lodger

Кавех умылся, тщательно выбрился и причесался. Скорее всего, больше визитов к зеркалу ему не предвидится. В последний раз он держал в руках гребень. В последний раз пользовался бритвой. Стоит ли полоснуть ею по горлу, или суд окажется достаточно мягким? Не окажется. Кэйе несказанно повезло. Он знал, что может не пытаться ложиться спать – если приговор не приведут в исполнение незамедлительно, у него будет полно времени в камере. Хотя там тоже вряд ли выйдет сомкнуть глаза. Ну, тогда отоспится после смерти. Утром без единого слова Кавех сдался двум пришедшим за ним солдатам, без единого звука прошел в их сопровождении к главному зданию в их военном городке. Всего два этажа из светлого песчаника, но даже они производили неизгладимое впечатление на всех путников этой полупустыни. И все же оно казалось Кавеху уродливым – если бы он закончил университет, спроектировал гораздо, гораздо лучше. Но он не закончил университет, так что эта мысль быстро отмелась прочь, как глупая и ненужная. Им пришлось прождать не меньше часа под массивными дверьми зала суда. Видимо, представший там подсудимый оказался крайне неоднозначным и, возможно, полезным человеком, раз вопрос о его судьбе решался столь долго. Руки Кавеха были прочно закованы, и единственным его развлечением было отбрасывание светлых волос назад: сотня дел заставили позабыть о пришедшем времени стрижки, пряди отросли непозволительно длинно. Крашеные доски под их ногами былит такими же пыльными, как и все остальное. Пыль сыпалась даже с побеленного потолка, заносилась через квадратные форточки вместе с мошкарой, поднималась с полок архивных шкафов. От нее хотелось чихать, и Кавех сосредоточил все внимание на стрекочущих за окном насекомых, чтобы не раздражать провожатых. Наконец-то рыжие двойные двери распахнулись, и целый отряд из солдат вывел высокого мужчину в британской форме. Удивившись, Кавех вывернул шею, лишь бы разглядеть того чуть лучше, пока его не загнали в зал. И сердце замерло, когда из-под темно-зеленой шляпы с загнутым левым полем на него сверкнул почти такой же зеленый глаз. – Что вы можете сказать в свое оправдание, подсудимый Кавех ********? – лишь для галочки спросили Кавеха спустя полчаса тяжелых разбирательств. – Я исполнял свой долг как праведный, сострадающий человек, – бесстрастно ответил он, не поведя и бровью. Ему предоставили выбор – настоящий выбор без выбора, как именно он изволит прыгнуть в объятия смерти. “В настоящее время мы не можем позволить себе растрачивать попусту боевые единицы” – вынесли они. “Если вы окажетесь достаточно стойким для исполнения нашего приказа, вас отправят в пехоту ********”. "Шикарная возможность" – язвительно подумал Кавех. ******** была самой передовой линией фронта, где люди погибали в первые секунды после выступления. Приказ был простым – встать в один ряд с другими солдатами и расстрелять обвиняемого. И Кавех всерьез раздумывал, как лучше ему поступить: взять на душу грех и отсрочить ненадолго собственную кончину, или сложить оружие и принять самую мучительную из всех смертей. В первом случае мелькала соблазнительная, но крайне маленькая вероятность сбежать, дезертировать. А во втором – принять рок с чистой совестью. Когда он вошел в соответствующую комнату, человек уже висел на цепях. Живой и полный самоуверенного довольства, однако под его ногами отчего-то растекалась багровая лужа – скорее всего, место не успели прибрать после предыдущего трупа. С мужчины сняли шляпу, и мокрые от пота светлые волосы разметались на лице. Принесший повязку прислужник убрал их назад и хотел было завязать ему глаза, но тот качнул головой: – Нет. Мне это не требуется. – Это требуется некоторым нашим особо впечатлительным солдатам, – гнусно посмеялся судья, стрельнув обжигающим взглядом в Кавеха. Кавех уткнулся глазами в пол, заняв уготованное ему место в центре шеренги. Казалось, что все присутствующие в помещении смотрят на него. Абсолютно все, даже поблескивающая в солнечном свете лужа крови. Приготовив неверными руками винтовку, он задрал подбородок и слегка приоткрыл узкие щелочки глаз. Тяжелый, неотрывный взгляд зеленых глаз раскраивал череп, прошивал мозг и выходил с другой стороны. Он ранил больнее пуль, бил страшнее распоследних оскорблений. Хуже предсмертного взгляда приговоренного не существовало ничего на свете. “И ты думаешь, что сможешь это сделать?” – с надменной насмешной будто бы спрашивал он. – Вы уверены в своем намерении не разглашать план и состав вашего партизанского отряда? – напоследок уточнил судья у мужчины. “Я должен” – со жгучей обидой отвечал Кавех, осозновая, что на самом деле говорит с самим собой. – Да. “Что ж, попробуй” – Приготовиться! – гаркнул командующий, и все встали на правое колено, упираясь локтями в левое. Оружейные дула направились точно в подвешенное тело. Щелк. – Целься! Гробовое молчание ничем не нарушалось. Человек