Спасая Готэм

Рана и правда оказывается поверхностной, и уже через полчаса пребывания в больнице, в которую меня увезли на карете скорой помощи, выхожу во двор, издалека видя детектива Гордона, ожидающего у одной из скамеек. Нам точно нужно поговорить: быть может, вместе мы поймём замысел Джеремайи и сможем его остановить. Осторожно, не делая никаких резких движений (как и советовали в больнице), подхожу к Гордону, натягивая на лицо нейтральную улыбку. Он тоже пытается разбавить присущую ему суровость на лице. — Вам не холодно? — спрашивает он, и я непонимающе хмурюсь. — Одежда ведь мокрая. — Ах, это… — оглядываю себя. — Нет, мне не холодно. А одежда высохнет, — просто махаю рукой. — Вы были правы насчёт раны — и правда пустяки, — начинаю издалека, хотя понимаю, что сразу нужно переходить к делу. — Насчёт Джеремайи… Он указывает рукой на скамейку, приглашая присесть, и я согласно киваю. Так и правда лучше. — Точно не уверена, что он творит, поэтому расскажу всё, что знаю, — делаю короткую паузу, в то время как Гордон одобряюще кивает. — Когда-то давно я рассказала ему о своих намерениях улучшить этот город, попытаться его спасти от всей этой грязи. Он выслушал меня, а потом согласился помочь. Правда, тогда я не знала, что у него есть свой способ. — Разрушение, — дополняет он. — Джеремайя взорвал уже несколько зданий. — Это ужасно… — разочарованно выдыхаю я, опуская голову и смотря на собственные колени. — Он сказал, что нужно разрушить, прежде чем строить, что на зло нужно отвечать злом. И ещё я думаю, что он хочет подорвать мосты. — Мосты? — переспрашивает он с явным непониманием. — Вы уверены? — Нет, но… — скручиваю собственные пальцы, не решаясь взглянуть на собеседника. — Мы ведь встретились именно на мосту не просто так. Он ещё что-то сказал про исчезающую надежду… Что, если он хочет отрезать город от материка? — высказываю самое худшее предположение, переводя взгляд на Гордона. — В этом же есть смысл? — Это нельзя исключать, — серьёзно произносит он. В этот момент обращаю внимание на задний фон: там останавливается слишком уж знакомая машина, из которой выходит — вне всяких сомнений — Освальд, осматривается и, заметив меня, направляется прямо к нам. Даже знать не хочу, откуда он узнал о том, что я была в больнице. — Детектив, какая встреча! — с притворной радостью восклицает он, хотя, по-моему, он просто пытается замаскировать злость. — Так приятно видеть знакомые лица! Суровость на лице Гордона, кажется, достигает своего максимума. Друзья они, как же… — Освальд… — поднимаюсь со скамейки, приближаясь к нему вплотную. — Пожалуйста, давай поговорим чуть позже, — прошу, понижая голос практически до шёпота. — То есть на допрос ты согласна, а… — Это не допрос, — перебиваю, не желая слушать дальше. — Дай нам пять минут, а дальше делай со мной, что хочешь. Освальд с возмущением смотрит на меня, наверное, мысленно уже убив, однако кидает напоследок, что ждёт в машине, и уходит. С облегчением выдыхаю и разворачиваюсь к Гордону, который решает никак не комментировать эту ситуацию. И правильно, я бы тоже не стала. — Одного не пойму: почему Джеремайя так озабочен разрушением города? — возвращаюсь к нашему разговору. — Неужели это я подтолкнула его на такие мысли… — Он сумасшедший. Дошёл до точки кипения, вот и всё, — он устало проводит рукой по глазам. — В Готэме много гнили. Везде, от высших кругов к низшим. Иногда даже я готов сорваться. Я ведь уже совершал плохие поступки, — смотря куда-то вдаль, задумчиво произносит он, и есть ощущение, что он говорит это не конкретно мне, а просто. Мысли вслух. — У нас есть шанс всё исправить, — переводит на меня взгляд, смотря с уверенностью. — Когда я закончу с Джеремайей, займусь полицейским участком: к сожалению, у нас мало честных сотрудников. — И как Вы это сделаете? — Честным путём. Но сначала нужно понять, как обезопасить город от бомб Джеремайи. Раз уж он хочет сравнять Готэм с землёй, то точно нацелится на мосты и важные здания, — Гордон тяжело вздыхает, наверное, представляя, сколько всего нужно сделать. — Спасибо за информацию, мисс Хьюз. Но больше не лезьте в это дело, — со всей серьёзностью предупреждает он. Я лишь согласно киваю, и Гордон, попытавшись напоследок улыбнуться, уходит. Ни он, ни кто-либо ещё из полиции не убьёт Джеремайю — а это, похоже, единственный