Спасая Готэм

— Я никуда не уйду, пока не пойму, что здесь происходит, — твёрдо заявляю я, обводя указательным пальцем пространство вокруг нас. Меня даже нисколько не смущает пистолет Джеремайи. Если он меня планирует застрелить, тогда я напоследок хочу узнать, из-за чего получу пулю в лоб. Да и к тому же всегда полезно знать о странных помещениях в лесу. Джеремайя в нерешительности отводит взгляд, кажется, думая, как лучше поступить. На первый взгляд, он не выглядит сумасшедшим, но что-то в его осторожных движениях всё же настораживает. — Ты расскажешь, — качает он головой, но пистолет не поднимает. — Уходи и забудь про это место, про меня и про всё, что ты могла здесь увидеть. — А что мешает мне рассказать об этом месте, не зная подробностей? — спрашиваю, пожимая плечами. Страх отсутствует напрочь, а вот любопытство, наоборот, растёт. — Я не могу доверять тебе, — с некоторым сожалением говорит он и отходит куда-то в сторону, откладывая пистолет в какой-то ящик. — Хорошо, — киваю. — Просто расскажу полиции об этом месте, вдруг ты какой-нибудь маньяк. — Ладно, — тут же сдаётся он, снова поворачиваясь ко мне лицом. — Что именно ты хочешь знать? — Что это за место, что скрывается после этой лестницы, — указываю рукой на место позади себя, — что ты здесь делаешь и почему не хочешь, чтобы о тебе узнали, — заканчиваю перечислять, с наглой уверенностью смотря на него. Джеремайя терпеливо вздыхает, а затем идёт в мою строну, отчего я заметно напрягаюсь, но, как выясняется, зря: он проходит мимо и спускается по лестнице, а я следую за ним, распознавая это действие как согласие рассказать мне всё, что потребовала. Если бы депрессивный эпизод не маячил на горизонте, я бы даже похлопала от радости в ладоши. Лестница приводит к узкому коридору, в конце которого виднеется дверь. Тот факт, что мы сейчас находимся под землёй, настораживает. С другой стороны, у меня уже сложилось впечатление, что Джеремайя не маньяк, а скорее… жертва? Иначе для чего нужен какой-то непонятный сарай или склад, оснащённый камерами, а под ним — проход в предполагаемый бункер? Хотя и у маньяков такое бывает… — Отвернись, — в его просьбе слышатся твёрдые нотки, и я послушно разворачиваюсь на сто восемьдесят градусов. Слышу за спиной тихий писк — это Джеремайя набирает ПИН-код. Дверь с паролем? — Пойдём. Снова разворачиваюсь и следую за ним. Дверь позади меня автоматически закрывается. Перед нами очередной узкий коридор, только на этот раз в его конце есть развилка. Дойдя до неё, мы сворачиваем направо, и передо мной открывается абсолютно тот же серый коридор. Люминесцентные лампы, встроенные в потолок, излучают неприятный желтоватый свет, отчего появляется желание сбежать. И снова развилки. — Это лабиринт? — осторожно спрашиваю, продолжая следовать за Джеремайей. Очевидно, дорогу назад я самостоятельно уже не найду. — Да, — спокойно отвечает он, и внутри всё холодеет. — Лабиринт, а по совместительству ещё и бункер, площадью сто акров. Семьдесят четыре тупика. Услышанная информация заставляет в изумлении распахнуть глаза и поднять брови. Теперь Джеремайя начинает казаться спятившим гением. Кто бы нормальный стал такое строить? Может, я всё-таки ошибаюсь, и он правда заманивает жертв в свой лабиринт и тут их убивает? — Зачем тебе этот лабиринт? Мой вопрос он оставляет без ответа, и я понимаю, что надо было уйти, пока была такая возможность. Пугает не сама смерть, сколько неожиданность. Я совсем не знаю Джеремайю, а его поведение не позволяет понять, псих он или просто человек со странностями. Единственное, что становится понятно — он не глупый, а значит, обвести вокруг пальца его не получится. — Ты