Помни меня

Запрос Захарова стоит неотвеченным — Дмитрий ждет, пока отступит накативший приступ злости, чтобы снова дать взвешенный и аргументированный отказ Харитону. Тот мало того что пропал в академии которую неделю, так еще и половина всех разговоров не только и не столько про науку, а про то, какой прогресс в восстановлении Нечаева. И это катастрофически раздражает, потому что с Катериной прогресса нет совсем, разве что алгоритмы Петрова и управление голосовым модулем встали как следует. И только. Никакие импланты не способны вернуть с условного того света умершую и послесмертное копирование с останков от взрыва было мягко говоря не эффективным. То ли дело Нечаев. Вторая операция и щедрая порция нейрополимера восполнили травмированные участки и вполне успешно. Остается лишь справиться с птср и последствиями нервного срыва, терять высококвалифицированный персонал по такой ерунде не целесообразно. И в палате может оказаться Харитон. «Обсудим за ужином на Челомее.» Ответ приходит почти сразу же, словно Харитон сидит у терминала. Педант и аккуратист, как и всегда. «Не сегодня. Завал в работе. Есть прорыв по Нечаеву, подробнее как только проанализирую.» И на этом переписка обрывается, до самого утра Дима методично архивирует свои исследования по новому расширителю — наработки Захарова, конечно же, нуждаются в практической модели, но не тем путем о котором просит Харитон. Они слишком давно не виделись лично. Их альянс начал медленно, но верно превращаться в постылую привычку, как в моменты аффекта любит заявлять Захаров. Мудрено ли — 30 лет бок о бок. Редкие браки столько выстаивают. Диме хочется простого человеческого чтоб все было как по маслу. Запустить сеть, осуществить план Атомное сердце, стряхнуть пыль с интима — возраст не тот, но иногда хочется. Да и Харитон не прочь чаще всего. Особенно если речь об особых практиках, так идеально позволявших раскрыться Харитону, а ему самому ощутить прилив адреналина от доминирования. В шесть утра тишину нарушает вызов Кузнецова — и вся идеальная картинка осыпается битым стеклом под ноги с каждым словом. Пожар в лаборатории. Тело Захарова со вскрытой черепной коробкой. Обожженный и переломанный Нечаев в реанимации. Какого. Черта. Сеченов прибывает на место спустя час и долго стоит в залитой пеной лаборатории. Закопченный и оплавленный дрон-медик, перевернутый вверх ногами телевизор с мультфильмами, книжка с буквами и картинками. Захаров не просто начал операцию на себе, он начал ее без ассистента и с нестабильным Нечаевым в непосредственной близости. Память дрона однако рассеивает первые подозрения — Сережа тихонько смотрел мультфильмы, листая свою книжку, когда из-за ошибки в очередности команд медицинского дрона замкнуло и начался пожар. — Левая, доставь тело на полимерную переработку. Правая, за мной. Агенты Аргентум без слов обнуляют терминалы и уничтожают документы — никто не должен узнать правду о произошедшем. А задать вопросы можно будет позже. Сейчас же предстоит принять решение, на чьи плечи ляжет завершить работу Захарова с Нечаевым. Впрочем, будто он кому позволит испортить работу Харитона своей некомпетентностью. Дмитрий Сергеевич подбирает мокрую книжку и уходит. — А… он правда не вернется? Харитон Радеонович? — Нечаев выглядит беспомощно и обреченно на койке. Палата расписана ярко и пестро, для визуальной нейростимуляции, но Сергей не замечает кодированных образов — судя по мрт, часть мозга отвечающая за эту функцию попросту не обучена это делать после подращивания полимером. Эта информация тоже идет в файл, прежде чем Сеченов закрывает Грушу и с книжкой садится ближе. — Он погиб во имя советской науки. Мне жаль, — добавляет напоследок Дима, глядя как Нечаев сжимает в пальцах одеяло. — Профессор говорил, что ты три дня не спал. — Не хочу. Не могу. Закрываю глаза и снова вижу… кровь. И слышу крики. — Снотворное? Бутылку водки? — Скажите еще водку со снотворным… Вы же знаете, я этого не люблю. Мой мозг — моя крепость. — Знаю. В детстве меня удивляло, что брат боится спать в темноте. Мама оставляла ночник — брата это успокаивало, а я это ненавидел. Свет сковывал воображение. По той же причине я не любил детские книги. В них были картинки. Цветные. — Они были ненастоящие. — Именно. Книги из отцовской библиотеки выглядели интереснее. История, медицина, теоретическая физика. Наука не пытается представить мир ярче и безобиднее, не выдает ложь за истину. — Это книжка с картинками, — Сережа указывает на распухший после намокания том. — Она не для меня, мальчик мой, — Сеченов находит заложенную магнитной полоской страницу и усаживается в кресле поудобнее. Нечаев благодарно кивает и прикрывает глаза, приготовившись слушать.