lodger

Всю жизнь над Кавехом насмехались за его жалостливость и простодушие. За излишнее добросердечие, не позволяющее углядеть в чужих сердцах семечки зла; за извечную порядочность, не дающую подставить другого. Никто не удивлялся, когда на горизонте замаячивали неприятности и Кавех, вооружившись толикой огорчения, намеренно влипал в них. Из-за своих светлых, быстро выгорающих на палящем солнце волос он всегда слыл белой вороной. И мечтал бы обкорнать их наголо, если бы они не служили памятью о сестре, любившей заплетать их в косички и всячески нахваливать. В его гардеробе всегда присутсвовала яркая одежда, поведение его слыло громким и вызывающим. Кавеха бы не взлюбила добрая часть его окружения, не будь им так просто пользоваться. Сам Кавех при этом не возражал — он любил помогать людям. А люди любили принимать его помощь. Когда приходила пора сдавать смену, он тщательно приводил себя в порядок, возвращался в казарму и, спрятавшись под хлопковой простынью, яростно пытался заснуть. Но окрашенный дневным ли, ночным светом потолок часами мозолил глаза, а шелест колючих кустарников и скромных занавесок, впускающих через распахнутые окна в помещение песок, забивался в уши. Кавех честно пытался отдохнуть, но ни разу с двадцать пятого августа сорок первого года у него это не выходило. Они сбросили им листовки. «Сдавайтесь» — убедительно предлагали они. «Мы защитим вас». Кавех поверил им. Новости доходили до Тегерана не очень быстро, но все граждане были в курсе, какие зверства раздирают Европу и Дальний Восток. В том году Кавех должен был перейти на последний учебный курс университета, стать новой опорой для своей семьи. Новой надеждой. Но они уничтожили всё. Все, все до единого лгали им. Каждый друг, скинув маску, оказался врагом. В их дом попал один из первых снарядов Советского Союза. Рано утром — все еще спали. Отец, мать и его маленькая сестра Нахида. Первое, что Кавех сделал сразу после того, как скинул леденящее оцепенение — бросился разгребать горящие завалы. «Бежим, Кави!» — тянул его отец, расслышавший в затянувшейся тишине и треске огня очевидный сигнал убираться. В дыру, зиявшую в стене, виднелось предрассветное небо цвета персиков и тучи авиации, сбрасывающих на город бомбы. И листовки. Сдавайтесь. Его отец погиб через несколько недель, сражаясь против наступающей пехоты Британской империи. Он вызвался добровольцем, но при этом запретил Кавеху покидать стены бункера, в котором оказывалась помощь пострадавшим. «Ты нужен здесь, Кави» — последнее, что услышал Кавех от него. Операция «Согласие» кончилась так же внезапно, как и началась, но Кавех ждал повторного кошмара, перестав доверять новостям. Он вообще перестал кому-либо доверять. У него не осталось друзей, не осталось семьи, не осталось дома. С ним была только эта жуткая война. И вечно преследующий песчаным ветром запах смерти. Иран находился в упадке, и некому было его излечить. Два года Кавех работал на износ, стаптывая ноги в кровь, лишь бы достать для людей и, в первую очередь, осиротевших детей еду и предметы первой необходимости. Но как бы он ни старался, половину от того, что не отбирали у них страны Советов, отбирали другие люди. Такие же, как и он. Простые сограждане. Кавех лежал в казарме, глядя в потолок, и вспоминал глаза маленькой непривитой девочки, умирающей от оспы. «Все будет хорошо, скоро нам обязательно привезут лекарство, честно-честно» — качал он ее на руках, пока дыхание не оборвалось. Он вспоминал воинственную девчонку-мародерку, таскающую его провиант для своей умирающей сестры, вспоминал, как делал вид, что не замечает ее, хотя та забирала все до последней крошки. Он вспоминал группу детей, сбежавших в леса в посках лучшей жизни, вспоминал как сбился с ног, пока искал их. Все они смотрели на него, умоляя о помощи, но он ничем не мог им помочь. Бессонница пожирала его