сам построил этот лабиринт? — продолжаю задавать вопросы, мысленно смирившись со смертью. — У меня ушёл год на расчёты и ещё шесть лет на строительство. Я не мог доверять это дело кому-то другому, — со странным неспокойствием отвечает он. Мы останавливаемся посреди коридора, и Джеремайя поворачивается ко мне. Я лишь вопросительно смотрю на него, не предпринимая попытки сбежать или, наоборот, как-либо навредить ему: первому мешает то, что я запуталась в этом лабиринте, а второе бесполезно. Он нажимает на определённый участок стены и одна из панелей уходит внутрь, а затем уезжает вбок. — Входи, — он указывает рукой в открывшийся проход, предоставляя возможность войти первой. Отчего-то задержав дыхание, захожу в открывшееся помещение и оказываюсь в подобии комнаты. Внимание тут же привлекает множество экранов, на которых видны разные участки лабиринта, а на самом крайнем — вход в тот непонятный склад, куда я забрела. По бокам от мониторов на стенах развешаны какие-то листы: некоторые из них являются чертежами, другие же — просто фотографии конкретных мест. В центре комнаты расположен большой стол, тоже заваленный разными бумагами. Напротив мониторов — стеллажи и шкафы. — Ты маньяк? — прямо спрашиваю я, разворачиваясь к Джеремайе. Он удивлённо на меня смотрит, заходя внутрь, и дверь, которая на самом деле панель, за ним закрывается, сливаясь со стеной. — Нет, с чего ты взяла? На душе становится легче, хотя мозгом понимаю, что он мог запросто соврать. По крайней мере, на психа он точно не похож. Наверное. Или же… — Бункер-лабиринт на самой окраине Готэма, в лесу, неподалёку от кладбища строят только те, кто скрывается. И камеры расставляют они же. Такое трудно обнаружить — чем не идеальное убежище для маньяка? — Ты сама разгуливаешь по лесу, как будто ищешь жертву, — спокойно замечает он. — Извини, — и правда извиняющимся тоном произносит он. — Ты права, я действительно скрываюсь. Но не от полиции. — А от кого? — непонимающе спрашиваю я, на всякий случай сохраняя между нами дистанцию в два шага. — От своего брата. Джерома. На этом моменте пазл в голове складывается. Его осторожность, камеры, огромный лабиринт — всё это лишь последствия разросшейся паранойи. Он боится, что Джером его найдёт. Но у каждого страха должна быть причина, значит… у них были не совсем хорошие отношения. Зная Джерома, страшно даже представить, насколько нехорошие. — Ты здесь… живёшь? — Да, — сдержанно отвечает он и проходит к мониторам. Я осторожно приближаюсь к нему, не забывая про дистанцию. — И работаю. — Работаешь? — Инженером в одной крупной компании, — кивает он, перещёлкивая камеры. — Там не знают моего настоящего имени, да и действую я через доверенное лицо. — Как давно ты здесь? — Давно, — на миг его пальцы зависают над клавиатурой, словно он над чем-то задумывается. — Джером ещё в детстве делал… плохие вещи. Я боялся, что однажды он просто задушит меня во сне, поэтому, когда мне исполнилось шесть, ушёл из трейлера и больше никогда туда не возвращался. Мой дядя помогал мне первое время, пока меня не усыновила одна богатая семья, — он снова переключает камеры, на несколько секунд замолкая, в то время как я пытаюсь переварить услышанную информацию. — Я не могу быть в безопасности, пока он на свободе. — Он в Аркхэме, — возражаю я, вызывая у него тихий смешок. — До тех пор, пока снова не сбежит, — кивает он и выпрямляется, но от камер не отворачивается. — Его нужно держать в запертой комнате под строгим наблюдением, но ни полиция, ни тем более Аркхэм не смогут это осуществить. Он замолкает, хотя в воздухе так и повисает недосказанное «Зато я смогу», и я начинаю скручивать