Спасая Готэм

Нервно поправляю широкие локоны чёрных волос, стоя перед зеркалом и придирчиво осматривая своё отражение. Или не нужно было ходить в парикмахерскую? Ладно, чёрт с этим! В конце концов, не всегда же мне ходить с прямыми волосами? Начинает казаться, что одежда сидит на мне не так, как предполагается: белые штаны в чёрную вертикальную полоску как будто сковывают движения, белый топ без бретелей, верх которого украшен объёмными розами такого же цвета, кажется, не даёт нормально вдохнуть, а чёрные перчатки длиной чуть выше локтя то и дело приходится поправлять, потому что постоянно они сидят не так, как надо. Крутясь перед зеркалом, подворачиваю ногу, но всё-таки удерживаюсь на месте. Возмущённо смотрю на собственные чёрные закрытые остроносые туфли, не понимая, как только что чуть не упала. Да, я нечасто хожу на высоких тонких каблуках, но это же не значит, что должна падать, стоя на ровном месте! Зачем я вообще их надела? Ах, точно, на передней части каблуков есть лезвия… На миг прикрываю глаза и делаю ровный вдох и выдох. Это всего лишь волнение. Одежда — удобная, туфли — комфортные, волосы лежат как надо. Это просто придирки перфекциониста, который хочет, чтобы всё было идеально. Нужно просто перестать нервничать. Открываю глаза, ощущая прилив уверенности. Беру чёрную маску, купленную у Дэйвиса, и аккуратно надеваю её. В отражении вижу собственный взгляд, горящий идеей, и довольно улыбаюсь — совсем другое дело! Единственная деталь, которой не уделила внимания — украшения. Открытые ключицы и шея смотрелись бы куда лучше, если бы надела какой-нибудь кулон или ожерелье. С другой стороны, я здесь, чтобы восстановить справедливость, а не показать свою красоту. Нехотя накидываю на себя бесформенный чёрный балахон, скрывая весь свой наряд, и поворачиваюсь к киномеханику, который всё это время за мной наблюдает влюблённым взглядом. — Помнишь свои обязанности? — спрашиваю, подходя к нему ближе и требовательно смотря в глаза. Тот медленно кивает. — Сделаешь что-то не так — сожгу заживо, — холодно предупреждаю я, и мужчина снова кивает. Да уж, эти загипнотизированные духами Айви люди полностью лишаются способности мыслить. Но мне же лучше. Незаметно выхожу в кинозал, видя, как люди уже начинают приходить. Хищнически улыбаюсь, скользя по неширокому проходу между рядами, словно тень. Вошедшие словно не замечают моего присутствия: они лишь заинтересованно осматривают помещение, с недоверием косясь на места. Не сдерживаю тихой усмешки, добираясь до сцены. Становлюсь в углу, окончательно сливаясь с тенью. Ожидаю, пока ещё двое мужчин, которых я успешно «загипнотизировала», принимают гостей, получивших красивые приглашения. Все пришедшие являются преступниками — в этом сомнений нет. Более того, их всех объединяет недовольство властью Пингвина, что не может не радовать: чем больше они его ненавидят, тем больше шансы, что они останутся до конца вечера. Приглашений было столько же, сколько и мест в кинозале — ровно пятьдесят. Неотрывно слежу за входящими, контролируя каждый их шаг. Сомневаться в том, что они пришли безоружными, не стоит, поскольку все пистолеты, ножи и прочие опасные предметы они должны оставлять на входе. Однако не стоит исключать и тот вариант, что кто-то успешно обошёл обыск и оставил при себе какой-нибудь складной ножик. Это всё-таки Готэм, здесь без оружия не выжить. Наконец последнее место занимает какой-то джентльмен в классическом костюме, и встречающие гостей входят в зал, закрывая за собой дверь и останавливаясь там же. В этот же момент экран загорается, становясь единственным источником света, и тогда начинается представление. То, что именно показывается, не суть важно, главное — заинтересованность на лицах сидящих, которая, как я и думала, расцветает на лице каждого. Перевожу взгляд на одного из загипнотизированных мужчин, и тот, ловя взгляд, медленно поднимается на сцену, величественно осматривая зал. Его лицо тоже скрыто за чёрной маской, так что никто не сможет увидеть эмоций — только язык тела. Он останавливается посередине сцены, высокомерно смотря в глубь зала, а затем резко поворачивает голову в мою сторону, делая одной мне понятный жест рукой. Поспешно семеню к нему с опущенной головой, играя