Спасая Готэм

Распахиваю глаза, резко садясь в кровати и в ужасе хватаясь за грудь. Сердце бешено колотится, заглушая окружающий мир, а всё тело пробивает мелкая дрожь. Приснится же кошмар! Нужно будет помолиться, чтобы успокоиться… А ведь правда: Бог попускает лукавому искушать нас во сне. Весь кошмар — сплошное искушение! Снова принимаю положение лежа, бездумно блуждая взглядом по спальне. Небольшая комната погружена в полумрак из-за бушующего на улице ливня, и от этого хочется поспать. Перевожу взгляд на письменный стол, заваленный всякими тетрадями и всевозможными листочками, и мученически стону, натягивая на себя одеяло, словно пытаясь спрятаться. Учиться в такой день нет никакого желания, а если вспомнить, что сегодня ещё и выходной, так настроение сразу пропадает. Устало вздыхаю, приподнимаясь на одном локте, и беру с тумбочки телефон, чтобы посмотреть время. Шесть часов двенадцать минут. И надо же мне было проснуться в такую рань! Ладно, Тереза, не ной, у некоторых жизнь ещё хуже. Нехотя встаю с кровати и аккуратно заправляю её. Потом переодеваюсь в простенькие домашние штаны и футболку и надеваю носки, после чего подхожу к зеркалу, расчёсываю волосы и заплетаю косу. Всё это время кошмар не выходит из головы, крутясь назойливыми мыслями. Мне снилось, что я работаю на Пингвина — уму непостижимо! Он же местная мафия, как меня вообще угораздило у него очутиться? Ещё и эти убийства, пожары… Ну и фантастические сны мне снятся! Однако больше всего меня ужасает то, что во сне я лишилась семьи, причём, по собственной вине. Это было очень реалистично! Может, подсознание просто решило показать мои страхи? Я всегда боялась унаследовать биполярное расстройство от мамы, и этому есть веская причина — она ведь унаследовала эту болезнь от своего отца, значит, и со мной может такое случиться. И в кошмаре как раз это и произошло! Но что я плохого сделала, что меня наказывают такими снами? Совсем не понимаю. Мрачно скольжу взглядом по своему отражению в зеркале и выдыхаю в попытке успокоиться: сейчас со мной и моей семьёй всё хорошо, так что нужно просто помолиться и выбросить этот кошмар из головы. Улыбаюсь самой себе и тихо выхожу из комнаты, стараясь никого не разбудить. Крадусь по тёмному коридору в ванную комнату и там умываюсь и чищу зубы. На обратном пути останавливаюсь, прислушиваясь к звукам в доме: кажется, и Себастьян, и родители спят. Кидаю задумчивый взгляд на деревянную лестницу, прикидывая, чем занять себя до завтрака. Наверное, лучше не шуметь и тихо посидеть в своей комнате. Возвращаюсь в спальню и открываю окно, впуская прохладный воздух в комнату. Дождь и не думает прекращаться, обещая унылый день. Грустно вздыхаю и подхожу к столу, разбирая весь хлам в попытке всё аккуратно организовать. Получается с трудом, потому что нужных в ближайшее время тетрадей и листов слишком много. Ладно, будем решать проблемы по мере их поступления. Вчера мне дали несколько заданий по математике и столько же по естественным наукам. Ещё не стоит забывать про эссе, на написание которого у меня остаётся меньше недели. В целом, бывает и больше, так что я не жалуюсь. В моём случае вообще жаловаться нельзя, потому что сама решила последние два года школы пройти экстерном. Сажусь за стол и включаю лампу, открывая первую попавшуюся тетрадь. Что тут у нас? Несколько уравнений. Самое то, чтобы размять мозги! Вот только… они почему-то уже решённые. Но как? Я бы чисто физически не успела их сделать: вчера ходила в школу за новыми заданиями, после этого у меня был драмкружок, и я пробыла там до шести вечера, после чего быстро забежала домой поужинать, а затем ушла на день рождение к знакомой. Домой явилась почти в десять и сразу завалилась спать. И когда бы я успела выполнить задание? Ладно, может, страдаю лунатизмом… Открываю следующее задание и вижу, что и оно сделано. Удивлённо смотрю на цифры, аккуратно выведенные чёрными чернилами. Смотрю следующее задание, но и оно оказывается выполненным. Ну точно лукавый приходил, других объяснений у меня нет… На всякий случай перекрещиваюсь и закрываю все тетради. Чтобы