собственные пальцы. Мало того, что теперь знаю эту историю с братьями Валеска, так ещё и непонятно, что Джеремайя задумал. Кажется, он не опасен для общества, но он думает, что общество опасно для него. — Ты вообще не покидаешь бункер? — после небольшой паузы уточняю я. — Иногда выхожу на улицу, чтобы проверить окрестности. Ты знакома с Джеромом? — резко спрашивает он, поворачиваясь ко мне. В его взгляде отчётливо читается недоверие. — Знаю о нём только из новостей, — отрицательно качаю головой, даже не надеясь, что он мне поверит: всё-таки паранойя — дело серьёзное. — А вообще-то этим надо было интересоваться с самого начала, а потом уже рассказывать про этот бункер, — скрещиваю руки на груди, не сводя с него взгляд. — Ты заставила меня. К твоему сведению, шантаж применяют слабые люди. — Или умные, — спокойно возражаю я. — Я не буду никому рассказывать об этом, — обвожу рукой пространство вокруг себя. — Можешь не верить, но я сдержу своё слово. — Почему? — Ты не убийца, плохим не занимаешься, — пожимаю плечами, аккуратно касаясь кончиками пальцев стола и без интереса рассматривая лежащие на нём бумаги. — Какой мне смысл о тебе рассказывать? — С целью выгоды, — предполагает он так, словно утверждает. — Ты можешь рассказать обо мне, чтобы в обмен получить что-то, что нужно тебе. — Послушай, я понимаю, что ты мне не доверяешь, и не виню тебя в этом. Это нормально. Но мне и своих проблем хватает, так что через пару дней даже помнить о тебе не буду. Я пришла сюда из интереса, а, как ты говоришь, заставила тебя рассказать мне всё, потому что это место казалось очень подозрительным, да и твоя внешность… — заканчиваю уже не так уверенно, как начала. — Ты кажешься хорошим человеком, — тихо произносит он, вызывая у меня нервный смешок. — Я ошибаюсь? — Не знаю, — качаю головой, потирая переносицу. — Я уже ничего не знаю о себе и, что хуже, совершенно не понимаю, что мне делать дальше, — смотрю на ничем не украшенную стену, замирая на месте. — Не думаю, что я хороший человек, — бормочу осевшим голосом. — Я ничем не отличаюсь от тех, кто топит этот город в грязи и разрушениях, — в уголках глаз скапливаются слёзы, и я не моргаю, чтобы не дать им скатиться по лицу. — Если ты задумываешься над моралью, это уже говорит о том, что не всё потеряно. — Тогда и воры хорошие люди. Они же крадут не просто потому, что хочется, а потому что порой других путей нет. Всем нужно выживать, — всё-таки моргаю и тут же стираю одним движением руки только что скатившуюся по левой щеке слезу. — Не всех преступников можно оправдать, — замечает он, и я поднимаю на него взгляд. — Что насчёт администрации Готэма или той же полиции? Могли сделать лучшую жизнь в городе, а вместо этого сгнили вместе с остальными. В эту секунду осознание врезается острым ножом — Джеремайя вполне может помочь этому городу! Уж он-то точно недоволен сложившейся ситуацией: вынужден прятаться в бункере от психа, которого не могут удержать в Аркхэме. К тому же, его ум может поспособствовать спасению Готэма. Другое дело — станет ли он этим заниматься. — Предположим, что Джером больше не будет представлять никакой опасности, ни для тебя, ни для остальных, — замечаю, что при упоминании брата ему становится весьма некомфортно. — Что тогда ты будешь делать? Покинешь бункер, начнёшь жить так же, как и остальные? — К чему ты клонишь? — с подозрением спрашивает он, нахмурившись. — С твоим умом, — в который раз обвожу взглядом бумаги с какими-то проектами, — можно улучшить жизнь в Готэме. Грех упускать такую возможность. Он продолжает подозрительно щуриться в течении нескольких секунд, а затем снова отворачивается к мониторам, проверяя