выход. Всё-таки не получится не лезть в это дело; однако и убивать надо с умом: выяснить наверняка, как именно Джеремайя хочет уничтожить город, а потом уже решать, как правильнее поступить. Оборачиваюсь, находя взглядом машину Освальда. Что от него ожидать — неизвестно. Ясно только, что он недоволен сложившейся ситуацией. Наверное, его понять можно, потому что, если так порассуждать, я и правда нахожу проблемы со скоростью света. Делать нечего, сажусь в машину и уже хочу первая начать разговор, но Освальд предупреждающе качает головой и бросает лишь: «Дома поговорим», причём, произносит он это таким тоном, что внутри всё съёживается, и невольно проносится мысль, что меня могут и убить. Послушно кивнув, бесшумно вздыхаю, начиная прокручивать в голове разные варианты развития событий. Пока мы доезжаем до особняка, на улице снова начинается дождь. Быстро преодолев расстояние от машины до порога дома, мы с Освальдом заходим в фойе. — Освальд, не знаю, что ты сейчас собираешься мне сказать, но прошу, давай обсудим всё спокойно, — не спешу разуваться, решая, что лучше сначала убедиться в безопасности. — Спокойно? — усмехается он, разворачиваясь ко мне. — Тереза, ты в очередной раз влипла в какую-то историю, и теперь требуешь, чтобы я был спокоен? — повышая голос, спрашивает он. — Извини! Я до последнего надеялась, что Джеремайя не будет пытаться меня убить, — всё-таки стаскиваю с себя ботинки, понимая, что от судьбы не убежишь. — Рана поверхностная! — добавляю, надеясь хоть как-то сгладить ситуацию. — Плащ и вода спасли… — Если бы не твоя нездоровая тяга ко всяким психопатам, ты была бы цела и невредима! Чувствуешь разницу? — с нервным раздражением восклицает он. — Что от тебя хотел Гордон? — Ничего такого, мы просто обсуждали планы Джеремайи и пытались понять, что он задумал. — Тебе в полиции нужно работать, знаешь? — язвительно улыбается он. — Кому я там нужна со своим расстройством… — бормочу под нос, на секунду задумываясь над его словами. — Переживать не о чем, правда. Я жива, и это хорошо, — искренне улыбаюсь, в глубине души надеясь, что Освальд спокойно согласится, и мы мирно пойдём пить чай. — Если я узнаю, что ты снова соберёшься пойти к Джеремайе, скажу мистеру Фризу тебя заморозить, — серьёзно заявляет он, вызывая у меня искреннее удивление. — Подвергать свою жизнь опасности — безрассудно, Тереза. — Но он хочет уничтожить город, и, будь уверен, если не помешать, у него это получится! — Мне плевать, что он хочет сделать с Готэмом. Это не моя забота, и уж тем более не твоя. Есть Гордон, есть другие полицейские — пусть они с ним и разбираются. — Но… — Никаких «но», Тереза, — он качает головой. — Это зашло слишком далеко. Он разворачивается и уходит, оставляя меня наедине с собственными мыслями и эмоциями.

***

Отношения с Освальдом после нашего разговора никак не изменились, хотя, если честно, ожидала, что некоторый холодок всё же появится. Однако меня не покидает ощущение, что что-то всё равно не так, что есть какое-то напряжение в определённых моментах, более того, в этом виню только себя. Не желая мириться с тем, что я должна держаться подальше от Джеремайи, всю рабочую смену в Айсберг Лаунж думаю над тем, как мне стоит поступить. Воображение рисует страшные картинки уничтоженного города, погруженного во мрак. И только одному человеку это понравится. Только он будет чувствовать себя прекрасно. Только к нему будут тянуться люди в надежде на выживание. Если выследить его и попытаться пристрелить, вряд ли что-то получится. Он достаточно умён для того, чтобы не попадаться ненужным людям на глаза и, в случае опасности, спасать свою жизнь. Втереться в доверие и совершить мнимое предательство уже не получится, шанс упущен. Остаётся только… поддаться ему. Создать идеальные условия, в которых он почувствует себя победителем, и в нужный момент убить, когда он не будет этого ожидать. В одиночку мне не справиться, а из тех, кто может мне помочь, остаётся лишь Освальд, который наверняка даже слушать не станет. Набравшись смелости, звоню тому, кому могу доверять и кто вряд ли подведёт, и договариваюсь о встрече следующим днём. Снова моросящий дождь. Не обращаю на него особого внимания, кутаясь в тонкую кожаную куртку — к сожалению, плащ мне продырявили ножом. Замечаю нужную машину и легко