Спасая Готэм

Улицы Готэма так и пестрят рождественской суетой. Вечно спешащие люди даже, кажется, не смотрят по сторонам, двигаясь к своей цели. Большинство из них — те, кто до сих пор не купил подарок своим родным и друзьям. Их можно отличить по тому, каким придирчивым взглядом они осматривают витрины магазинов, наверняка прикидывая, можно ли купить там приличный подарок на Рождество, и сколько денег на это уйдёт. Другая же часть людей — преступники, для которых праздничная суета является большой удачей: как правило, в образующихся толпах редко замечают пропажу кошелька. В магазинах происходит ажиотаж. Очередь к кассам начинается чуть ли не с самой территории с товарами, и тянется очень медленно, потому что каждый набирает столько, что становится непонятно, закупается ли он на год или два. У особо популярных товаров также толпятся люди, благо, дефицита нет, соответственно, и драк тоже. Пока что. Столики кафе и ресторанов повсеместно заняты, и можно быть уверенным в том, что они забронированы на долгие часы вперёд — в конце концов, не все празднуют Рождество дома. Залы украшены всевозможными гирляндами, в заведениях посолиднее даже стоят наряженные елки. Из каждого угла слышны тематические песенки, создавая рождественское настроение. Дома людей тоже украшены, и некоторые из них, особо красивые, притягивают взгляд и вызывают зависть. По всем этим украшениям сразу можно понять, какой у семьи бюджет. Есть дома, где на входной двери висит венок, и с внешней стороны окон видны тонкие гирлянды с неяркими огоньками — значит, хозяева либо небогаты, либо не любят заморачиваться над внешним видом жилища. А на некоторых участках стоят большие ёлки, украшенные увесистыми игрушками, а гирлянды сияют настолько ярко, что их видно ещё издалека — это владения богачей, которые соревнуются друг с другом в том, кто красивее обустроит свои дом и участок. На площадях Готэма тоже стоят рождественские ёлки, а вокруг них — всевозможные скульптуры и ярмарки, на которых цены задирают так, что позволить себе что-то купить могут лишь имеющие много лишних денег. На одной из площадей — той, что располагается недалеко от Нэрроуз, — под ёлкой в собственной луже крови валяется труп, который полиция старается огородить жёлтой лентой, и близко не подпуская любопытных. Рождественское безумие Готэма. Вздыхаю, отворачиваясь от трупа, и продолжаю прогулку. Кажется, один только Айсберг Лаунж не захлёстывает эта рождественская атмосфера — в интерьере клуба ничего не меняется, и явно не собирается. Может, оно и к лучшему? Это же потом всё нужно будет разбирать, и такое неувлекательное занятие мало кого интересует. В окне одного из домов вижу странную картину: мужчина неподвижно на чём-то висит, а на его теле играют разноцветные огни гирлянды. Всматриваюсь чуть лучше и понимаю, что он повесился. Ну или его убили, выставив это как самоубийство. Гляжу на это ещё пару секунд, а затем отворачиваюсь и продолжаю свой путь, на этот раз твёрдо уверенная в том, что пойду домой. Я испытываю странные чувства. С одной стороны, появляются отголоски рождественского настроения — и пора бы, поскольку через несколько часов уже наступит двадцать пятое число. Но в то же время остаётся какой-то неприятный осадок, и становится непонятно, из-за чего: то ли из-за начинающейся депрессии, то ли из-за трупов под ёлками и повешенных на гирляндах. Крупные снежинки, медленно падающие с неба, кружатся в воздухе, только после этого приземляясь на поверхности. Своим спокойствием они внушают тёплые чувства, которые дети испытывают на Рождество. Когда я была маленькой, тоже любила этот праздник, потому что в это время в нашей семье было особенно уютно. Эта атмосфера дружбы и любви, заботы и спокойствия ни с чем не сравнится. Но это остаётся в прошлом. В особняке тоже ничего не меняется — ни одной маленькой гирлянды или настольной ёлочки. Прохожу на кухню, придумывая себе быстрый перекус, и уже за едой планирую, чем заняться в эту ночь. Спать точно не вариант, да и гулять по городу в гордом одиночестве страшно. В голове проносится мысль провести это время на кладбище, вместе с семьей, но и её быстро отметаю — не хочется наткнуться на какого-нибудь маньяка. Тогда я просто проведу