камеры. Похоже, его это занятие успокаивает. Значит, любит держать всё под контролем — это и логично, потому что если параноик обо всём осведомлён, то может меньше переживать. Среди многочисленных бумаг, лежащих на столе, замечаю чертёж, напоминающий лабиринт, и тут же догадываюсь, что это и есть план бункера. Кинув внимательный взгляд на спину Джеремайи, возвращаюсь к чертежу, чуть отодвигая, чтобы видеть целый лабиринт. Насколько мне становится понятно, жирной точкой обозначена эта комната. Теперь остаётся разобраться, как добраться отсюда до выхода и обратно. Комната находится в центре лабиринта, и чтобы до неё добраться, нужно сначала сделать крюк, повернув направо, а затем держаться левой стороны. После этого свернуть два раза направо и по очереди менять стороны на развилках. Запутанно, но обосновано: в конце концов, эта комната самая главная. На правой стороне чертежа вижу ещё три комнаты, находящиеся рядом, но не понимаю, что они из себя представляют, поскольку названия не подписаны. Напоследок окинув взглядом сложный путь от входа до «центральной» комнаты, задвигаю чертёж обратно и чуть отстраняюсь. — Подумай над моими словами, — говорю я. — Боюсь, мы уже не встретимся, так что… приятно было с тобой познакомиться. Выведешь меня отсюда? Он на миг замирает, а затем поворачивается и подходит ко мне практически вплотную, что меня немного пугает. Молча смотрит на меня, а затем тихо говорит: — Не рассказывай никому. Пожалуйста. — Не буду, — шепчу я, чувствуя, как сердцебиение беспричинно участилось, а дыхание, наоборот, замедлилось. Реакция организма не пойми на что настораживает, поэтому я делаю шаг назад и киваю в сторону стены, где должна отъезжать панель. На обратном пути стараюсь запомнить маршрут, мысленно представляя себе чертёж. Не знаю, зачем мне эта информация, но отчего-то кажется, что с ней будет спокойнее. Изнутри дверь, ведущая на выход, открывается просто так, то есть пароль нужен только для того, чтобы войти. Перед тем, как я собираюсь выйти из маленького склада, Джеремайя легко касается моей руки, останавливая. Вопросительно смотрю на него, и он тут же убирает руку, поправляя очки. — Я подумаю над тем, что ты сказала. На это я лишь серьёзно киваю, а затем выхожу на улицу. Слышу, как дверь за мной закрывается изнутри, и поворачиваюсь к ней лицом: как и думала, снаружи запереть её просто нечем — здесь ни замка, ни скважины. Лишь дверная ручка. Солнце уже клонится к горизонту, и я тяжело вздыхаю: вот тебе и Рождество. Сначала пьёшь с начальством, а потом знакомишься с братом-близнецом психа, с которым когда-то занималась сексом. Начинаю двигаться к выходу из леса. Снежинки задерживаются на деревьях, не всегда долетая до моей головы, однако я знаю, что это изменится, как только выйду на кладбище. Запускаю пальцы в карман и нащупываю деньги — значит, вызову такси. Идти домой пешком у меня нет ни желания, ни времени. Хочется поскорее забраться под одеяло с головой и не вылезать оттуда целую вечность. Чёрт, мне же нужно записаться к психотерапевту! А может, само пройдёт? Я же и без таблеток вполне хорошо справляюсь. Временами. Кажется, раньше за две моих фазы отец тратил примерно полторы тысячи долларов. Учитывая, что теперь я работаю стабильно, да ещё и проживаю за чужой счёт, то денег хватать будет. Вот только… не хочу идти к психотерапевту. Да и таблетки пить не хочу. Но я ведь уже пообещала Освальду, так что придётся. С другой стороны, можно достать таблетки и без рецепта — благо, я живу в Готэме, где всем плевать на правила. И пить их… по ощущениям. В общем, как-нибудь разберусь и без специалиста, не первый год живу с этим расстройством! На душе становится чуточку легче, что придаёт мне физических сил идти чуть быстрее. Уверена, что пить таблетки наобум — дело плохое, но до этого я вообще не лечилась, так что хуже точно не будет. Или я это себе внушаю… Остаток пути до особняка не думаю ни о таблетках, ни о Джеремайе. Просто гоню все мысли, стараясь собрать остатки спокойствия по углам и насладиться такими редкими минутами умиротворения. Дома сил остаётся лишь на то, чтобы принять ванную, а потом завалиться спать, накрывшись одеялом почти с головой.