улыбаюсь, ускоряя шаг. — А ты не торопилась, — хмыкает Зсасз, наблюдая за тем, как я устраиваюсь на пассажирском сидении. — Вообще-то торопилась, — возражаю, убирая мокрые пряди волос с лица. — Ты можешь установить бомбу в определённом месте так, чтобы она сработала в определённую минуту? — перехожу сразу к делу. — В теории — могу, — он даже не удивляется и не уточняет, зачем мне это. Словом, в этом весь Виктор: просто выполнять свою работу и не задавать лишних вопросов. — А на практике? — А на практике только убиваю людей. Бомбы не по моей части, — категорично отвечает он. — Я не могу обратиться к кому-либо ещё, — вздыхаю, расстраиваясь. — Ты — моя последняя надежда, Виктор. — Могу сделать исключение, но тогда это будет плюс сто процентов к цене, — с удивлением смотрю на него, не ожидав такого. — Что? Я профессиональный наёмник, а не любитель, — пожимает он плечами. Другого выхода у меня всё равно нет, поэтому соглашаюсь. — Говоришь, нужно, чтобы бомба взорвалась в определённый момент? — Да, — снова киваю. — И можешь не говорить об этом Освальду? — резко вспомнив о нём, уточняю. Виктор ничего не отвечает, видимо, ожидая пояснения, почему мне так нужно держать это в секрете. — То, что я собираюсь сделать, может закончиться моей смертью, — тихо признаюсь я. — Ну так что? — За молчание — ещё десять процентов сверху, — он загадочно улыбается. — Где нужна бомба? — На доках есть один никому не нужный склад…

***

Забота Освальда проявляется во всём — даже после секса он всегда говорит надеть пижаму, потому что, цитирую, «в комнате холодно, ещё простудишься, потом лечиться придётся». В спальне и правда холодно, даже несмотря на то, что все окна закрыты, так что хотя бы этому я не особо сильно возмущаюсь, послушно натягивая на себя нижнее бельё и шёлковую пижаму. Забота и нежность — пожалуй, эти два слова точно описывают его. Удивительно, как человек, запросто отнимающий чужие жизни и управляющий преступной частью города, может быть таким нежным и заботливым. Кажется, я никогда к этому не привыкну. Ловлю себя на мысли, что отношения с Освальдом меня более чем устраивают. Иногда, конечно, бывают моменты, когда хочется накричать на него и убежать из дома, но такое ведь бывает у всех, а вот взаимопонимание, поддержка и забота есть далеко не во всех отношениях. Подбираюсь к Освальду ближе, опираясь на локоть и рассматривая его лицо при мягком свете стоящей на прикроватной тумбочке лампы. — Что? — спокойно уточняет он, когда я, кажется, уже несколько минут любуюсь его лицом, не отрываясь. — Ты мне дорог. Просто знай это, — признаюсь и ложусь рядом, прикасаясь лицом к его плечу. — Ты мне тоже, — он берёт меня за руку и переплетает наши пальцы. Перевожу на них взгляд, молча наблюдая. — Как ты себя чувствуешь? Ты ведь теперь регулярно пьёшь таблетки. — В целом, хорошо, — на душе разливается тепло оттого, что кому-то интересно моё внутреннее состояние. — Иногда чувствую подавленность или, наоборот, слишком уж приподнятое настроение, но это нормально, потому что идеальную дозировку порой не может подобрать даже специалист. А я-то уж тем более. — Но тебе это не мешает? — несколько настороженно уточняет он. — Нет, всё хорошо. Возможно, таблетки и правда имеют смысл. — Конечно, имеют, ведь с ними ты можешь нормально жить! — В том-то и дело, что порой это «нормально» кажется ненормальным, — вздыхаю, переворачиваясь на спину и тем самым отстраняясь от Освальда. — У меня своё «нормально», понимаешь? — смотря в потолок, задаю риторический вопрос. — Для меня нормально не спать пару суток из-за фонтанирующих идей и излишней продуктивности или, наоборот, едва ли находить в себе силы для того, чтобы банально подняться с постели. Да, это влечёт за собой некоторые проблемы, но это моё «нормально», и я к этому привыкла. А таблетки… — вздыхаю, делая задумчивую паузу. — С ними есть ощущение, что что-то не так. И это не из-за того, что я не хожу к психотерапевту, такое было и раньше. — Но ты же понимаешь, что из-за твоих эпизодов ты порой не можешь объективно оценивать ситуацию? — Понимаю, — на пару секунд прикрываю глаза, и в голове со скоростью света проносятся воспоминания особо ярких событий. — Но всё же это лечение иногда кажется безуспешной попыткой собрать разбившуюся на множество осколков вазу. Ваза не станет прежней, и я не стану