не нервничать, начинаю приводить в порядок рабочее место, сортируя все листы, тетради и прочие принадлежности по цветам и размерам. Прямо как бокалы в Айсберг Лаунж… так, стоп! То был кошмар, а это — реальность! Мотаю головой, пытаясь избавиться от этого жуткого сна. Тетрадка к тетрадке, листик к листику, карандаши — подточить, ручки — убрать… по ходу уборки я действительно успокаиваюсь, думая только о ней. После этого беру учебник тригонометрии и принимаюсь за чтение. Делаю это скорее для того, чтобы отвлечься, а не из-за того, что я не знаю какую-то тему. С учебником спокойнее. Наверняка это всё из-за дня рождения. Не ходила бы — всё было бы спокойно. Или же я что-то сделала плохое, что теперь Бог наказывает меня провалами в памяти… Читаю я до тех пор, пока мама не зовёт всех на завтрак. Аккуратно закрываю книгу и выхожу из комнаты. Уже на лестнице чувствую запах гречневых блинчиков, и от этого начинает урчать живот. — Я обожаю эти блинчики, мама! — восклицаю, спускаясь на кухню. — Ты говоришь это каждый раз, когда я их готовлю, ma chérie, — улыбается она в ответ, раскладывая блинчики по тарелкам. — Моя мама готовила их ещё вкуснее, — её добрый взгляд тёмно-карих глаз вызывает лишь улыбку. — Уверена, весь Париж собирался у вас на завтрак, — шучу я, и мама тоже не сдерживает смеха. — Ты мне льстишь, — она притворно-строго хмурит тонкие тёмные брови. — Нет, и Бог мне свидетель, — уже серьёзно отвечаю я. В этот момент папа заходит на кухню, и мы все здороваемся. — Где Себастьян? — спрашиваю у него я. — Он опять поздно лёг, и сейчас наспех собирается, — говорит папа. — Когда я спускался, он, кажется, бежал в ванную комнату, — не сдерживая добродушной усмешки, добавляет он. — Луиза, опять блинчики? — Терезе нравится! — возражает мама, заканчивая раскладывать столовые приборы. — Не будь таким занудой, Роберт, это всего лишь блинчики. На ужин приготовлю кое-что интересное. — А я помогу, — заверяю я, садясь на своё место, но ещё не начиная есть. На кухне показывается брат с торчащими в разные стороны тёмными волосами, которые никогда не лежат, как надо. — Ну наконец! Мы думали, с голоду умрём, пока тебя дождёмся. Опять всю ночь комиксы читал? — как бы между прочим интересуюсь я. — Что значит «опять»? — спрашивает папа, садясь за стол. Мама в удивлении приподнимает брови, отодвигая стул. — Traitre! — обиженно шипит мне Себастьян, и я возмущённо смотрю на него. — Пап, Тереза просто не умеет шутить. Я с важным видом киваю, соглашаясь с братом и еле сдерживая смех. Когда он хмурится, его лицо принимает особенно милый вид. Мама всё-таки тихо смеется, прикрывая хрупкой ладошкой рот, а папа лишь улыбается, кивая в ответ. Себастьян оглядывает всех нас с победной улыбкой и с важным видом садится за стол. После молитвы мы начинаем завтракать, параллельно обсуждая планы друг друга. Мама собирается сходить в церковь, убраться в доме и приготовить вкусную еду, отец сегодня завален работой, поэтому вынужден к обеду быть в Уэйн Интерпрайзерс, а брат пойдёт на ночёвку к другу. Последнее для меня является той ещё новостью, поэтому я удивлённо на него смотрю, а он пожимает плечами, так и отвечая: «не обязан тебе докладывать о каждом моем шаге». — Когда мне было пять, меня никто не отпускал с ночёвками! — в притворном возмущении восклицаю я. — У тебя просто друзей не было, — язвит Себастьян, не сдерживая усмешки. — А тебя ещё на свете не было в то время, mon petit frère, — парирую я. — Лучше не отвечай, иначе расскажу родителям про комиксы, — шепчу я, чтобы мама с папой не услышали. Себастьян обиженно на меня смотрит, а затем переключается на еду, полностью теряя ко мне какой-либо интерес. Я победно улыбаюсь, тоже возвращаясь к завтраку. В такой спокойной обстановке есть что-то неуловимо странное, но никак не могу понять, в чём дело. Это сравнимо с чувством недосказанности: вроде ты всё понимаешь, но при этом знаешь, что от тебя что-то скрывают. Вот только что? После завтрака отец скрывается в кабинете, а Себастьян — в своей комнате. Я же собираю всю грязную посуду и начинаю её мыть, а мама в это время