***

К концу января я окончательно свыкаюсь с таблетками. На второй день их принятия я задумалась о том, чтобы их бросить, потому что побочный эффект в виде непрекращающейся сонливости и противной головной боли навалились так неожиданно, что казалось, лучше просто полежать без чувств пару недель. Я и совсем забыла, каково это. Однако через несколько дней сонливость уменьшилась, а головная боль перестала быть такой частой гостьей. Внутри всё ещё скребутся кошки, а временами накатывает грусть, но от этого, кажется, не избавиться. Вернее, сделать это можно, но с помощью специалиста, к которому я наотрез отказываюсь ходить. У меня есть желание жить и что-то делать, и мне этого достаточно. Теперь за барной стойкой в Айсберг Лаунж я появляюсь регулярно, что не может не радовать, а моя работоспособность пришла в норму. Даже Освальд похвалил! Да уж, не завидую другому бармену — куда ему до меня? За прошедшие неполные четыре недели я несколько раз вспоминала о Джеремайе и его бункере. Нужную часть лабиринта всё ещё храню в памяти, стараясь не забыть ни одного поворота. Можно было бы сделать набросок, чтобы точно ничего не перепутать, но вдруг его кто-то обнаружит? Не хочу ставить жизнь Джеремайи под удар. Пусть он и параноик, но у меня есть на него планы, хотя я пока не задумывалась, в чём конкретно они заключаются. С ним ни в коем случае нельзя портить отношения. Наличие гениального ума не всегда является плюсом для окружающих, особенно когда обладатель этого самого ума прячется в бункере и считает, что любой может сдать его психу со шрамами. Если перейти ему дорогу, кто знает, какие последствия это за собой повлечёт? Но до тех пор, пока он думает обо мне что-то хорошее, можно не беспокоиться. В любом случае, сейчас нужно отбросить мысли о нём и сфокусироваться на городе. Что может сделать обычный гражданин? У меня есть смутные представления в ответ на этот вопрос, но чтобы эти представления обрели уверенность, нужно посетить Нэрроуз и понаблюдать за жизнью людей, живущих в самом неблагополучном районе Готэма. Этим я и занимаюсь последние несколько дней. После смены отправляюсь в Нэрроуз и просто гуляю по улицам, внимательно рассматривая каждый дом. Пока что понятно, что жители района недовольны администрацией города, но в чём конкретно заключается их недовольство — ещё предстоит узнать. В остальном мои будни друг от друга не отличаются. Регулярные смены, после которых я хорошенько высыпаюсь, ежедневные отчёты Освальду, которые иногда проходят в домашней обстановке, когда он расслабленно сидит в кресле, а я делаю ему массаж — удивительно, что спустя четыре месяца моего отсутствия в мире живых он вспомнил о такой мелочи. Видимо, это всё-таки неотъемлемая часть наших отношений, именуемых «начальник и подчинённая с некоторыми привилегиями». Как жаль, что именно тридцатого декабря я начала пить таблетки — в противном случае могла бы снова распить виски с Освальдом в честь своего двадцать первого дня рождения, он ведь предлагал. Сегодня у меня был выходной, поэтому я, выспавшись, снова проводила время в Нэрроуз, только на этот раз обошла все школы, точнее