здоровым человеком, лишь создам видимость. — Ты пьёшь таблетки ради себя же, — напоминает Освальд. — Тебе с ними легче как ни крути. Ничего на это не отвечаю, лишь коротко вздыхая. Да, он прав — в который раз. Но и я права! Где взять правду, если она везде разная? — А ещё мне легче, когда ты меня поддерживаешь, — заявляю с искренней улыбкой, снова ныряя в его объятия. — Одним «спасибо» невозможно выразить, как я тебе благодарна за поддержку. — У нас это взаимно, — проводя рукой по моим волосам, отвечает Освальд. — С тобой мне спокойнее, и твоя помощь в некоторых делах облегчает жизнь. — То есть я тебе помогаю больше, чем мешаю? — уточняю, тихо хихикнув. — А над этим стоит задуматься, — не сдерживая добродушной усмешки, отвечает он и целует меня в макушку. Мне настолько сейчас хорошо, что не хочется больше ничего говорить или делать, иначе кажется, что разрушу эту идиллию, этот прекрасный момент нежности, заботы и… чего-то ещё, что нельзя описать словами. Ночь проходит спокойно: без кошмаров, в обнимку с Освальдом; когда он обнимает меня со спины, становится максимально комфортно, кажется, что безопасность в этот момент достигает своего предела. Утро мы проводим в забытьи приятных ощущений, и вот уже незаметно тянется день. Пока Освальд собирается в Айсберг Лаунж (а делает он это, по меньшей мере, часа два, когда позволяет время), присылаю сообщение Джеремайе, где пишу, что он прав, что его методы единственно верные и что нам нужно встретиться без всякого оружия и просто поговорить. Также пишу место и время встречи, указывая тот самый склад на доках. Ответ не заставляет долго ждать, и уже через две минуты после отправки своего сообщения вижу короткое согласие, от которого сердце подпрыгивает и учащается в ритме. Совсем скоро это случится. Сегодня вечером Джеремайя умрёт. Поняв, что нужно на всякий случай прийти раньше, быстро одеваюсь и спускаюсь на первый этаж. Обуваюсь и надеваю кожаную куртку, намеренно не беря с собой ни нож, ни какой-либо другой острый предмет — чтобы точно поверили в мои добрые намерения; он должен почувствовать себя победителем. Незаметно выскользнуть из особняка не получается — Освальд тоже спускается и, увидев, что я собираюсь уходить, окидывает меня удивлённым взглядом. — Ты куда собралась? — спрашивает он без претензий и возмущений. — На улицу. Гулять, — стараясь держаться уверенно, отвечаю я. — Как раз дождя нет, похода хорошая, — добавляю, но он ничего не отвечает, продолжая смотреть на меня с подозрительным прищуром. — Освальд? — Ты что-то недоговариваешь. Опускаю голову, быстро перебирая в голове варианты ответов, которые все кажутся заведомо провальными. — Только не говори, что ты собралась к Джеремайе… — Возможно… — Тереза! — возмущённо восклицает Освальд, подходя ко мне вплотную. — Тебе мало вашей последней встречи? Забыла, чем это всё закончилось? — В этот раз всё будет по-другому! — уверяю я, и он саркастично усмехается. — Правда! У меня есть план, и он надёжный. Джеремайя сегодня точно умрёт. — И позволь узнать, в чём заключается твой план? — Мы встретимся… кое-где, — называть конкретное место не хочется, потому что есть большая вероятность, что моим планам помешают, — где установлена бомба, о которой он знать не будет. Я буду без какого-либо оружия, чтобы он точно убедился в том, что я не представляю для его жизни никакой угрозы. Как-нибудь заговорю его, скажу, что его методы всё-таки являются единственно правильными, ну и когда придёт время… — делаю небольшую паузу, — произойдёт взрыв, и Джеремайя умрёт. — И ты вместе с ним! — истерически восклицает он. — Ты понимаешь, что это самоубийство? — Нет, я всё просчитала, у меня есть шанс выжить! — Шанс? — поражённо переспрашивает он, на несколько секунд замолкая. — Всего лишь шанс, — в его голосе улавливаю тонкие ноты отчаяния, от которых сжимается сердце. — Тереза, он тебя убьёт. — Но и он умрёт, — твёрдо возражаю. — Я должна сделать это именно сегодня, даже если есть угроза собственной жизни. Ждать дольше чревато плохими, очень плохими последствиями. — Ты готова умереть ради какого-то психа? — тихо спрашивает он, и в его зелёных глазах скрывается такая боль, что на несколько секунд теряю дар речи. — Не ради него, ради города, — тоскливо вздыхаю, маскируя все плохие чувства лёгкой улыбкой, и кладу руки на его плечи, не