роль верного слуги. Он едва касается пальцами моего подбородка, заставляя поднять голову и посмотреть на него, чему я безропотно подчиняюсь. Он склоняет голову набок, словно придумывая, что делать со мной дальше. Отнимает руку от моего лица и указывает ею в зал. Поворачиваюсь к заинтересованной публике, рассматривая её несколько секунд, а затем делаю осторожный шаг назад, быстро качая головой, словно отрицая обвинение. Он приподнимает плечи и тут же их опускает, изображая разочарованный вздох. Прижимаю ладони к сердцу, держась на небольшом расстоянии от мужчины и изображая испуг. Он делает простой жест рукой, подзывая меня к себе, но я снова качаю головой, отказываясь подчиняться. Тогда он со злостью топает ногой, пальцем указывая на место перед собой, и я, опустив голову, всё-таки приближаюсь к нему, медленно и испуганно, по-прежнему не отрывая рук от груди. Он осторожно касается моей щеки, нежно проводя по ней подушечками пальцев, и я приподнимаю уголки губ в улыбке. В происходящем на экране тоже наступает затишье, подыгрывая нашему выступлению. Мужчина склоняется ко мне, тихо нашептывая слова, а я замираю на месте, играя роль доверчивой девушки. Неожиданно для зала, он из ниоткуда достаёт нож и резко вонзает мне его в живот, где лезвие теряется в складках балахона. Вместе с этим в зале звучит выстрел — происходящее на экране тоже достигает кульминации. Беспомощно обхватываю его плечи, стараясь удержаться на ногах. Экран гаснет. За короткие несколько секунд темноты, мужчина успевает обхватить меня за талию, придерживая, а я — достать из складок балахона ненастоящий нож, которым меня пару мгновений назад хладнокровно убили. Внезапно сцена освещается, и я резким движением вонзаю нож прямо в сердце мужчины; зрителям кажется, что лезвие действительно заходит в тело, но на деле оно просто складывается. Он протягивает ко мне руку, но через мгновение бессильно её опускает, оставляя покачиваться на весу. Одним движением вытаскиваю нож и отталкиваю от себя своего убийцу, равнодушно отворачиваясь от него. Завершаю представление поднятым ножом, крепко зажатым в руке. Растягиваю губы в улыбке, с хитрым прищуром рассматривая своих зрителей. Большинство из них сидит с непонятным для меня выражением лица, и в голове проносится мысль, что им не понравилось, и они сейчас встанут и покинут зал. Но быстро себя успокаиваю: никто из них отсюда живым не выйдет. Кто-то на последнем ряду начинает робко аплодировать. Его поддерживает другой, а затем третий, и через минуту в ладоши хлопают все присутствующие, заставляя меня горделиво поднять голову. Мой напарник «оживает», поднимаясь, и мы берёмся за руки, а затем кланяемся залу. После этого я киваю в сторону, и мужчина уходит со сцены и возвращается уже с микрофоном на стойке, ставя его в самом центре. В зале окончательно включается свет, и теперь я в полной мере могу рассмотреть аудиторию, как и она меня. Одним лёгким движением снимаю с себя балахон и отдаю его вместе с ножом мужчине. Тот беспрекословно всё берет и уходит со сцены, предоставляя мне пространство и внимание зрителей. — Приветствую всех на нашем маленьком шоу, — начинаю говорить. — Прежде чем перейти к самой сути, хочу рассказать вам небольшую историю, — замечаю скуку на лице нескольких мужчин. — Она и правда совсем короткая, — добавляю я. — Мы все разговариваем на разных языках, и для нас это не является чем-то странным. Но я напомню, что люди пришли к этому путём раздоров и конфликтов, — делаю небольшую паузу. — Они строили Вавилонскую башню, и каждый, конечно же, имел своё мнение насчёт этой работы и не стеснялся его высказывать. Взгляды расходились, кто-то делал работы больше, кто-то — меньше. Всё это привело к ужасному конфликту, который Бог не стерпел. В наказание он перемешал языки между людьми, после чего они уже не смогли понимать друг друга, — театрально вздыхаю, прокручивая в голове эти события. — А ведь они были едины после Всемирного потопа. Однако именно недовольство их и рассорило. На минуту замолкаю, оглядывая зал. Кто-то из собравшихся действительно обдумывает мои слова, кто-то сидит с глупым выражением лица, а кто-то даже приподнял одну бровь, словно спрашивая, к чему я начала этот рассказ. — Не совру, если