то, что от них осталось. Вернувшись домой только под вечер, спокойно захожу в особняк. Снимаю пальто и уже хочу разуться, как со стороны столовой слышится недовольное восклицание, и я замираю на месте. Голос какой-то знакомый, да и то, с какой интонацией он был произнесён, тоже настораживает. Осторожно иду в сторону столовой, при этом прислушиваясь к окружающим звукам. Остановившись в двух шагах от нужной комнаты, убеждаюсь, что голос принадлежит Джерому. В удивлении моргаю, а затем, помотав головой, захожу в столовую с невозмутимым видом, хотя увиденное приводит меня в шок. Во главе стола сидит Освальд, а напротив него — Джером. Его шрамы уже не так сильно бросаются в глаза; видимо, перед отправкой в Аркхэм ему нормально пришили лицо. И всё равно из головы никак не выходит красное месиво вместо кожи, которое я видела, когда его увозили из того парка аттракционов. Одет Джером, на удивление, достаточно стильно: светло-жёлтая рубашка, а поверх неё — тёмно-зелёный, практически чёрный, жилет в широкую клетку. Образ дополняет ненавязчивый галстук с белыми линиями. По правую сторону от Освальда сидит Джервис Тетч, одетый не менее стильно: на голове — шляпа-цилиндр, из-под лёгкого пальто серого цвета в мелкую клетку виднеется чёрный жилет и такого же цвета бабочка, а также белая рубашка. Рядом с ним сидит… Пугало? Судя по непонятному мешку на голове — это определённо Джонатан Крейн, которого я не раз видела в газетах. Что ж, он и правда похож на пугало, так что своё прозвище оправдывает. Напротив них сидят привычные моему глазу Фриз и Светлячок. Хочу уже позвать Освальда, как Джервис, замечая меня, восклицает: — Какая встреча! Тереза, правильно помню? Благодаря ему, все взгляды обращаются на меня, и мысленно я уже беру откуда-нибудь спички и поджигаю их всех. Он меня ещё и помнит! Ну вот почему у него такая хорошая память? — Какая неожиданная встреча, мистер Тетч, — сдержанно улыбаясь, отвечаю я. — Как поживает вирус? — спрашивает он с безумной улыбкой, от которой становится не по себе. — Прекрасно. Его нет, — видимо, это обижает его, потому что уголки губ резко опускаются. Не давая ему ответить, обращаюсь к, насколько я могу понять, виновнику торжества. — Освальд, можно тебя на минуточку? — он лишь кивает, поднимаясь из-за стола. — Пойдём на улицу, надо кое-что показать. Напоследок кидаю взгляд на Джерома, который всё это время следил за каждым моим действием — это прекрасно чувствовалось. Он перехватывает мой взгляд, растягивая губы в хищной улыбке, но я не меняю выражения лица, потому что не определяюсь, что к нему чувствую. С одной стороны, мне не хотелось бы больше с ним пересекаться, потому что он психопат, маньяк и садист, но по этим же причинам с ним должно быть весело. Для моей мании, которая начнётся совсем скоро, Джером представляется как-то, что нужно. А ведь он даже не поздоровался! Мы с Освальдом выходим на улицу, и я тут же задаю ему вопрос: — При всём моём уважении к тебе, Фризу и даже Светлячку, что это за собрание стильных и психически неуравновешенных преступников? У тебя какой-то особый пунктик на таких? Почему ты тащишь в свой дом кого попало? — Так, Тереза, успокойся! — нервно выставляет он перед собой руку, призывая к тишине. — Они здесь ненадолго, поживут какое-то время и исчезнут… — Поживут здесь? — изумлённо восклицаю я. — Ты хочешь сказать, что эти психи будут жить в нашем доме? — Нашем? — Не цепляйся к словам! — раздражённо отмахиваюсь я. — С каких пор твой особняк стал приютом для психов? — У них есть план, из которого я смогу извлечь хорошую выгоду, — понижает он голос почти до шёпота. — Сейчас у меня не самое лучшее время, и