стоит рядом, поочерёдно вытирая тарелки сухим полотенцем. — Всё хорошо? — спрашивает она, смотря на меня чуть обеспокоенно. — Да, мама, не переживай, — быстро отвечаю я, продолжая мыть посуду. — Мне сегодня приснился до того жуткий кошмар, что до сих пор не могу выкинуть его из головы. — И о чём он был? — Мне снилось, что вы погибли в пожаре, а я едва сводила концы с концами, начала работать на местную мафию и… кажется, кого-то убивала, — делаю небольшую паузу, передавая маме тарелку. — А в конце меня убили. — Такие сны не к добру, милая, — опечаленно говорит она. — Может, сходишь со мной сегодня в церковь? Тебе станет лучше, уверяю. — Мне нужно сделать домашнее задание, так что не получится. Но я обязательно помолюсь в своей комнате, — повисает тишина, не совсем приятная. — Почему ты ходишь в ту церковь, что дальше от нашего дома? Ты никогда не рассказывала. — Она напоминает мне о Нотр-Даме, — улыбается мама. — Там тоже на входе изображены сцены из Нового Завета, — на миг её лицо искажает грустная гримаса, из-за чего брови сдвигаются друг к другу. — В моей семье религия, да и вера в Бога, не была чем-то важным, но мне отчего-то казалось, что только это нас всех и спасёт. Поэтому для меня Нотр-Дам был островком… спокойствия, — она протирает последнюю тарелку, и я выключаю воду. — Ну, не буду тебя задерживать, иди заниматься, — всякая печаль покидает её, и вот на лице вновь сияет тёплая улыбка. Киваю и, напоследок оставив лёгкий поцелуй на её щеке, ухожу наверх. Ещё раз просматриваю невесть когда сделанные работы, проверяя на ошибки, и в задумчивости откидываюсь на спинку стула. Сами уравнения и прочие задания я помню хорошо, но вот как их решала — нет. Может, я и правда страдаю лунатизмом? Устало протираю глаза, а затем принимаюсь за эссе. Лучше бы оно написалось магическим образом, а не математика! Куда легче проводить время в окружении цифр, чем букв. Тянусь за карандашом и замечаю мирно лежащие на столе спички. Вопросительно на них смотрю, словно они сейчас оживут и ответят, почему здесь оказались. Слышу вибрацию телефона и перевожу на него взгляд. Ничего странного, обычное сообщение от знакомой. Замечаю, что время не изменилось ни на минуту — всё так же шесть часов двенадцать минут. Снова перевожу взгляд на спички, а затем на телефон, ничего не понимая. Ужасный кошмар, сделанные задания, взявшиеся из ниоткуда спички и замершее время. Я либо схожу с ума, либо всё это — очень странные совпадения. Беру с прикроватной тумбочки наручные часы и вижу всё те же шесть часов двенадцать минут. Нервно усмехаюсь, кладя их на место, и оглядываюсь по сторонам. Беру в руки коробку спичек, рассматривая её. Что-то здесь явно не так. Я бы не придала всему этому особое значение, если бы не ощущала странное чувство недосказанности. Неужели это всё из-за кошмара? Вдруг слышу, как кричит Себастьян, и вылетаю из комнаты, спускаясь в гостиную. Здесь никого нет, и тогда я решаю, что мне послышалось. Нервно сглатываю и разворачиваюсь, видя перед собой брата в обгоревшей одежде. Зажимаю рукой рот, чтобы сдержать испуганный крик, и зажмуриваюсь. Нет, этого не может быть! Это было только в кошмаре! Открываю глаза и никого перед собой не вижу. В гостиной я абсолютно одна. Быстро вытираю успевшие проступить на глазах слёзы и бесшумно убегаю в свою комнату, закрывая дверь и прикасаясь к ней лбом. Перевожу дыхание, успокаиваясь, и разворачиваюсь, но то, что я вижу, заставляет меня испуганно замереть. — Всё ещё грызёт совесть? — спрашивает незнакомка. К собственному ужасу, я осознаю, что она выглядит как моя копия: пронзительный взгляд светло-серых глаз, обрамлённых тёмными ресницами, высокие скулы и узкий подбородок, тонкий прямой нос и низкий лоб. Тёмные прямые волосы затянуты в высокий хвост, а всё тело расслаблено. — Да-да, я — это ты, приятно познакомиться, — закатывая глаза, произносит она. — Так и будешь стоять на месте? — Что здесь происходит? — едва дыша, задаю вопрос, на что моя копия лишь усмехается. — Воссоединение с семьёй? — предполагает она. — Серьёзно, Тереза? Это ты мне должна ответить на этот