скажу, что в Готэме среди людей присутствует всё то же недовольство, — наконец произношу я и вижу интерес в глазах смотрящих. — Если спрошу, кто в этом зале недоволен главой преступного Готэма, все из вас поднимут руку, соглашаясь со мной. Но вы когда-нибудь задумывались, к чему может привести это недовольство? — задаю риторический вопрос. — Не думали ли вы о том, чтобы работать вместе? — Это невозможно! Каждый хочет занять место Пингвина! — возмущённо возражает какой-то мужчина с предпоследнего ряда. — И я с тобой соглашусь, друг мой, — хищнически улыбаюсь я, чувствуя, как внутри воспламеняется искра, предвкушая развитие вечера. — Работать вместе — значит, не иметь конфликтов. А чтобы не допускать разногласий, нужно обдумать и обговорить всё заранее. Кто хочет стать главой преступного Готэма? — спрашиваю я. — Ну же, не стесняйтесь, никто за простое желание вас не убьёт! — заверяю я и вижу, как люди робко начинают поднимать руки. — А кто готов уступить? На этот раз в зале нет ни одной поднятой руки, что совсем неудивительно — кто захочет добровольно отказаться от предлагаемого трона Готэма? Только псих или добрый человек! Ни тех, ни других в зале нет, сегодня здесь только преступники, те, кто хочет задушить, растоптать, уничтожить город. И плевать, что им придётся ради этого сделать. Главное для них — выгода. — Что ж, похоже, кому-то придётся побороться за возможность стать главой преступного Готэма! — весело проговариваю я, вызывая у зрителей разные эмоции: кто-то самодовольно хмыкает, а кто-то закатывает глаза. Недовольных не остается. — Есть ли два добровольца, готовых выйти на сцену? Мужчина, сидящий практически в самом центре, поднимается с места, а вслед за ним — худощавая женщина. Подавляю своё удивление, внешне оставаясь спокойной: надо же, кто-то действительно имеет смелость выйти на сцену! Когда они оказываются рядом со мной, киваю загипнотизированному, который стоит у входа в зал, и тот скрывается в вестибюле. Я тем временем снимаю микрофон со стойки, отмечая, что внутренняя искра бесится так, словно уже что-то происходит. Через некоторое время загипнотизированный приносит два пистолета и вручает их смельчакам, и те вопросительно на меня смотрят. — Вы хотите получить власть, — говорю я. — Будьте готовы встретиться с несогласными. У каждого из вас есть пистолет, и только вы решаете, умрёт ли оппонент. Но помните, — понижаю голос, — у вас лишь по одному патрону. Хищнически улыбаюсь и ухожу со сцены, чтобы в случае чего меня не задело. Мужчина как-то неуверенно оглядывается по сторонам, словно ищет поддержку зала, но зрители лишь наблюдают — кто-то с азартом, а кто-то с ледяным спокойствием. Искра заставляет сердце учащённо биться, а вирус требует убить их собственными руками, но я сдерживаю себя без особых усилий — конец вечера так или иначе удовлетворит и искру, и жажду наказать виновных. В то время как мужчина стоит в раздумьях, женщина с каменным выражением лица запускает ему пулю в лоб, и я от неожиданности даже вздрагиваю, поспешно делая вид, что разминаю затёкшую шею. Женщина берёт его пистолет в руки и поворачивается лицом к залу. — Кто ещё хочет попробовать? — с вызовом спрашивает она, и я недовольно хмыкаю: ненавижу тех, кто выделывается. — Уверена, многие, — поднимаюсь к ней на сцену. — Без раздумий убить человека? Далеко пойдёшь, — пускаю в ход лесть. — Он был моим главным конкурентом, — она с презрением смотрит на труп мужчины, под которым разрастается багряная лужа крови. — Постоянно уводил клиентов из-под носа! — Что ж, теперь, когда конкурент устранён… — не успеваю договорить, как кто-то из зала с силой кидает нож, который вонзается женщине в живот, отчего та падает на колени, роняя пистолет на сцену. — Всё оружие надо было оставить на входе, — сдержанно напоминаю я. Метатель ножей — по-другому не могу его назвать — спокойно поднимается и идёт к сцене, не произнося ни слова. Я лишь наблюдаю за тем, насколько плавно и уверенно он передвигается — словно специально для этого тренировался. Он заходит на сцену, подходит к женщине и медленно вытаскивает из неё нож и вытирает его об её одежду. Она беспомощно что-то бормочет, но ни её убийца, ни я не реагируем на это. Смысла нет обращать внимание на тех, кто