мозг. Наваливающиеся воспоминания не мог прогнать даже их местный военный врач, Тигнари. Скормив ему однажды ударную дозу снотворного, так или иначе не выручившую, он лишь развел руками: «Придется тебе справляться самому, Кавех». «Придется тебе справляться самому, Кавех». Эту фразу он слышал слишком часто, и каждый раз она приобретала новое значение. Когда он услышал ее в очередной раз в ответ на просьбу получить бесплатные средства первой помощи, силы оставили его. Город высосал из него все подчистую, не подарив ничего взамен. Тогда Кавех решил покончить с собой, записавшись добровольцем в армию во вторую волну, настигшую Иран в сорок третьем. «Умереть с доблестью, как отец — лучшая перспектива, которой я достоин. Отдать жизнь освобождению страны от оккупации не равняется побегу от ответственности.» — уверял самого себя он до первого контрнаступления. Дрожащие, ватные руки не могли удержать винтовку, не могли схватить даже гранату, не говоря о том, чтобы привести оружие в боевую готовность. Людские жизни стоили слишком дорого, чтобы доверить Кавеху расправляться с ними. «Либо ты идешь и убиваешь, либо отправляешься в тыл» — отрезал командир его взвода тем же днем. Сайно не был плохим человком, другой на его месте отправил бы Кавеха пинком на поле боя или просто отдал приказ расстрела за неподчинение. Но Сайно тоже был в какой-то степени жалостливым — или слишком умным — чтобы разглядеть потенциал Кавеха и применить его в другом месте. Так он и оказался здесь, в месте, где встречали свой конец сосланные пленники и схваченные дезертиры. Сюда также попадали тяжелораненные солдаты иранской армии: и либо они доживали век в покое под присмотром заботливого врача Тигнари, либо воскрешались из мертвых им же. Это был спокойный край, далекий от взрывов, стрельбы и стенаний боли. Здесь не водилось ни одной женщины — им незачем было видеть столько умирающих людей одновременно. Для этого существовал Кавех. Становясь на охранный пост, он не мог не разжалобиться плачевным состоянием заключенных. Даже если перед ним лежал вражеский солдат, Кавех считал, что тот оказался несчастным заложником обстоятельств, ничего не решающей марионеткой. И в первую очередь человеком, попавшим в беду. Достойным его помощи. Ведь он тоже хотел жить. — Я принес немного воды, — шепнул Кавех краем губ одним вечером. — Сейчас, строй пройдет и, как только поднимется ветер, будь готов ловить. Кэйа никогда не снимал с себя военную форму, каким бы зноем не стращал землю полдень. Лишь прикрывался широкополой шляпой, застегивающейся черными завязками на подбородке, и отпускал неутомимые шуточки. На самом деле, внешне он не походил на американца, коим представляли его форменные знаки отличия — смуглый, как древесный уголь, с мягкими восточными чертами и черными, как деготь, волосами. Но ведь и Кавех не был похож на коренного иранца, так что не придавал этому особого значения. — Благодарю, — звякнув цепью, Кэйа поправил повязку на изувеченном глазу. Кавех считал такие предосторожности, как цепи, излишними — люди всяко не могли никуда деться из клеток. Кандалы только сильнее угнетали их, ломали дух и уничижали достоинство. Выступали против человечности. Когда все условия соблюлись, Кавех перебросил через прутья узкую фляжку с водой. Жадно поймав ее, Кэйа выпил все содержимое до последней капли. Узникам ежедневно полагалась вода и скудный ужин, но для существования, пусть даже такого жалкого, этого было критически мало. — Ты знаешь, завтра меня расстреляют, — деланно сказал он. — Да? — да, Кавех знал об этом и стыдился, что даже не попытался обжаловать приговор, вынесенный судом вчера днем. Все равно каждый раз ему отказывали. — Печально. Их суд был жестоким и безапелляционным. И те, против кого он шел, никогда не выигрывали. По крайней мере, Кэйе повезло со способом умерщвления — не придется долго