде как соглашается Виктор. — Мне нужно идти. Приятно было встретить тебя, Тереза. Перед тем, как уйти из дома, он мягко улыбается мне, и я отвечаю тем же. Вот это я понимаю — нормальный разговор! Не то что этот Светлячок… ещё и прозвище такое идиотское! Чёрт, я же очень хочу есть, как так получилось, что я всё ещё не на кухне? Клянусь, когда-нибудь я случайно доведу сама себя до смерти. На кухне открываю холодильник, и тут же мне на глаза попадается бутылка молока, которую я тут же беру в руки и начинаю жадно выпивать содержимое. Это самое лучшее, что я пила в последнее время! Закончив с молочным порывом, краем глаза замечаю Освальда, стоящего в проходе. Его брови чуть приподняты, а выражение лица так и говорит: «И кого я только пригласил в свой дом?» — Что? — спрашиваю я, закручивая крышку. — Я просто хочу есть! — Приятного аппетита! — натягивая дружелюбную улыбку, говорит он. — Надеюсь, что, когда я приду домой, ты будешь здесь, а не пропадёшь куда-то на трое суток. Он уходит, а я продолжаю стоять на месте, держа в руках уже пустую бутылку. Легкомысленно пожимаю плечами и отставляю её в сторону, снова открывая холодильник и в задумчивости шевеля пальцами, выбирая продукты. Так много еды, что даже глаза разбегаются! Помнится, когда я жила в квартире, размером с целую комнату в этом особняке, из продуктов у меня было только самое необходимое, да и то не всегда. Тогда вообще всё было плохо: каждые два-четыре месяца я съезжала на всё более худшие квартиры. Если бы я не оказалась у Пингвина, то сейчас бы снимала комнату в Нэрроуз, а это будет похуже моего обгоревшего дома. Даже думать об этом не хочу! Вкусно позавтракав, понимаю, что мне нужно принять ванну и переодеться, потому что ходить в таком наряде я уж точно не собираюсь — пожалуй, отложу до следующего маниакального всплеска. Переодеваясь в своей комнате перед зеркалом в полный рост, думаю о пропавшем лифчике. Он был лучшим в моей жизни, и я ухитрилась его где-то потерять! Я и так предпочитаю топы вместо лифчиков, а тут… так досадно! Лучше бы с меня сняли платье. После непродолжительного отдыха в ванной я иду на прогулку, совмещённую с занятием спортом. Всеми силами удерживаю себя от очередного путешествия по всяким клубам и прочим сомнительным местам, однако ноги сами ведут меня в город, а не в сторону леса, как я и планировала. Неудивительно, что в такой период я себя совершенно не контролирую. Главное, вернуться к вечеру. К вечеру действительно возвращаюсь в особняк, где нет ни единой души — и даже не знаю, хорошо ли это. Поев, беру с кухни бутылку молока и винный бокал, намереваясь расслабиться в ванной. В ванной комнате меня больше всего привлекают витражные окна: в центре каждого изображён венок из зелёных листочков, от которых тянутся прямые вертикальные линии, утопая в полосе из таких же листьев, которая огибает каждый край окна. Кафель похож на шахматную доску, только вместо белого цвета — кремовый. У дальней от входа стены, по центру, стоит большая ванная светлого оливково-коричневого цвета с позолоченными ножками. Перед ней на полу расположен мягкий ковер в тон светлого кафеля. Справа от входа находятся ванные тумбы с раковинами и большое длинное зеркало, а слева — дверь в туалет. Пока набирается ванна, скидываю с себя одежду и аккуратно закручиваю волосы, закрепляя их так, чтобы они не намокли. Наливаю из бутылки молоко в бокал, удовлетворённо осматривая его — раз уж алкоголь мне пить нежелательно, то хотя бы сделаю имитацию. Спустя пару минут выключаю кран и делаю пену, а потом с удовольствием окунаюсь в горячую воду, расслабляясь и прикрывая глаза. Тело полностью приходит в спокойное состояние, даже до этого не прекращающийся нервный тик в левом глазу покидает меня, оставляя отдыхать. Конечно, количество мыслей в голове от этого не уменьшается, но хотя бы физически я расслабляюсь. Делаю глоток всё ещё холодного молока, блаженно улыбаясь: оно чертовски восхитительно контрастирует с горячей водой! Ставлю бокал на пол рядом с ванной и тянусь к мочалке. Потираю массажными движениями кожу, одновременно сливаясь с потоком мыслей. Хотя сейчас и неспокойно в моей голове, я с гордостью могу сказать, что ощущаю умиротворение. Спустя несколько минут откладываю мочалку в сторону и снова беру в руки бокал