одной ногой уже в могиле. — Я уважаю правила игры, — бархатным голосом произносит мужчина, отдавая мне нож. — Правда? — ядовито усмехаюсь, а затем резко вонзаю лезвие в его подбородок, без особого труда проталкивая по направлению к мозгу. Отталкиваю от себя мужчину ещё до того, как кровь успеет запачкать одежду. — Я не вправе кого-то убивать, но нарушение правил… сами понимаете, — разворачиваясь к аудитории, говорю я. — Если у кого-то всё ещё есть при себе оружие, настоятельно рекомендую его сдать. Иначе живыми вы отсюда не выйдете. Никто даже не пытается сдать оружие, хотя я уверена в том, что кто-то всё-таки припрятал какой-нибудь ножик. Ладно, правила есть правила — не сдают добровольно, потом за это заплатят своей жизнью. В конце концов, у каждого из нас есть выбор, и все присутствующие давно его сделали. Возвращаюсь к небольшой игре, вызывая на сцену по два добровольца, готовых побороться за место главы преступного Готэма. Оригинальностью никто не отличается: они либо убивают друг друга практически сразу же, либо сначала высказывают своё недовольство и только после этого стреляют. Однако один мужчина всё же не растерялся и убил не своего оппонента, а человека из зала, вызвав у кого-то вскрик. На сцене — девять трупов, в зале — ещё один. В помещении стоит металлический запах крови, который уже настолько приелся, что я практически его не замечаю. Внутри бурлит адреналин, и кажется, что по моим венам течёт не кровь, а раскалённый огонь, придающий неимоверную силу. Пол сцены залит багряной кровью, и я с отвращением ступаю по нему, выходя в центр; как бы ни старалась не запачкать одежду, а подошва туфель всё же окрашивается в красный. Снова ставлю микрофон на стойку. Цепким взглядом осматриваю сидящих в зале, в том числе и тех, на кого попала кровь, когда последний из выступающих выстрелил в кого-то в зале. Удовлетворённо хмыкаю и уже хочу начать говорить, как кто-то с последнего ряда выкрикивает: — В чём смысл? Мы ведь так просто перебьём друг друга! — Ну да, — просто отвечаю я. — Если вы не выберете нового лидера мирным путем, то просто перебьёте друг друга. Я думала, это было понятно с самого начала, разве нет? — уточняю. — В любом случае, каждый из вас виновен, — быстро меняю тему, чувствуя, что внутренней искре наскучило представление. Да и мне тоже. — Сколько бы вы ни убивали других, вы никогда не очистите свою грешную душу. А с грехами жить тяжело, — протягиваю я. — Кто ты вообще такая? — слышится недовольный вопрос из зала. — Я та, кто очистит этот город от таких, как вы, — вкрадчиво отвечаю я. — Готэм — абсолютно такой же город, как и остальные, за исключением того, что у его жителей совсем нет совести. Кто-то грабит, потому что ему нужны деньги. Кто-то убивает, потому что хочет власти. Кто-то взрывает школы, больницы и прочие учреждения, просто потому что… хочется, — чувствую, как вирус даёт о себе знать: шум крови, текущей по венам, становится едва различимым. — Этот город проклят Богом, и чтобы искупить свои грехи, жители должны понять свою вину. Увы, никто даже не думает об этом. Все думают о том, как бы занять более выгодное положение и заиметь много денег. — Во всём виноваты власти! — Перекладывание ответственности тоже имеет место в Готэме, вы абсолютно правы! — восклицаю я. — В администрации и полиции процветает коррупция, среди жителей города — преступность. Честных людей — по пальцам пересчитать, — делаю небольшую паузу, чувствуя, как начинаю закипать. — Но если бы все перестали грызть друг другу глотки и просто собрались бы вместе и обсудили насущные вопросы, жизнь в Готэме стала бы намного проще. — Бред! — И поэтому этот город нуждается в ком-то, кто будет карать виновных, — не моргая, отвечаю я. — Готэму, мирным жителям этого города, нужны такие люди, как я. Люди, которые понимают, что должно быть сделано, и которые могут это осуществить. Не каждому хватит сил и мужества наказать виновных, очистить город от преступников. В зале повисает тишина, не предвещающая ничего хорошего. Я киваю загипнотизированным, и те тоже поднимаются на сцену, пряча в складках одежды то, что станет кульминацией вечера. Они поворачиваются спиной к зрителям, в то время как я продолжаю смотреть на публику. — Недавно я