время в гостиной, смотря рождественские программы. Не самый худший вариант. Для одинокого человека. После небольшого перекуса перебираюсь в гостиную, но телевизор не включаю, вместо этого выбирая несколько книг, которые на самом деле являются сборниками сказок. Начинаю я с «Девочки со спичками», невольно хмыкая — очень иронично. Рождественская грусть после этого рассказа никуда не девается, а лишь становится сильнее, и я перевожу взгляд на языки пламени, играющие в камине, думая, каково это — замерзнуть в новогоднюю ночь. За чтением сказок и рассказов не замечаю, как летит время, и отрываюсь от этого занятия только лишь когда до полуночи остается полчаса. Откладываю книгу к остальным и обхватываю колени руками, задумчиво смотря на камин. Слишком уж рождественского настроения не появляется, но и умереть не хочется, а это уже прогресс. За окном снег кружится крупными хлопьями, и в темноте они кажутся даже зловещими. Маленькие убийцы. Слышно лишь, как потрескивают поленья в камине, и в это хочется вслушиваться вечно. Однако к ним добавляется звук громко захлопывающейся двери. Перевожу настороженный взгляд на проход, оторвавшись от созерцания страшных снежинок. В гостиной показывается Освальд. Он небрежно снимает пиджак и откидывает его на кресло. — Ты принципиально на диванах не сидишь? — спрашивает он, а затем, не получая ответа, махает на меня рукой и подходит к шкафчику. Я так и продолжаю сидеть на полу между диваном и журнальным столиком. — Я думала, ты не придёшь, — тихо замечаю я, наблюдая за тем, как он достаёт начатую бутылку виски и два стакана. — А второй бокал зачем? — У меня сейчас единственное желание — напиться. Желательно, до беспамятства, — устало и вместе с тем раздражённо говорит он. — Подумал, составишь мне компанию. Ты же не начала пить таблетки? Я лишь отрицательно качаю головой. Освальд ставит стаканы на столик и поочерёдно наливает виски в каждый из них. Затем он берёт их, и я встаю, принимая любезно протянутый мне бокал. — Какие планы на будущий год? — интересуется он. — Не умереть. — Отличный тост! В гостиной слышится звон стаканов, соприкасающихся друг с другом, и я делаю маленький глоток, краем глаза замечая, что Освальд даже не морщится от крепкости алкоголя. До этого я пила только разбавленный виски, поэтому сейчас мои вкусовые рецепторы словно горят в огне. Морщусь, но через несколько секунд замечаю приятное послевкусие. Так вот, в чём прелесть виски… Следую примеру Освальда, садясь на диван. Сгибаю ноги, удобно устраивая стопы на мягкой поверхности, и задумчиво постукиваю подушечками пальцев по стакану. — Ты видел труп под ёлкой на площади? — спрашиваю я без особого энтузиазма. — Я сегодня весь день улаживал дела с особо непонятливыми людьми, так что даже если и видел труп под ёлкой, то просто не обратил на это внимание, — отвечает он. — Год выдался сложным. — Расскажешь, что произошло за последние четыре месяца? — даже не смотрю в его сторону. — Готэм охватило безумие, — коротко отвечает он, и я киваю. Ничего другого и не ожидала услышать. — Я чуть не потерял свой клуб, а вместе с тем и контроль над преступностью, — в удивлении распахиваю глаза, поворачиваясь к Освальду. — Я не хочу об этом говорить: всё обошлось, и это уже хорошо, — поспешно добавляет он, и я разочарованно вздыхаю. — А у тебя год каким выдался? — Помимо того, что последние четыре месяца я была мертвецом? — с грустной усмешкой уточняю я. — Бесполезным, — отвечаю коротко, и Освальд переводит на меня вопросительный взгляд. — Я каждое Рождество составляю списки дел, которые могут помочь городу, но всегда они оказываются неосуществлёнными, — грустно поясняю я. — Надеюсь, в новом году мне хватит сил и воли сделать что-то хорошее. — Начни с Нэрроуз, там всегда есть проблемы, — советует он и снова отпивает виски. — Я уже давно перестал задумываться над улучшениями в городе, потому что понял, что это бесполезно: слишком уж много здесь грязи. Но ты попробуй, вдруг у тебя получится. — Думаю, без тебя было бы хуже, — делаю второй глоток, после которого чувствую лёгкое головокружение. Процесс запущен. — А у тебя какие планы на год? — Избавиться от идиотов, — усмехается он, и я тоже чуть улыбаюсь. — Но это невозможно, так