лишние деньги будут очень кстати. — Освальд, скажи прямо, ты мозгами пользуешься? — чуть склонив голову набок, спрашиваю я, вызывая раздражение у собеседника. — Ты серьёзно думаешь, что Джером не кинет тебя при первой же возможности? Не удивлюсь, если в его план входит твоя смерть. — Тереза, у меня всё под контролем, — нервно отвечает он. — Я уже всё продумал. Пока они будут устраивать все беспорядки, привлекая к себе всеобщее внимание, я смогу укрепить свою позицию в этом городе. А чтобы всё прошло удачно, мне нужно, чтобы они считали меня своим союзником. — А ты подумал о безопасности? Хотя о чём я, тебе же они точно не навредят… — саркастично усмехаюсь я. — А мне что делать? Я боюсь спать, зная, что в доме находятся три психопата, которым может взбрести в голову всё, что угодно. — Тереза, ты зря… — Я буду спать с тобой. — Что? — возмущается он. — Нет! — Тогда скажи этим троим, что им тут не место, — скрещиваю руки на груди. — Я не могу, у меня есть план, и я буду его придерживаться! — В таком случае, впиши в свой план, что теперь я буду спать только с тобой, — на полном серьёзе советую я. Не дожидаясь ответа от Освальда, разворачиваюсь и снова захожу в дом, на этот раз разуваясь у входа. Быстро прохожу мимо столовой и поднимаюсь к себе в комнату. Делаю глубокие вдохи и выдохи, чтобы не нервничать. Ладно, может, я и правда зря паникую? Чёрт, они же всё-таки психи, как тут не паниковать? Чувствую себя подростком, который сначала поругался с родителями, а потом убежал в свою комнату. Никогда у меня не было подобной ситуации, и вот, пожалуйста! Только вместо родителей — Освальд. Мотаю головой, отгоняя эти глупые сравнения, а потом ухожу в ванную комнату, чтобы расслабиться в горячей воде. Когда я возвращаюсь обратно в спальню, время на часах чуть переваливает за девять вечера. Переодеваюсь в однотонные пижамные штаны и футболку, но спать не ложусь: вместо этого хожу из стороны в сторону, прислушиваясь к звукам за дверью. В половине десятого начинают раздаваться шаги, которые вскоре скрываются в комнате Освальда. Отлично, значит, он скоро собирается ложиться спать! Слышу, как через несколько минут он заходит в ванную комнату, а ещё через четверть часа снова возвращается к себе. Любезно выжидаю десять минут, а затем выхожу в коридор, осторожно направляясь к комнате Освальда. Похоже, он лёг спать — в противном случае из-под двери был бы виден свет, выливающийся в коридор. Тихо стучу в дверь, почти сразу же слышу раздражённое «что» и улыбаюсь. Открываю дверь и прохожу внутрь, видя, как Освальд садится в кровати и включает светильник, стоящий на прикроватной тумбочке. — Что ты здесь делаешь? — возмущённо-раздражённо спрашивает он. — Классная пижама, — замечаю я, вскользь рассматривая шёлковую рубашку светло-зелёного цвета. — Ты серьёзно планировал спать с незапертой дверью? — удивляюсь, быстро закрывая дверь на замок и вызывая этим действием новую порцию возмущения. — Я не шутила, когда говорила, что теперь буду спать с тобой, — обхожу кровать, чтобы лечь с левой стороны. — Ты с ума сошла? — восклицает он. — Иди к себе! — Освальд, я всё сказала тебе ещё внизу, — спокойно отвечаю я, садясь на кровать и поправляя подушку. — Я много места не займу, да и вроде не имею привычки забирать всё одеяло, так что можешь не переживать. Да и кровать у тебя большая, между нами будет ещё куча пространства. Ложусь на спину, укрываясь одеялом по пояс, и кладу руки на живот, сцепляя их в замок. Освальд всё это время молча смотрит на меня, думая то ли каким способом меня убить, то ли что поязвительнее сказать. Через какое-то время он просто ворчит «Невероятно!» и выключает свет, однако