вопрос. Почему из всех возможных вариантов того, что я могу тебе показать, ты выбрала именно это? — она показывает на комнату, наверняка имея в виду дом в целом. — Que tu es pathétique! — Ты — моя галлюцинация? — игнорируя её последнюю реплику, спрашиваю я. — Можешь называть меня, как хочешь, — она без интереса крутит в руках наручные часы. — Я твоё подсознание, — шепчет она, откидывая часы на кровать. — И показываю тебе то, что ты хочешь видеть. Ну как, нравится? — Что именно? — Не знаю… живые родители и брат, несгоревший дом, учёба, — Тереза-подсознание подходит к столу, равнодушно оглядывая листочки. — Ты могла выбрать всё, что угодно: Диснейленд, Париж, роскошную жизнь. А вместо этого… тригонометрия? — она машет учебником в воздухе. — Это даже не Лувр! — Остановись! — восклицаю, тут же испуганно оглядываясь на дверь, опасаясь, как бы меня не услышали. — Я не понимаю, о чём ты говоришь, и, если честно, не хочу понимать. С самого утра у меня пошло всё наперекосяк: остановившееся время, непонятно когда сделанные уроки, спички из ниоткуда… И теперь вот это, — показываю на неё рукой. — Не знаю, что ты или кто, подсознание или галлюцинация, но я хочу, чтобы ты исчезла! — Ты хочешь исправить прошлое и вернуть свою семью. — Да о чём ты? — возмущённым шёпотом спрашиваю я. — Они живы и здоровы! — Не лги себе, — с холодным спокойствием говорит она. — Ты, может, и не понимаешь, что здесь происходит, но в глубине души знаешь, что это всё — фальшь. Тебя же что-то настораживает, Тереза. Может, реалистичность кошмара? Или тот факт, что ты уже такая взрослая, а твоему брату всё ещё пять? Ошеломлённо на неё смотрю, внезапно осознавая, в чём дело. Разница в возрасте — вот, что меня настораживает! Если Себастьяну сейчас пять, то мне должно быть одиннадцать… — Я об этом и говорю, — кивает она. — Подожди, подожди, ни о чём не думай! Просто спустись в подвал, как будешь готова столкнуться с правдой, принять её, — она крутит в руках спички и затем кладёт их на место. — Прошлого не изменить, — серьёзно произносит она и исчезает. Так и продолжаю стоять на месте, не моргая. Какая-то правда, прошлое, которое известно только моей галлюцинации. Что это за чертовщина? Может, сон всё ещё продолжается, и мне нужно всего лишь проснуться? С другой стороны, насчёт брата она права — между нами разница в шесть лет, а сейчас этот факт просто выкинут и всеми позабыт. Но что, если так было только в том кошмаре? Тогда становится непонятным, откуда взялась Тереза-подсознание. И что она имела в виду, когда говорила о том, что я могла выбрать всё, что угодно? Вообще несуразица получается! Перевожу взгляд на спички и порывисто выдыхаю: всё-таки странностей сегодня хватает. Ладно, нужно просто спуститься в подвал. Так же сказала Тереза-подсознание? Когда буду готова к правде, нужно спуститься в подвал. Вот только что там увижу — непонятно, и эта неизвестность меня пугает. Ни в гостиной, ни на кухне никого нет, и я немного расслабляюсь: по крайней мере, удастся избежать вопросов о том, зачем мне понадобилось спускаться в подвал. Толкаю дверь, отворяя её, и медленно спускаюсь по лестнице, которая за весь мой путь скрипит целых три раза. Включаю свет и осматриваю подвал в поисках чего-то, что приведёт меня к правде. Вроде ничего необычного… матрас! С ужасом отшатываюсь назад, упираясь щиколоткой в последнюю ступеньку. Зажимаю рот рукой, чтобы не закричать. Я готова поклясться, что здесь никогда в жизни не было матраса! Он появился только после смерти родителей, но это не может быть реальностью, это — кошмар! Нет, я даже не хочу и на секунду верить в это! Что, чёрт возьми, происходит? Маленькими шажками подхожу к матрасу ближе, предполагая, что он сам исчезнет, прямо как Тереза-подсознание. Но чем ближе к нему приближаюсь, тем отчётливее он виднеется. Когда оказываюсь прямо около него, неожиданно лопается лампочка, и я, не сдерживая вскрика, оборачиваюсь, смотря в её сторону. Так, пора отсюда уходить… Делаю шаг вперёд, и тут же передо мной вспыхивает огонь, заставляя отшатнуться. В очертаниях пламени вижу до боли знакомые черты: низкий