что просто удерживать контроль над ними, — он снова наливает себе виски. — Вообще не представляю, как у тебя всё это получается. Я бы уже давно сошла с ума и застрелилась, — честно признаюсь, делая ещё глоток. Алкоголь расслабляет, и я прикрываю глаза. — Не забывай, что так было не всегда. Ты знала, что у Эда была целая клоунада, где он делал на меня пародию? — меняет он тему, и я удивлённо распахиваю глаза. — Пародию? И как ты поступил? — Конечно, я немного вышел из себя, когда об этом узнал. Ладно, может, не немного… Но не в этом суть! Потом мне стало его даже жалко: за неимением гениального ума он решил устроить детский сад. В общем, потом я решил, что пусть развлекается — в конце концов, ему это скоро надоело бы, и он переключился бы на что-то другое. Так и произошло. Теперь в моей жизни нет ни Эда, ни Загадочника. — Интересные у вас отношения… — Тереза, давай не будем об этом. — Хорошо, — пожимаю плечами. Виски в моём стакане остается на один глоток. — Интересно, когда я влюблюсь… — задумчиво бормочу себе под нос, а затем опустошаю бокал. — Поверь, оно тебе не надо, — заверяет Освальд, сразу наливая мне вторую порцию. — Почему? — Сомневаюсь, что в Готэме есть нормальные парни, которые не воспользуется твоими слабостями при первой же возможности. В лучшем случае он проведёт с тобой какое-то время и бросит, а в худшем — будет манипулировать. А в период депрессии ты даже не поймёшь, что тобой пользуются, — спокойно рассуждает он, и я внимательно его слушаю. — Я знаю только двух адекватных — Гордона и Брюса Уэйна. Но у первого что-то не ладится с личной жизнью, а второй бегает за какой-то уличной воровкой. — Да и Брюс младше меня… — А ты уже думала об этом? — удивляется Освальд. — В период мании я о чём только не думаю, — чувствую, как начинаю хотеть спать. Но пока что это желание несильное, поэтому делаю ещё глоток виски. — А что насчёт Виктора? Который Зсасз. Сколько раз с ним не флиртовала, никакой реакции в ответ, — жалуюсь я. — Он женат на своей работе, — усмехается Освальд. — Если серьёзно, я ничего не знаю о его личной жизни. — А другой Виктор? — У него была жена, — он ловит мой вопросительно-заторможенный взгляд и закатывает глаза. — Тереза, научись читать новости! Его жена была чем-то больна, он проводил эксперименты на людях, замораживая их и затем снова пытаясь вернуть к жизни. Когда он наконец нашел нужную формулу, его жена покончила с собой, ну а Виктор этого не выдержал и последовал её примеру, заморозив себя. — Так он же жив! — недоуменно возражаю я, и Освальд смотрит на меня, как на идиотку. — Точно, он же из Индиан Хилл… Ведь там же сделали из него снежного человека, — отвожу взгляд на камин. — Может, ты и прав. К чёрту эти влюблённости! — с неожиданными для меня бодростью и веселостью восклицаю я, чувствуя, как мне становится хорошо. — Я плохого не посоветую, — самодовольно усмехается он, и я замечаю, что алкоголь на него тоже всё-таки действует. — Легче уж с кем-то подружиться в этом проклятом городе. Допиваю вторую порцию виски и понимаю, что, пожалуй, на сегодня хватит, поэтому отставляю стакан на столик, тяжело вздыхая. А затем совершаю непозволительную наглость — устраиваю голову на плече Освальда. — Я слишком устал, чтобы возмущаться, — подозрительно спокойно реагирует на это Освальд. — Считай это подарком на Рождество, но больше так не делай. — Я заметила, ты не любишь, когда к тебе прикасаются. Ну, если только это не массаж. — Ценю личные границы. — Я тебе доверяю, — неожиданно даже для самой себя признаюсь я. Похоже, виски развязывает язык. — Ты единственный, с кем я чувствую себя в полной безопасности. Это странно, да? — спрашиваю и тут же продолжаю. — Я хоть и знаю, что рано или поздно твоё терпение кончится, и ты меня пристрелишь, но всё равно продолжаю доверять, — на пару секунд прикрываю глаза, замолкая. — Какие у нас вообще отношения? Я запуталась. — Ты мой бармен. — А разве пить с боссом входит в обязанности бармена? — чуть приподнимаю голову, всё так же не отстраняясь от Освальда, и смотрю на него. — И делать массаж после тяжёлого рабочего дня? И вот так просто разговаривать о чём-то, что не связано с работой? — Понимаешь, Тереза, проще считать человека либо врагом, либо