прерывая зрительного контакта. — Он хочет взорвать практически весь город, в том числе мосты. Ты понимаешь, что будет, если Готэм отрезать от материка? От него ничего не останется, — качаю головой, представляя ужасную картину. — Сам вспомни, сколько раз материк помогал нашему городу, когда мы все нуждались в помощи. Нисколько. Готэм всегда спасал себя сам. И в этот раз уж точно никто не поможет, — в глазах скапливаются слёзы, и я моргаю, чтобы не заплакать. Освальд внимательно слушает, давая возможность сказать. — После многочисленных взрывов, которые планирует устроить Джеремайя, город погрузится в настоящий хаос. Будет нарушено всё: электричество, водоснабжение… банды будут делить Готэм, начнётся бойня за территорию. Запасы еды будут ограничены, — на несколько секунд закрываю глаза, пытаясь прогнать из головы отвратительные картинки возможного будущего. — И только Джеремайя будет наслаждаться этим. — Почему ты так уверена в этом? — тихо, почти перейдя на шёпот, спрашивает Освальд. — Потому что знаю, на что он способен, — с сожалением отвечаю я. — Чтобы построить что-то новое, нужно разрушить то, что было прежде. Это его слова. Это его стремление. Это его принцип, — по щеке скатывается слеза. — И это отчасти моя вина. Именно я сказала, что он может изменить обстановку, создать лучший Готэм. — Но ты не виновата в том, что он понял это по-своему, — он обхватывает мои запястья, словно этим показывая, что не отпустит меня. — В этом ты прав, — киваю, и ещё одна слеза скатывается по щеке. — Но я дала ему идею. Думала, что вместе с ним мы сможем изменить этот город к лучшему, спасти его. Я ошиблась, и именно поэтому должна исправить эту ошибку. — Я тебя не отпущу, — отрицательно качая головой, заявляет Освальд. Его глаза становятся влажными, а хватка на запястьях ощущается сильнее. — Тебе придётся, — с сожалением шепчу я. — Если ты этого не сделаешь, уже ничего не будет иметь значения. Джеремайя разрушит не только Готэм, но и всех его жителей, все отношения, которые их связывают. Он как болезнь, поражающая мозг и заставляющая испытывать лишь страдания. — Нет, я не дам тебе умереть… — Я не умру. Где бы ни находилась, какие бы отношения нас с тобой ни связывали, я всегда буду с тобой, — из его левого глаза скатывается одинокая слеза, и я тут же её вытираю, касаясь скулы и нежно проводя по ней. — Освальд, это непросто… Но иногда ради цели нужно чем-то жертвовать. Ты ведь сам не хочешь, чтобы Готэм окончательно умер… — Оставь это дело полиции… — умоляюще просит он, сдвигая брови друг к другу и пытаясь сдержать эмоции. — Ты не обязана это делать. — Я уже достаточно бездействовала, — отвечаю, собрав в себе остатки уверенности. — Сначала брат, потом родители… Готэму я не дам умереть, — успокаивающе глажу его плечи, понимая, что всё равно не смогу ничего сделать, чтобы избавить его от боли. — Полиция пытается обезвредить бомбы, пытается арестовать Джеремайю, но они не пытаются его убить. А это очень важно. Пожалуй, это важнее всего. — Я не хочу, чтобы ты уходила, — прерывисто выдыхает он. — Это невыносимо… — И я не хочу уходить, — отвечаю, не сдерживая слёзы. — Но так нужно. Впервые за всю свою жизнь я понимаю, чего хочу. Что должна сделать. Я чувствую себя… целой, — дрожащим голосом проговариваю последнее слово. — Все эти годы я сравнивала свою жизнь с осколками, считала себя неполноценной, выделяющейся, и сейчас… Сейчас эти осколки склеены, — провожу большим пальцем по его подбородку, впитывая в себя каждое чувство. — Но так будет не всегда. Так что… если я умру, возможно, мне станет даже лучше. — Тереза… — он прикрывает глаза, судорожно вздыхая. — Ты мне дорог, Освальд, — перебиваю его, думая, что чем дольше его слушаю, тем выше шанс остаться. — Но между любовью и спасением города я выбираю последнее. Эти слова звучат как приговор. Для нас обоих. Как заточенное лезвие топора, резко опускающееся на шею и отсекающее голову; как выстрел из пистолета, чья пуля впивается в самое сердце; как тугая петля, затягивающаяся на шее, отрубая всю надежду на выживание. — Уходи, Тереза, — тихо, с болью, разрывающей моё собственное сердце, но твёрдо шепчет он, и в эту секунду очередная слеза скатывается по его лицу. Он даёт уйти. Отпускает. Второго шанса не будет. Грустно улыбаюсь, ещё несколько секунд безмолвно смотря на