рост, худощавое телосложение, вечно растрёпанные волосы. Нет, это всего лишь кошмар… — Ты убила меня, ma sœur, — таким жалобным тоном произносит Себастьян, что у меня сжимается сердце. — Нет, я не… — шепчу, смаргивая подступившие слёзы. — Я не убивала… Он делает шаг ко мне, и я подрываюсь с места, быстро взлетая по лестнице в надежде уйти из подвала, но дверь оказывается закрыта. Пытаюсь открыть её, но ничего не получается. Сзади слышится собственное имя, произнесённое голосом, словно это говорит сам огонь, и я в панике стучу по двери. Слёзы застилают глаза, и я зажмуриваюсь, замирая и содрогаясь в рыданиях. — Тереза! — отдалённо слышится из-за двери, и я резко вскидываю голову, словно пытаюсь увидеть что-то сквозь дверь. — Тереза! — это крики моих родителей, зовущих на помощь. Прямо как в том кошмаре… Делаю осторожный шаг назад, спускаясь на одну ступеньку. Учащённое дыхание лишь усиливает бушующую панику, и я пытаюсь прийти в себя, убедить, что всё это — неправда. Это нереально! Я никого не убивала! Мои родители и брат живы, никаких пожаров не было, это всего лишь кошмар… Сейчас я непременно проснусь! Нужно немного подождать, и я обязательно окажусь в реальности. Подождать… Пока я мысленно пытаюсь себя успокоить, не замечаю, как спускаюсь по лестнице, оказываясь внизу. Медленно поворачиваю голову влево, задыхаясь в слезах. Себастьян молча на меня смотрит, чуть склонив голову набок, и он выглядит абсолютно нормально. Никакого огня или чего-то подобного, что вызывает у меня истерический смех. Обессиленно падаю на колени, опуская голову. — Я не понимаю, что со мной происходит… — шепчу, чувствуя, как слёзы бесконтрольными каплями продолжают скатываться по щекам. — Я никого не убивала… — Посмотри на меня, — с жалостью в голосе просит он, а я отрицательно мотаю головой, продолжая всхлипывать. — Я на тебя не обижаюсь. В конце концов, это было неизбежно. Замираю, приходя в замешательство от его слов. Не обижается… Значит, это всё — правда? Пожары действительно были? И я… убила… их. Поднимаю голову, и на этот раз не узнаю Себастьяна: единственное, что напоминает о нём — его голубые глаза, полные детской надежды. От тела остались лишь обугленные кости, на которых мотаются обгоревшие тряпки, бывшие одеждой. Неподвижно смотрю на него, не в силах уже ни пугаться, ни рыдать. Почему умер он, а не я? Разве он это заслужил? — Это всё правда, — шепчу я. — Это был не кошмар, а моя жизнь, — братик кивает, опечаленно смотря на меня. — Мне очень жаль, я не хотела… — подкатывает новая волна слёз, которые не в силах удерживать. — Я знаю, — грустно произносит он. Себастьян протягивает ко мне руку, точнее, то, что от неё осталось, и касается моей щеки, утирая слезы, но я совершенно этого не чувствую. Я вообще не ощущаю ничего, кроме душевной боли. Ни пола, ни прикосновений. Ещё одно доказательство того, что я… умерла. — Я так хочу тебя обнять, — шепчу, с трудом отстраняясь от его руки. — Если бы я только могла всё исправить… — Но уже ничего не поделаешь, — слышу голос мамы и испуганно перевожу взгляд за спину Себастьяна. — Ты уже это не исправишь, ma chérie, — с сожалением произносит она, покачивая головой. Рядом с ней различаю силуэт папы. Я почти их не вижу, и, может, к лучшему — один только вид Себастьяна наводит на меня ужас и морально уничтожает. — Это мой ад? — спрашиваю, продолжая сидеть на коленях. — Я попала в ад? — Ад для тех, кто умер, — произносит отец замогильным голосом. — Ты ещё ничего не сделала, чтобы умирать. — Ты поступила неправильно, — говорит брат. — Но Бог дал тебе второй шанс, — продолжает мама, смотря на меня из темноты. — Бог любит тебя, Тереза, помни это. Внезапно чувствую боль — настоящую боль — в районе левого плеча и машинально касаюсь его рукой. Ощущаю под пальцами что-то тёплое и пульсирующее. Рана от пули… Не успеваю ничего даже подумать, как весь позвоночник пронизывает нестерпимая боль, заставляя полностью распластаться по полу, не в силах пошевелить даже пальцем. Холод, внезапно подступивший со всех сторон, окутывает тело в неприятный, тесный кокон, и я теряю сознание.