подчинённым. Так что я уже не знаю, какие у нас с тобой отношения, — он тоже смотрит на меня, и в его взгляде я вижу смесь печали, серьёзности и задумчивости. — Я считаю тебя своим другом, — я первая отвожу взгляд, опуская голову. — По крайней мере, ты первый, кто меня понимает и принимает такой, какая я есть. И поддерживает. А так поступали только мои родители и брат. — Помнишь, я тебе сказал, что после новости о твоей смерти я сначала злился? — спрашивает он, и я положительно отвечаю. — На следующий день я испытал какую-то грусть, словно у меня что-то забрали. Признаюсь, я скучал даже по твоим глупостям, которые ты устраиваешь в период мании, — он тихо усмехается, и я тоже не сдерживаю улыбки. — И… я искал тебя, — еле слышно произносит он, а у меня сбивается дыхание от такой новости. — Я не верил в твою смерть. Не хотел. — Но… почему? — Я не знаю, — на выдохе отвечает он. — Давай обозначим наши отношения как «начальник и подчинённая с некоторыми привилегиями»? — Звучит… хорошо, — соглашаюсь я. Алкоголь до того расслабляет, что не хочется отодвигаться от Освальда ни на дюйм. — Такое меня устраивает. Замолкаю, и повисает тишина. Никто из нас не произносит ни слова, лишь треск поленьев создаёт видимость течения времени. — Ты считаешь меня плохим человеком? — после нескольких минут задумчивого молчания спрашиваю, даже не зная, какой ответ хочу услышать. — Смотря что считать плохим. — Ну… — задумываюсь, копаясь в собственной голове. — Горящий кинозал с людьми, убитыми по моей вине, ведь считается плохим? А то, что я виновата в смерти всей своей семьи? — вслух это звучит ещё хуже, чем в мыслях. — Тереза… — протягивает он таким тоном, словно ему приходится в сотый раз объяснять маленькому ребёнку домашнее задание. — Не вини себя в этом всём. Это так не работает. — Но ведь так и есть… — Я сначала тоже винил себя в том, что не спас свою мать от смерти. Её убили на моих глазах, я держал её на руках… смотрел, как она умирает, — он делает паузу, делая рваный вдох. Поджимаю губы, чувствуя, как сжимается сердце. — То же самое с отцом. Я думал, что наверняка мог что-то сделать. Спасти их. Не допустить их смерти, — он переходит на шёпот, и я закрываю глаза, сдерживая слёзы. — Винил себя в том, что они мертвы. Но правда… правда в том, — вкрадчиво говорит он, разделяя каждое слово, — что я ничего не мог сделать. Есть обстоятельства, с которыми ничего нельзя сделать. — Освальд… — Тереза, — предупреждающе произносит он моё имя, не давая возразить. — Ты ничего не могла сделать с тем вирусом, и вряд ли предотвратила бы те пожары. А даже если бы это и произошло, то случилось бы что-то другое — так устроена жизнь. Слёзы сдерживать бесполезно, они уже скатываются по щекам, кажется, обжигая кожу. Освальд ведь прав? В чём-то. Может, стоит к нему прислушаться… — Спасибо, — вытираю слёзы большим пальцем. — Давай сменим тему? Мне эта не нравится. — Мне тоже, — поспешно соглашается он. Мы разговариваем ещё невесть сколько. Время тянется медленно и в то же время летит незаметно. Тот второй бокал был всё-таки не последним. Алкоголь подначивает сказать одно, затем — другое, и так завязываются разговоры ни о чём, которые не имеют никакой сути, но при этом без них обойтись никак не получается. Так длится до тех пор, пока меня не начинает нещадно клонить в сон. — Мне безумно хочется спать, — предупреждаю Освальда, за все время так и не отлепившись от его плеча. — Ты сможешь подняться наверх? — получив отрицательный ответ, он мученически вздыхает. — Я тебя тащить не буду, так что поспишь сегодня на диване. — Ты такой заботливый… — С меня, пожалуй, тоже хватит. Тереза, — он напрягается, и я понимаю, что он хочет встать. — Может, ты отлепишься от меня? — никак не реагирую на его любезную просьбу, бормоча в ответ что-то невнятное. — Ладно. Он аккуратно берёт меня за плечи, и я машинально откидываюсь на спинку дивана, а когда Освальд встаёт, то и вовсе принимаю положение лёжа, уже даже не пытаясь открыть глаза. Через несколько секунд чувствую тёплый плед на своём теле, и из последних сил улыбаюсь, удобнее укладываясь и быстро находя удобное положение. — Спасибо, — тихо бормочу, и Освальд что-то отвечает, но я уже ничего не разбираю, засыпая.