него, а затем разворачиваюсь и ухожу. Без объятий, поцелуев и прощаний. Просто ухожу. С болью, с тоской. Покидаю особняк. Холодные порывы ветра морально добивают, и к докам я иду, давая волю слезам, иногда не сдерживаясь и рыдая в голос. В области сердца жжёт, словно кто-то поднёс горящую спичку и устроил пожар. Не чувствую сердцебиения, не ощущаю вздохов, не замечаю никого и ничего вокруг. Не хочется. Не получается. На склад прихожу, конечно же, раньше Джеремайи. Смотрю в ту самую точку, где заложена бомба с обратным отсчётом, и грустно вздыхаю. Я могу умереть. Но могу и выжить. Что меня ждёт в действительности — узнаю только в самом конце, когда ситуация разрешится. Без интереса рассматриваю склад: куча деревянных коробок, какие-то железные трубы, точнее, их обломки, валяющиеся на полу и ящиках, гора ненужного хлама самого разного происхождения, какие-то бочки и даже несколько канистр с бензином. Почему это помещение бросили? Специально для таких случаев? Или чтобы маньяки нашли себе убежище? Ожидание тянется долго. Секунды растягиваются в минуты, а минуты — в часы. За это время в голове появляется много мыслей, иногда даже не особо связанных между собой; они уходят так же быстро, как и приходят, разве что неприятный осадок после них остаётся чуть дольше; и все они сводятся к теме смерти, прямо или косвенно задевают её, и тогда на душе становится ещё тяжелее. Но ни одна из этих мыслей не заставляет меня отступить — во-первых, уже поздно, во-вторых, нужно до конца завершать начатое. Наконец на складе появляется Джеремайя в весьма не привычном взгляду костюме; обувь и брюки ничем не выделяются, а вот пиджак сразу же привлекает внимание: половина его сине-фиолетового цвета, а другая — чёрная, в тон брюкам и жилетке; белый воротник как бы подчёркивает образ, обманчиво уточняя, что его обладатель имеет абсолютно благие намерения. — Погода сегодня хорошая, — медленно проходя мне навстречу и параллельно осматривая склад, произносит Джеремайя. — Было бы очень печально умереть в такой день, — как бы с намёком добавляет он. — Поэтому будь осторожна в своих высказываниях, Тереза, — моё имя выделяет особым образом, чуть растягивая гласные и произнося особо холодно. — Я здесь не затем, чтобы мешать тебе. Даже не взяла с собой оружия — можешь проверить, — предлагаю я. — Проверю, — кивает он, приближаясь ко мне вплотную. Сердце замирает, и я не пытаюсь скрыть свой страх — пусть Джеремайя почувствует контроль над ситуацией, пусть поймёт, что находится в выигрышном положении. — И правда, даже нож не припрятала. Не очень умный поступок, — разочарованно произносит после тщательного ощупывания моих карманов и рукавов куртки. Тем не менее, он снова отходит от меня на несколько шагов. — Мы договаривались встретиться без оружия. — Договаривались. Но вот я, например, взял с собой пистолет, — он демонстрирует его в руках, но пока в меня не целится. — Если в Готэме тебе кто-то говорит приходить без оружия, ты просто берёшь с собой на один нож меньше. — В прошлый раз нам так и не удалось ничего обсудить, — направляю наш диалог в нужное русло. — Кажется, мы остановились на том, что тебе не нужны соперники, — напоминаю, и Джеремайя согласно кивает. — Но я — не соперник. — Да, сейчас я это понимаю, — задумчиво протягивает он. — После нашей прошлой встречи я долго думал о тебе, хотя мне не свойственно зацикливаться на вещах, — то ли убедительно играя роль невозмутимого человека, то ли действительно так считая, уточняет он. — Я отпустил тебя, потому что думал, что ты можешь стать моим соперником, но потом осознал: ты слабохарактерная — не смогла убить близкого человека, не сможешь и помочь в спасении Готэма. Получается, на самом деле я тебя отпустил, потому что ты недостаточно хороша. Ничего не отвечаю, внимательно его слушая, — всё-таки хочется понять его логику. — Но сейчас ты меня удивляешь, — признаётся он с неприкрытым восхищением. — Ты не побоялась встретиться со мной, да ещё и без оружия. Теперь я снова задумываюсь о сотрудничестве с тобой. — Сотрудничестве? — уточняю, нахмурившись. — Чтобы нам соперничать, тебе недостаёт ума, но для сотрудничества у нас много общего. Ради цели мы готовы применять радикальные методы. — Ты хочешь уничтожить город, — киваю я. — Разорвать связь с материком? — Это необходимо для полного погружения