молока. Через какое-то время мою блаженную идиллию прерывает стук в дверь и последующий за ней вопрос: — Тереза, ты там? Могу войти? Я растягиваю губы в улыбке, предвкушая, как можно будет повеселиться, и положительно отвечаю, с нетерпением ожидая реакцию Освальда. Он заходит в ванную комнату и тут же отворачивается, раздражённо произнося: — Я спрашивал, могу ли войти, специально, чтобы не застать тебя… в таком виде! — Какая разница? Я же разрешила войти, — легкомысленно хмыкаю я. — Да ладно тебе, если уж на то пошло, то пена прикрывает всё, что можно, — тихо хихикаю я. — К тому же, насколько я помню, тебя не привлекают девушки… — Но это не значит, что мне нравится их стеснять! — всё же разворачиваясь, парирует Освальд. Только сейчас замечаю, что он без пиджака: вместо него — жилет чёрного цвета (как и брюки), а под ним — белая рубашка. — А кто стесняется? Разве что ты, — я скрываю свою ухмылку за бокалом молока. — Кстати, о девушках, — отставляю бокал в сторону. — Они тебя вообще не привлекают? — невинно хлопая ресницами, спрашиваю я, на что получаю раздражённый взгляд Освальда. — Совсем? — как бы невзначай провожу пальцами по ключице. — Нет, — сдержано отвечает он, не поддаваясь моим провокациям. — Если передумаешь… — намекая, начинаю я, но меня тут же перебивают. — Тереза! — Ладно, молчу! — с притворной обидой восклицаю я, почти через секунду меняя выражение лица на спокойное. — Потрёшь спинку? Пыталась — не дотягиваюсь, — он смотрит на меня взглядом, каким смотрят на избалованных детей, требующих очередную игрушку в магазине. — Ну хотя бы чуть-чуть, — состроив жалобный взгляд, подтягиваю к себе колени, прикрывая грудь и принимая положение сидя. — Ты ведь не отстанешь? — начиная закатывать рукава рубашки, спрашивает он. Я, тихо хихикнув, отрицательно мотаю головой. Освальд подтягивает стоящий неподалеку табурет к ванне и садится, беря в руки мочалку. Левой рукой он начинает нежно массировать спину, и я, кажется, чувствую каждый дюйм ткани мочалки, а правую кладёт на мое плечо. От приятных ощущений я расплываюсь в мечтательной улыбке. — Ты такой нежный, — проговариваю я. — Сколько тебе лет? Тридцать? Тридцать пять? — Тридцать три. — Прекрасный возраст! И почему ты только один? Нет, ну правда: роскошный дом, деньги есть, прикосновения… — не договариваю, потому что Освальд с силой сжимает моё плечо. — Вообще-то больно! — сдавленно говорю я. — Я тебя утоплю сейчас же, если ты не прекратишь, — вкрадчиво произносит он. — Постараюсь, но ничего не обещаю! — он расслабляет руку, и я облегчённо выдыхаю. — Теперь синяк будет! — Будет напоминанием о том, как не стоит себя вести, — злорадно усмехаясь, отвечает он. — Могу ли я теперь наконец поговорить с тобой? — я положительно отвечаю. — Сначала по поводу твоих провалов в памяти, — спокойным тоном начинает он, продолжая тереть мне спинку. — Сегодня в Айсберг Лаунж заявился мужчина с тремя царапинами на шее, искал — угадай, кого? — Меня? — недовольно закатывая глаза, спрашиваю я. — Именно! — Освальд откладывает мочалку и подходит к раковинам, чтобы смыть пену. Я снова принимаю положение лежа. — Судя по тону и пистолету в руках, он хотел тебя убить, — он снова садится на табурет, начиная просверливать взглядом во мне дыру. — А поскольку он наш частый посетитель, то знает, что ты работаешь у меня. Так вот назови мне хотя бы одну причину, по которой я не должен отдавать ему тебя? — в его глазах проскальзывает лёгкое раздражение. — Я могу быть полезна… — Почему-то до этого момента от тебя больше проблем, чем пользы! — Это потому что ещё не было ситуации, где я могла бы быть полезной! — я закатываю глаза. — Он случайно не сказал, что именно произошло? И где? И как? — К сожалению, он пришёл не рассказывать истории, а убивать одну надоедливую особу, — язвительно отвечает Освальд, а я молчу, не зная, что можно сказать. — Завтра в шесть вечера выходишь на работу. Если он снова придёт, то это твои проблемы, разбирайся сама. Уладишь конфликт — молодец, нет — значит, было приятно познакомиться, — издевательски улыбается он. — Если опять пропустишь смену, то будешь иметь дело уже со мной. А это всегда заканчивается плохо. Удачи! — он победно улыбается и выходит из ванной комнаты, оставляя меня в одиночестве. Кажется, смерть неминуема.