***

Проснувшись, понимаю, что вчера немного перебрала с алкоголем, потому что голова болит так, словно кто-то дробит её на несколько крупных осколков, усиленно колотя топором. Кое-как принимаю положение сидя и осматриваю гостиную равнодушным взглядом, на самом деле ничего не замечая. Иду на кухню, заплетаясь в ногах, и там выпиваю залпом два стакана воды. Такую жажду я в последний раз испытывала, когда к моему позвоночнику приживалось растение. Опираюсь руками о столешницу и опускаю голову, приходя в себя. Определённо нужно поесть и выпить таблетку. Рождественская ночь удалась. Сделав всё запланированное, возвращаюсь в гостиную и аккуратно сворачиваю плед и убираю его на место. Смотрю на часы, не сразу понимая, сколько времени — видимо, заторможенность никуда не исчезает. Три часа дня. Хмурюсь, прикидывая, во сколько заснула, а потом пожимаю плечами и иду в свою комнату, чтобы переодеться. На сборы у меня уходит практически сорок минут, хотя всё это время я ничего сверхъестественного не делаю — просто одеваюсь. Похоже, поход к психотерапевту откладывать нельзя, иначе дотяну до того, что банально не хватит сил — как физических, так и моральных — выйти из дома. На улице снова идёт снег, только при дневном свете крупные снежинки уже не кажутся маленькими монстриками. Не люблю я всё-таки снегопад. В такую погоду всегда так тихо, что можно с лёгкостью потеряться в мыслях и не заметить, как к тебе подкрадется какой-нибудь маньяк. Хотя снежинки, кажущиеся тихими маленькими убийцами, словно предупреждают о чём-то. Мотаю головой, отбрасывая мысли о снежинках-убийцах, и сажусь в машину, говоря водителю, куда мне надо. Проезжая по улицам Готэма, не замечаю никаких трупов — ни под ёлками, ни в окнах чужих домов. Даже создаётся впечатление, что это обычный город, который захватил дух Рождества: гирлянды пока не зажигают, но ёлки, украшенные многочисленными игрушками, по-прежнему притягивают к себе внимание. Ярмарки всё ещё стоят на месте, однако я уверена, что завтра их уже не будет. В кафе и ресторанах сравнительно мало людей, да и на улицах как-то пусто. Наконец мы доезжаем, и я выхожу из машины, за секунду до этого сказав, что водитель может уезжать. Провожу взглядом удаляющийся автомобиль и поворачиваюсь к Готэмскому кладбищу. Иду по заученному маршруту, пока не оказываюсь рядом с тремя могилами, на надгробиях которых выгравированы простыми буквами имена умерших. — С Рождеством, — грустно шепчу я, предпочитая думать, что родители и брат действительно меня слышат. — Надеюсь, у вас всё хорошо. Надгробия чуть покрыты снегом, отчего кажется, что это — тёплое покрывало. Медленно обвожу взглядом каждый дюйм и по окончании тяжело вздыхаю. — У меня всё хорошо. В этом году у меня появилась хотя бы какая-то стабильность, — грустно улыбаюсь. — Возможно, работа на Пингвина — совсем не то, чем вы бы гордились, но пока что это и правда лучший из вариантов. Отвожу взгляд в сторону, смотря на далёкий горизонт. Крупные хлопья снега, успевшие уменьшиться в своем количестве, невесомо приземляются на непокрытую голову, тая на волосах. — Вы были правы, когда сказали, что я ещё ничего не сделала. Думаете, мне удастся хотя бы чуточку улучшить жизнь в Готэме? — спрашиваю, снова смотря на надгробия и словно ожидая ответ. — Я собираюсь продолжить пить таблетки, да и деньги какие-то накопились — Освальд платит хорошо. Наверное, всё должно получиться, да? — улыбаюсь уже более радостно, словно получаю поддержку. — Освальд посоветовал начать с Нэрроуз, и я думаю, он прав. Это самый загнивающий район, так что там любая помощь пригодится. Я помню, что ты