во мрак, из которого должен родиться свет, — спокойно уточняет он. — Начало уже положено, мне осталось лишь нажать на нужную кнопку, чтобы разрушить город, но ты можешь мне помочь в построении лучшего Готэма. — Как мы сможем это сделать? — спрашиваю, действительно не понимая. — В хаосе едва ли можно выжить, не говоря уже о том, чтобы его устранить. — У нас есть цель и желание менять этот мир к лучшему, Тереза. Люди увидят в нас творцов, тех, кто сможет им помочь, и они пойдут за нами, будут делать всё, чтобы мы жили, потому что будем единственной их надеждой. В его словах есть логика, и она ужасна. Даже когда я была заражена вирусом Алисы Тетч, мне в голову не приходило мысли о полной перестройке Готэма — лишь отдельных его единиц. То, что задумал Джеремайя, — бред; может, это и называет нашим сходством — в маниакальный эпизод появляются идеи как раз такого характера. Да нет же, у меня все идеи со знаком плюс, чего нельзя сказать о Джеремайе! — Был ли хотя бы миг, когда ты думал, что твои методы слишком радикальны? — спрашиваю, вызывая у него заинтересованность. — Сейчас Готэм не в таком уж и плохом положении: преступность контролируется, Нэрроуз начинает жить. Нужно ли всё это уничтожать? — Исправление ошибок займёт непозволительно много времени. Быстрее и разумнее будет разрушить то, что есть, и начать строительство лучшей жизни с самого фундамента. Продолжаю молчать, уже не обдумывая его слова, — в этом нет никакого смысла. Он несёт лишь разрушительную энергию, и ничего хорошего из этого не получится. Джеремайя должен умереть. — Ты просто не видишь реальную ситуацию, думаешь, что всё прекрасно. Но в глубине души ты знаешь, — на миг он замирает, и во взгляде его появляется удовлетворение. — Знаешь, что я прав. — Ты не прав, — отрицательно качаю головой, не спуская с него глаз. — Ты ведь и правда думала над его убийством, — вспоминает он, имея в виду Освальда. — Стала бы ты допускать мысль об этом, если бы отрицала мои методы? Ты рушишь барьеры, сама того не замечая, — его лицо искажает удовлетворённая улыбка, напоминающая злобный оскал. — И однажды ты поймёшь меня. Поймёшь, что этот город уже ничем не спасти, — от меня отворачивается. — Подумай, кто тебя поддерживает? Ты ведь одна. Совсем… одна. Ничего не отвечаю, а в голове сами собой появляются мысли, заставляющие задуматься над его словами. Нет, он не прав, точно не прав: у меня ведь есть Освальд, да и детектив Гордон тоже пытается улучшить жизнь в Готэме! И жители Нэрроуз начинают бороться за лучшие условия проживания — я не единственная, кто пытается сделать что-то хорошее. Но ведь я сама же вычеркнула Освальда из собственной жизни; а если задуматься, он и не поддерживал мои стремления уничтожить Джеремайю. Детектив Гордон? Он тоже запретил мне вмешиваться во всё, что касается брата Валески. Жители Нэрроуз? Одних моих стараний не хватит, чтобы они не опустили руки. — Есть сомнения, не так ли? — повернувшись ко мне, спрашивает он, сохраняя невозмутимый вид. — С этого всё и начинается. Неуверенность в собственных действиях, сомнения в выбранных методах. Поможет ли это, поможет ли то? На миг тебе даже кажется, что всё, что ты делаешь, имеет реальную пользу, но в конце концов понимаешь, что все старания, все усилия, которые прилагаешь, забываются. Обесцениваются, — он подходит ко мне практически вплотную, разглядывая каждый дюйм лица. Со страхом всматриваюсь в стеклянные глаза напротив. — Я обращаюсь не к тебе. Сейчас ты всё равно не поймёшь меня. — Тогда зачем ты всё это говоришь? — понижаю голос до шёпота. — Потому что ты обязательно услышишь меня. Не сразу, не через месяц и даже не через год. Потом, — уголки его губ медленно, едва ли заметно, ползут вверх. — Но ты обязательно поймёшь, что я прав. — Я смогу понять тебя только в одном случае: если сойду с ума, — отвечаю твёрдо, не желая поддаваться его словам. — Мы оба знаем, что это не так, — снова отворачивается и отходит на приличное расстояние. — Готэм должен пасть, — холодно чеканит он. — Да и к тому же, люди этого заслужили, — коротко и едва заметно усмехается, а затем замирает, прислушиваясь. — Ты слышишь это? Похоже на… Быстро соображаю, что через несколько секунд бомба взорвётся — время-то уже подходит. Уж не знаю, как работают все эти взрывчатые штуки, но в одном уверена точно — нужно