набок не переворачивается, оставаясь лежать на спине. Нервно, но при этом бесшумно, постукиваю пальцем по руке. В голову лезут мысли, перебивая сон. Голова сейчас забита только тем, что место, в котором я живу и которое считаю безопасным, постепенно превращается в Аркхэм, отчего находиться здесь теперь не так комфортно, как было прежде. — Перестань, — раздаётся в тишине голос Освальда, и я поворачиваю голову в его сторону. — Перестань стучать пальцем, раздражаешь. Подбираюсь к нему ближе и приподнимаюсь на правом локте, внимательно рассматривая лицо Освальда при лунном свете. — Может, ты всё-таки им скажешь, что стоит поискать другое укрытие? — серьёзно спрашиваю я, надеясь на положительный ответ. — Тереза, я не могу… — Пожалуйста! — в слабом отчаянии восклицаю я. — Ты действительно хочешь, чтобы в твоём особняке находились эти психи? — Не хочу! — раздражённо отвечает он. — Мне самому не в радость с ними любезничать, но что поделать, с помощью них мои дела пойдут в гору. Если тебе так это не нравится, моё давнее предложение снять тебе пентхаус ещё в силе! Одна слеза предательски скатывается из левого глаза, и я быстро её вытираю тыльной стороной ладони, но Освальд успевает это заметить. — Я понимаю, просто… — замолкаю, чувствуя, как в горле образуется ком. Если продолжу — вконец расплачусь. — Иди сюда, — вздыхает он и убирает левую руку чуть в сторону, как бы приглашая в объятия. Уговаривать меня не надо: уже в следующую секунду я удобно устраиваюсь у него на груди. Он осторожно, словно боясь спугнуть, обхватывает меня левой рукой, обнимая. — Извини. Иногда нужно действовать не так, как хочется. — Ты меня тоже прости, я не должна была так остро реагировать, — всхлипывая, говорю я. — Просто этот особняк — единственное место, где я чувствую себя в безопасности. А когда тут появляется тот, кто способен на всё, что угодно, становится не по себе, — ответа не следует, однако я чувствую, как его объятия становятся чуточку крепче, словно Освальд так выражает свою поддержку. — Можно я буду спать с тобой, когда мне будет страшно находиться одной? — Ты уже это делаешь, — с мягким спокойствием отвечает он, вызывая у меня лёгкую улыбку. — Приходи, когда хочешь. — Это ещё одна привилегия начальника и подчинённой? — ненавязчиво интересуюсь я. — Или наши отношения уже пора признать… дружбой? — Дружба, — задумчиво повторяет он. — Друг в одночасье может стать врагом. — Значит, остаёмся начальником и подчинённой с некоторыми привилегиями, — грустно вздыхаю я. — У тебя проблемы с доверием, и я тебя прекрасно понимаю. Порой сложно признать, что человек становится тебе в каком-то смысле дорог. Боишься привязаться, а потом потерять, — в глазах снова скапливаются слёзы, и я уже не пытаюсь их сдержать, переходя на шёпот. — Но так жизнь может пройти мимо. Без близких людей одиночество становится зыбучим песком, утягивая в себя всё глубже и глубже, — аккуратно вытираю слёзы. — Ты мне доверяешь, иначе у нас не было бы… таких отношений. Признайся в этом самому себе, и станет легче. Повисает тишина. Чувствую, как сердцебиение Освальда учащается, однако он по-прежнему молчит. Внутри грусть смешивается с каким-то облегчением: даже если наши отношения и ухудшатся после такого разговора, я всё так же буду ему доверять, а он — мне. Это уже не исправить. — Ты не оставишь меня? — с недоверием спрашивает он, разрушая тишину. — Не уйдёшь, не исчезнешь? — Я буду с тобой столько, сколько потребуется, — тихо отвечаю я. — Тогда, думаю, наши отношения и правда можно назвать дружбой. Уголки губ поднимаются в искренней улыбке, и я прикрываю глаза, вслушиваясь в ровное сердцебиение. — Вот и хорошо.