советовала начинать с малого, мама. Замолкаю, начиная скручивать пальцы из-за зарождающейся где-то глубоко внутри тревоги. Она появляется не просто так, у неё есть реальные причины. — Я не хочу идти к психотерапевту, — признаюсь я. — В этом нет ничего страшного, просто… — беспомощно смотрю вдаль, поджимая губы. — Каждый раз, когда думаю о том, чтобы записаться на приём, внутри всё сжимается. Я столько времени не занималась своим состоянием, что сейчас это кажется не таким уж и обходимым. В конце концов, я же как-то справляюсь, — нервно усмехаюсь я. — Но мне и правда нужно продолжить принимать таблетки. Вдали виднеются тучи, и я на несколько секунд прикрываю глаза, предаваясь своим внутренним ощущениям и сливаясь с ними. После того, как я хотя бы чуть-чуть высказалась, пусть даже и тем, кого нет в живых, становится легче, и тревога жалобно сворачивается в маленький шарик. — Я безмерно благодарна всем моментам, проведённым с вами. Мне жаль, что эти пожары случились, — опускаю голову, наблюдая за тем, как хлопья снега потихоньку заметают зимние ботинки. — Надеюсь, вы в лучшем из миров. Ещё несколько минут стою, безмолвно разглядывая могилы. То ли из-за погоды, то ли из-за разговора с семьёй я чувствую умиротворение вместо отчаяния и облегчение вместо тревоги, смешанной с паникой. Однако когда я отворачиваюсь от надгробий и направляюсь к располагающемуся рядом лесу, то эти светлые чувства тонут во мраке пустоты. В лесу ещё тише, чем на кладбище — здесь даже птицы не летают, и ветер не колышет ветви деревьев. Снежинки становятся мелкими, они неспешно приземляются, не кружась и не создавая молчаливый танец при полёте. Даже на волосах они тают медленнее, чем обычно. Надо было надеть шапку. И шарф, как назло, неширокий! Чем больше углубляюсь в лес, тем больше жалею о своём решении отпустить водителя: я могу зайти очень далеко, и не факт, что с такой же лёгкостью сумею вернуться в особняк. Энтузиазм, которого изначально было не так уж и много, отбавляется с каждым проделанным шагом. Хочу уже развернуться и пойти в обратную сторону, как вдалеке замечаю какое-то деревянное одноэтажное здание без окон и с плоской крышей. Хмурюсь, но начинаю к нему приближаться; мысли о том, что это может быть ловушкой или убежищем маньяка, почему-то не возникает. Когда нахожусь в одном шаге от хлипкой двери, замечаю две камеры, направленные на сам вход. Эта странность меня нисколько не останавливает — толкаю дверь, и она поддаётся, тихонько открываясь. Видимо, мозги совсем отмёрзли, потому что вместо того, чтобы убраться отсюда как можно скорее, я прохожу внутрь, не закрывая за собой дверь. Здесь абсолютно пусто. Лишь лестница, ведущая вниз. Заторможенно смотрю на неё, не понимая, что после этого могу увидеть. Погреб? Бункер? Может, это действительно убежище какого-то маньяка или психа? Но дверь была фактически открыта, да и камеры наводят на мысль, что за этой лестницей скрывается совсем не то, что кажется в первую очередь. Мои уединённые размышления прерывает звук отвода спускового крючка за моей спиной, вместе с которым внутри сеется зерно паники. Медленно поднимаю согнутые в локтях руки и так же медленно разворачиваюсь. — Я не… — начинаю оправдываться, но слова застревают в горле, когда я вижу стоящего передо мной. Он выглядит абсолютно так же, как и Джером, только без безобразных шрамов на лице. Вместо них — очки. Да и причёска тоже аккуратная, а волосы имеют скорее каштановый, чем рыжий оттенок. — Кто ты? — только и спрашиваю я. Это точно не Джером, но это сходство поразительно! — Меня зовут Джеремайя, — осторожно отвечает он и опускает пистолет.