отбежать не безопасное расстояние, причём, как можно скорее! Разворачиваюсь и, не оглядываясь, бегу к выходу из склада. Как назло, помещение слишком огромное, чтобы запросто из него выбежать. Вот уже и дверь совсем близко… всего секунда… Позади слышится взрыв, и через мгновение я падаю, так и не выбежав наружу. Грохот проходит так же быстро, как и возникает. Ещё невесть сколько лежу, испуганно смотря в пол перед собой и не веря в реальность произошедшего, а затем медленно поднимаюсь. Дрожь в коленях не даёт держаться прямо, и я то и дело останавливаюсь, приближаясь к тому месту, где находился Джеремайя. Деревянные ящики охвачены огнём, он вот-вот настигнет и канистры с бензином. Если Джеремайю чудом не задело взрывом, то он сгорит — другого выхода быть не должно. Дым постепенно заполоняет пространство, дышать уже не так легко, как было прежде. Слышу тихий кашель, а затем стук, словно какой-то предмет откидывают на пол. Прохожу ближе, щурясь, и вижу Джеремайю, пытающегося подняться на ноги; пиджак окровавлен — кажется, он ранен в грудь. Перевожу взгляд на пол рядом с ним — лежит обломок какой-то деревяшки; наверное, он и стал причиной ранения. — И снова ты меня удивляешь, — чему-то улыбаясь, протягивает Джеремайя. Подхожу к нему достаточно близко, чтобы расслышать его слова. — Ты коварнее, чем я думал. — Так должно было случиться. Ты… — из груди вырывается кашель. Нужно выбираться отсюда, пока дым от огня не настиг. — Ты погрузил бы этот город в хаос и… никого бы не спас. — Нужно было делать бомбы замедленного действия, — бормочет он себе под нос. — Полагаю, это мой конец… — он поднимает на меня взгляд, выражающий смесь непонятных мне эмоций: что-то вроде злости, удовлетворения, радости и отчаяния в одном флаконе. — Раздели же его со мной… Не успеваю среагировать, как он резко тянет меня за руку, выхватывая взявшийся из ниоткуда нож. Секунда, и острое лезвие больно вгрызается в живот, вызывая шквал боли. Джеремайя вгоняет его ещё глубже, вместе с тем, кажется, прокручивая, а затем достаёт нож. Стискиваю зубы, чтобы не закричать от адской боли, и зажимаю рукой рану, ладонью ощущая пульсирующую струю. Нет… — Теперь я спокоен… Он не успевает договорить, потому что, собрав все свои силы, выхватываю нож и вонзаю лезвие ему в глаз, чтобы убить наверняка. Не тратя больше на уже мёртвого Джеремайю времени, в панике осматриваюсь. Мне нужно чем-то перевязать рану! Или лучше… Кровотечение сильное! Нужно вызвать скорую… но телефона ведь нет! Дыхание учащается, а вместе с ним и кашель, потому что дыма от огня становится больше. Пытаюсь подняться, но ни черта не получается: перед глазами всё плывёт. Кончики пальцев немеют. Чувствую, как проступает пот. Кислорода как будто не хватает, и я делаю частые поверхностные вдохи, уже не пытаясь подняться. В огне вижу две пары глаз. Адские псы… Они смотрят с какой-то жалостью, грустью. Опускают голову и… скрываются в огне. Они покидают меня. Не хотят видеть смерть или… понимают, что их путь подошёл к концу? В конце концов… они — это я. Шум в ушах заглушает окружающие звуки, даже грохот собственного сердца слышно тише. Сил не остаётся даже на попытки ползти в сторону выходу. Хочется закрыть глаза и погрузиться в сон, но я упорно продолжаю смотреть куда-нибудь, потому что знаю, что всё это — лишь уловка, то, что делать абсолютно точно нельзя. Картинка перед глазами становится совсем нечёткой, замедленной. Краски сбиваются. Уже нет сил даже на то, чтобы зажимать рану. Переворачиваюсь на спину, продолжая делать судорожные вдохи и смотреть прямо перед собой, хотя всё мутное, как будто разбавлено водой. Так глупо… умереть так. Я же могла уйти отсюда… Тело пробивает дрожь, становится холодно, хотя вокруг всё полыхает в огне. Чем живее становится пламя, тем безжизненней себя ощущаю. Так было нужно. Смерть — начало чего-то нового… это точно. Главное, что я сделала хорошее дело… использовала шанс… спасла город от ужасного зла… Дышать становится тяжело. Каждый вдох сопровождается кашлем, который так и не выходит из моей груди. Из последних сил держу глаза открытыми, не желая просто так сдаваться. Это последнее, что мне остаётся, — показать, что я способна бороться до конца. Мир вокруг окончательно меркнет. Теперь не слышно даже шума. Не видно даже разводы реальности. Только пустота.