начала слышать голос, нашёптывающий мне правильное решение, — признаюсь я. — Он начался как шелест. Я напряжённо вслушивалась, чтобы услышать его. Позже он стал двоиться. А потом эти голоса становились всё громче и громче, до тех пор, пока не превратились в грохочущий рокот, — никто в зале даже не предпринимает попытки подняться, все самозабвенно слушают меня. — Я могла только пытаться блокировать их. А потом внезапно поняла, что это мой собственный голос, разносящийся эхом. Он озвучивал то, что я всегда отрицала. Голос говорил то, что нужно сделать, — спокойно продолжаю я, понижая голос. — А потом я перестала ему сопротивляться. И это спокойствие… оно овладело мной. В зале снова воцаряется тишина, которую никто не смеет нарушать. Кажется, что все эти люди ждут продолжения, долгожданной развязки. И никто, ни один человек, не думает о том, какой именно она может быть. Театрально вздыхаю, напоследок пробегая взглядом по каждому из них. — Сейчас, — с ледяным спокойствием произношу я. Оба загипнотизированных резко разворачиваются и кидают коктейли Молотова в зал: один из них летит подальше, другой — к первым рядам. Пока в зале начинается паника, за которой я безэмоционально наблюдаю, мои люди берут вторую порцию коктейлей и поджигают их, а затем снова бросают в зал. Пламя достаточно быстро разрастается, охватывая большую площадь. Слышатся пронзительные крики боли тех, чьё тело зацепил огонь, и от этого на душе разливается приятное тепло — виновные получают своё наказание. Металлический запах крови смешивается с запахом гари, и вместе они кружат голову, вызывая порцию адреналина. Огонь сжирает всё на своем пути — места, одежду, кожу. В самом конце зала, где огня особенно много, различаю два глаза, горящих яростью и смотрящих прямо на меня. Вслед за ними появляется вторая пара, но их взгляд более милосердный. Появление Адских псов не предвещает ничего хорошего, и я медленно моргаю, словно приходя в себя. Истошные крики, яростное пламя, горящие глаза псов… всё это имеет только один исход — смерть. Пока виновные пытаются избежать своего наказания и спастись от огня, я поворачиваюсь в сторону выхода и вижу, что дверь открыта, хотя могу поклясться, что никто её не открывал. Однако видя в проходе прозорливую репортёршу с камерой в руках, понимаю, что сегодняшний вечер точно попадёт в новости. Девушка ловит мой взгляд и переводит камеру на меня, и я тут же выставляю руку вперед, пытаясь закрыть себя от объектива. Продвигаюсь к выходу, не обращая внимание ни на крики, ни на какой-то громкий звук, словно что-то обваливается. Отталкиваю от себя репортершу и выбегаю в вестибюль, закрывая за собой дверь. Те загипнотизированные тоже виновны, пусть и в меньшей степени, так что я ни капли не жалею их — огонь очистит и их от грехов. Ну а репортёрша… что ж, не нужно лезть не в своё дело! На улице моросит дождь, поэтому я замедляю шаг, наслаждаясь долгожданной прохладой. То ли от огня, то ли от нахлынувших эмоций в кинозале было достаточно душно. Снимаю маску, наконец освобождаясь от неё, и цепляя один из её концов к штанам, чтобы не потерять — всё-таки не совсем обычная работа, будет жалко, если потеряется. Под мелкими, но частыми каплями волосы постепенно намокают и тяжелеют, из-за чего пропадает объём. Откидываю их назад, проводя по ним рукой, чтобы они не лезли в разные стороны. Что ж, сегодня был весьма продуктивный вечер, теперь главное не получить пулю в лоб от Освальда: я же всё-таки должна быть под присмотром у Светлячка. Ну или мистера Фриза. В общем, под чьим угодно присмотром, лишь бы не без него. Надеюсь, горячо мною любимая аудитория сгорит полностью, потому что не хочется, чтобы Освальд узнал о том, что там придумала: всё-таки я планировала его смещение, а это можно расценить как предательство. И неважно, что это была лишь уловка. Слышу позади себя какой-то шорох и хочу ускорить шаг, как меня хватают со спины, после чего следует тяжёлый и весьма ощутимый удар по голове, который «смягчается» лишь благодаря успевшему появиться вирусу. Злобно выдыхаю и хочу уже обернуться, как за первым ударом следует второй, после которого моё тело ослабевает, вынуждая упасть на колени. Третий удар окончательно «выключает» вирус, и я теряю сознание.