***

Следующий вечер быстро наступает, а вместе с ним и моя смена в Айсберг Лаунж. Уже почти закрытие, а я так и не заметила какого-то мужчину с тремя царапинами на шее. Либо он очень хорошо маскируется, либо решил простить меня. В любом случае, стоя за барной стойкой, я автоматически становлюсь легкодоступной целью, что меня совсем не радует. Я была бы в разы спокойнее, если бы знала, что в безопасности — однако Освальд почти прямо сказал, что если меня попытаются убить, то спасаться я буду самостоятельно. Не радует меня такое положение дел, но что поделать… придётся выкручиваться. Когда Айсберг Лаунж закрывается, и все посетители уходят, я облегчённо выдыхаю: всё обошлось, никто не пытался меня убить. Победно усмехнувшись, направляюсь в уборную для персонала. Сделав всё необходимое, выхожу, тихо закрывая дверь, и уже оказываюсь в зале, как на меня тут же направляет пистолет какой-то мужчина, стоящий прямо у барной стойки. Приподняв в изумлении брови, осматриваюсь и никого не вижу, понимая, что пришли явно по мою душу. — Приветствую… — всё-таки приподнимаю руки в мирном жесте, пытаясь рассмотреть шею мужчины. К своему несчастью, замечаю там что-то похожее на царапины. Он открывает рот, чтобы что-то сказать, как в зале появляется Освальд, не спеша подходя к барной стойке и постукивая тростью о пол. Он спокойно оценивает ситуацию, а затем произносит: — Можете продолжать, я не помешаю. Конечно, это нельзя считать за предательство, но всё-таки обидно, что он реагирует вот так равнодушно. С другой стороны, моя работа на Пингвина ни к чему хорошему привести не могла, и в глубине души я знала, что это — последняя остановка в моей жизни. Но ведь нужно надеяться на лучшее, готовясь к худшему, правда? — Я не совсем понимаю, что здесь происходит, — протягиваю я и при этом даже не вру: из нас двоих я осведомлена намного меньше. — Не прикидывайся! — зло выкрикивает мужчина, не опуская оружия. — Ты думаешь, я спущу тебе с рук это? — он оттягивает ворот одежды, указывая на царапины на шее. Ох, они такие красные… — Я застрелю тебя прямо здесь! — Прежде чем ты это сделаешь, давай проясним ситуацию, — поспешно произношу я. — Что именно, где и при каких обстоятельствах произошло? — он разъярённо смотрит на меня, и я поспешно добавляю: — Я правда не помню! — Во вторник вечером ты и твой бойфренд пытались меня ограбить! — я изумлённо распахиваю глаза, ожидав чего угодно, но не этого. Пингвин, стоя позади мужчины, вопросительно смотрит на меня, однако я не понимаю, к чему этот взгляд. Ах да, лицензии… — Его я застрелил, а ты сбежала, оставив на мне раны! — Ой, да какие это раны! — отмахиваюсь я, но быстро поправляю: — В смысле, я же не ножом… — какая-то часть меня уже жалеет, что я начала оправдываться. — И бойфренда у меня нет никакого. Да и заниматься грабежами я не люблю. Что-то в твоей истории явно не сходится! — гениальное умение перевернуть всё с ног на голову явно не спасает ситуацию, потому что мой собеседник начинает злиться ещё сильнее. — Ты не в том положении, чтобы обвинять! И раз уж мы заговорили о… Дальше я его не слушаю, потому что всё моё внимание концентрируется на Освальде, который до этого момента с интересом наблюдал за происходящим. Сейчас же он раздражённо закатывает глаза и приближается к мужчине, а затем берётся другой рукой за ручку трости и неожиданно вытаскивает из неё нож, резко вонзая его в шею моего несостоявшегося палача. Я с неподдельным изумлением наблюдаю, как мужчина спешно хватается за горло, пытаясь остановить текущую ручьём кровь, и падает на колени, а затем, ослабевая, окончательно обмякает на полу, позволяя крови растекаться по черному кафелю. Освальд как ни в чём не бывало вытирает нож об одежду уже мёртвого мужчины и засовывает его обратно в трость. Я, всё ещё не сдвинувшись с места, завороженно смотрю на труп и алую кровь, которая при несколько приглушённом освещении кажется багряной. — Кинжал в трости, — разделяя слова, восхищённо проговариваю я. — Это гениально! — восклицаю, наконец оторвав взгляд от мрачноватой картины. — И спасибо. — Я убил его только потому, что он этого добивался, — смотрю на него вопросительным взглядом, и он снова закатывает глаза. — У него не было лицензии. Так что тебе повезло, — в его поведении я замечаю тень притворства, из-за чего хитро улыбаюсь, осознавая, что он в любом случае не допустил бы моей смерти. По крайней мере, не здесь, не сейчас и не от «чужой» руки. — Чистое везение, — наигранно соглашаясь с ним, киваю я. — Мне опять убираться? — Охрана поможет с трупом, — он довольно ухмыляется и скрывается в своем кабинете, а я вновь опускаю взгляд на убитого мужчину. Что ж, похоже, я пережила очередной маниакальный пик! И это ли не удача?