мучиться. Кавех смотрел прямо, не рискуя удостоить молодого мужчину взглядом. Никто не знает, что в таком случае предприняла бы его больная, сонная голова. — Поцелуешь на счастье? — посмеялся Кэйа, украдкой возвращая фляжку. — Разве что при луне, — Кавех фыркнул и примял отяжелевший карман, чтобы бугорок не так сильно выдавался. — Все равно до утра тут стоять. — Честно? — кажется, Кэйа действительно удивился. Даже обнадежился — столько тепла появилось в его голосе. — Не врешь? Кавех взмолил Аллаха, чтоб тот повернул время вспять и унес неосторожные слова куда подальше. Честно? Сотни лиц взирали на него со всех сторон, моргая полными слез глазами и кривя губы. Честно? Обещаешь, Кавех? Ты справишься, Кавех? — Эй, Кавех, — с притворной сердитостью пробурчал Кэйа, ударяя себя кулаком по пустому, рокочущему от голода желудку. — К тебе обращаюсь. — Обещаю, — спустя время пустым эхом отозвался тот, спасаясь от навязчивых видений похлопыванием по щекам. — Что? — Кэйа уже забыл, о чем они говорили несколько минут назад. — А, ты про это… Ну, мне-то что. Давно ни с кем не целовался. Он лукаво подмигнул ему, но Кавех все еще боролся с несуществующими людьми. Через несколько часов, под покровом чернильной ночи, усыпанной мириадами голубоватых звезд, страж огляделся. Если такой была последняя просьба того, кого не станет уже этим утром, Кавех исполнит ее. В этом не было ничего ужасного. Во всяком случае, за его спиной скопилось столько добродетели, что, когда придет черед отвечать за свои поступки перед Аллахом, ему будет, что предъявить в свою защиту. — Луна взошла, — ненавязчиво намекнул Кэйа, подбираясь ближе к решетке. От недоедания он почти разучился двигаться, как подобает нормальному человеку. Все его лицо и кисти рук были измазаны серым песком. Впервые на памяти Кавеха он снял свою шляпу, так как та мешала приблизиться к прутьям вплотную. В последний раз оглянувшись, Кавех присел на корточки и невесомо прикоснулся своими потрескавшимися губами к его, покрытым налетом песка. Неожиданно Кэйа, просунув свободную, невероятно тощую руку наружу, схватил его за плечо и помешал отстраниться. Чуть ли не вгрызаясь в мякоть чужой плоти, он горячо опалял ее своим дыханием. Его язык был сухим и похожим на кусок раскаленной магмы. У Кавеха потемнело в глазах. Перегруженный эмоциональный диапазон схлопнулся, забыв передать руль управления кому-то еще. Что с ним происходит? Почему Кавех позволяет делать это с собой, почему он не оттолкнет его и не вернется на пост? Неужели к нему наконец-то возвращалась благодарность за все пережитое? Они сидели лицом к лицу, рвано дыша и мягко хватая друг друга за губы, пока стену позади Кэйи не осветило бледно-желтым кругом. — Что это тут у нас? — спросил ехидный голос. Кавех дернулся, едва не заваливаясь на спину. Эту интонацию можно было узнать где угодно, даже посреди короткого, неглубокого сна. Странник, никогда не называвший своего настоящего имени рядовым, стоял прямо за его спиной, сверля холодными глазами место преступления. Встав в полный рост, Кавех отряхнулся от песка и поправил одежду, гордо вздергивая подбородок. Он был гораздо выше старшего по званию, но все равно чертовски его боялся. Как и все остальные. — Ты же знаешь, чем такое карается, — натянуто-утверждающе заявил тот. «Общение с пленниками или поцелуй с мужчиной? Или все сразу?» — отрешенно подумал Кавех. — Знаю, — тон в тон ответил он без капли уважения. Терять ему было нечего. — Стало быть, ты не удивишься, если днем тебя вызовут? — Не удивлюсь. — Тогда можешь сдать пост и отправляться восвояси. Встретимся утром, — махнув рукой, мужчина неспешно удалился. Кавех сглотнул, аккуратно положил ненужное более оружие на землю и ушел, чувствуя затылком извиняющийся взгляд Кэйи. Он хотел умереть, закончить свои мучения, и вот ему наконец представился действительно неплохой шанс.