***

Поначалу медленно открываю глаза, словно только просыпаюсь от обычного сна. Яркий свет ламп режет глаза, и я зажмуриваюсь, болезненно выдыхая. Слышу, как за окном хлещет ливень. Снова открываю глаза, давая им привыкнуть. Руки привязаны верёвками к подлокотникам стула, однако ноги свободны. Бегло осматриваю помещение взглядом, понимая, что я в чьих-то апартаментах. Перевожу взгляд на окно, и вид так и кричит о том, что я на достаточно высоком этаже — примерно на двадцатом, может быть, выше. Так что если освобожу руки, то спасаться через окно не стоит. Лучше рассматриваю верёвки и с приятным удивлением обнаруживаю, что между ними и моими руками есть маленькое пространство. Только чем оно мне может помочь — непонятно. Замираю на несколько секунд, обдумывая, как мне следует поступить. Точно, каблуки! Они наверняка должны пролезть в это расстояние! Сгибаю правую ногу и закидываю её на левую, пытаясь зацепиться каблуком за веревку, но сразу же понимаю, что из этого ничего толкового не выйдет. Тогда немного поворачиваю корпус тела и пытаюсь дотянуться каблука левой туфли до левой руки. От сосредоточенности закусываю нижнюю губу, старательно просовывая каблук с лезвием между рукой и верёвкой. Теперь осталось перерезать! И почему действие вируса нельзя вызвать по щелчку пальцев? Поза совершенно неудобная и непригодная для перерезания верёвки, но делать нечего — приходится усиленно двигать ногой из стороны в сторону, чтобы освободиться. И получается: через каких-то пару минут левая рука оказывается на свободе. Победно усмехаюсь и снимаю с одной ноги туфлю, а затем быстро перерезаю лезвием каблука верёвки, удерживающие правую руку. С одной проблемой покончено, теперь надо подумать, как отсюда выбраться. Неплохо было бы выяснить, кто меня похитил и зачем, но, боюсь, у меня нет на это времени. Однако не успеваю сделать и шага, как откуда-то выходит мужчина, лицо которого я смутно припоминаю. Ой, кажется, я видела его в кинозале… — Будь паинькой, ответь всего на один вопрос: тебе Пингвин велел избавиться от нас? — спрашивает он, наводя на меня дуло пистолета. — А что мне за это будет? — уточняю я, натягивая милую улыбочку и медленно двигаясь в сторону окна, чтобы обойти его. — Я не застрелю тебя, — так же фальшиво улыбается он. — Ну… — пожимаю плечами, глубоко вздыхая. — Я сама по себе. Знаешь… Не успеваю договорить, как он нажимает на курок, и в следующую секунду в области левого плеча разливается такая адская боль, что я не сдерживаю сдавленного крика. Тут же прижимаю руку к ране, сгибаясь пополам от боли. К счастью, в этот момент действие вируса даёт о себе знать, благодаря чему боль немного утихает. — Зря ты это сделал… — рычу, выпрямляясь. Мужчина снова стреляет, но я ловко уворачиваюсь, поэтому пуля разбивает лишь стекло за моей спиной. — Ты от меня так просто не избавишься… Он достаёт нож из внутреннего кармана пиджака и надвигается на меня, и его смелость настолько меня обескураживает, что последующие несколько секунд стою на месте, ничего не предпринимая. Когда мне на глаза попадается сверкающее лезвие ножа, я лишь успеваю увернуться. Быстрым движением выбиваю нож из его руки, самодовольно ухмыляясь. Но тут он неожиданно толкает меня, и я, пытаясь устоять на ногах, оступаюсь назад, цепляясь каблуком за что-то на полу. Этого «что-то» хватает, и я окончательно теряю равновесие, падая назад, и на этот раз мне не везёт, потому что окно — разбитое. За короткие пару секунд падения слышу лишь ветер, а затем — оглушающий хруст собственных костей.