безразлично глядел в одну точку, прямо позади Кавеха, раздираемого моральной дилеммой. Бог ему никогда этого не простит. – Огонь! Грохнул десятикратно усиленный эхом шум выстрелов. Воздух наполнился специфическим, забивающимся в нос запахом пороха. Наверняка в нем витал и серый дым, но Кавех не видел этого – бросив винтовку, он вцепился руками в волосы и уткнулся лицом в выставленное бедро. Пусть они делают с ним, что хотят, все равно он никогда не сможет нажать на спусковой крючок. – Очень смешно, – глухо сказал голос спереди. Кавеха будто бы дернули невидимой рукой за ворот, так быстро он встрепенулся. Человек на цепях злобно оглядывал ответственных за фальшивое представление, рвано дыша. Но даже залп холостых патронов не смог развязать ему язык. – Ну и ну, майор Аль-Хайтам, – зацокал языком судья. – И все еще…? – Нет, – человек с остервенением сплюнул перед собой. – Думаю, трех дней вполне хватит, чтобы поменять решение, – жестом отдав приказ отстегивать цепи, он отвернуся к окну. – Да, рядовой *******? От неожиданного обращения к собственной персоне у Кавеха пересохло в и без того сдавленном комом горле. Что он имел ввиду? Он ведь ослушался прямого приказа. Разве его не должны прямо сейчас отвести во внутренний двор и… и… Вдвоем их сковали заново и вывели из прохладного дома обратно на жару. Майор попросил вернуть ему шляпу, у Кавеха же такой привилегии не было. Оставалось радоваться, что солнце не особо любило напекать его соломенную макушку, отдавая предпочтение темным волосам его сослуживцев. Поднимающийся песок резал глаза, и он шел зажмурившись, почти наугад, пока их не принудили остановиться где-то в тени. Открыв глаза и кое-как утерев их о приподнятое плечо, Кавех огляделся. Он знал это место. Камера Кэйи, ютившая теперь новых жильцов, их двоих. А ведь он даже не попрощался, как подобает приличному человеку. – Три дня, – провозгласил Странник, неизвестно откуда появившийся в строе солдат. – Три дня, и мы подумаем, что с вами делать. Майор, устроившийся посреди утоптаной глины, презрительно фыркнул и продолжил бессмысленно глядеть в кристалльно-чистое голубое небо, настолько яркое, что можно ослепнуть. Вжатый в стенку Кавех тоже промолчал, только его молчание полнилось изрядной долей непонимания. Когда люди ушли, Аль-Хайтам заговорил первым: – Они хотят, чтобы ты меня разговорил. Кавех неопределенно пожал плечами, съезжая по стене на землю. – Но я не собираюсь с тобой разговаривать, – продолжил пояснять он. – Хорошо. Если ему предстоит провести последние три дня в компании этого неприятного человека, так тому и быть. Было бы еще замечательнее, если бы все это время он не поворачивался к нему лицом. Он не хотел, чтобы последним воспоминанием перед смертью были его колючие глаза. Они провели в молчании весь день и весь вечер. Аль-Хайтам молчал презрительно, Кавех – обреченно. Сидя спиной к спине, украдкой поглядывали на сменяющихся охранников, варясь каждый в своих мыслях. Те люди действительно выросли глупцами, раз полагали, что майор начнет болтать при посторонних. Нет, раз они рассчитывали, что он выдаст свои секреты первому встречному простаку после череды пыток и псевдо-расстрела. Солнце село, окатив поселение кроваво-красным светом, фантомно-пахнущим для Кавеха солью и железом. Он заметил, что издалека, с крыльца главного здания, за ними наблюдал Странник. Он стоял там ориентировочно с пяти часов пополудни и беспрерывно что-то анализировал. Сделав какие-то свои выводы, он скрылся в доме. После того, как вечерний охранник сдал смену, к ним не приставили нового. Кавех расслышал лай спущенных поблизости собак – мера предосторожности, призванная пресечь их гипотетическую попытку побега. Зря старались – они ведь даже не разговаривали, не то что обсуждали какой-то побег. С первой замерцавшей звездой им принесли воду и пустую баланду. – Прости, больше ничего, – грустно промолвил Тигнари, просовывая чашки в щель. – Я думал, нам вообще ничего не полагается, – изумился Кавех, благодарно принимая еду и отдавая фляжку Аль-Хайтаму. Сам он успеет попить, майор ведь наверняка не пил со вчерашнего дня. – Как же вы будете разговаривать с отсохшими языками? – тронув Кавеха за палец, поджал губы Тигнари. – Никак, – даже в надвигающейся темноте Кавех мог предположить, что его сосед подкатил глаза. – В этом вся соль. Взяв полегчавшую вполовину фляжку, юноша почувствовал исходящий от него жар. По-хорошему ему стоило выпить больше, если в нем не было извращенного желания потерять сознание от обезвоживания. Отпив пару глотков, напоследок Кавех смочил губы и протянул фляжку обратно: – Я больше не хочу. – Не строй из себя жертву, Кави, – осадил его Тигнари перед тем, как уйти. – Я не строю, – ощетинился тот, призывающе тряхнув рукой. Вода аппетитно булькнула, и его рот вновь наполнился слюной. – Он не строит, – подтвердил Аль-Хайтам, забрав питье и прикончив его в два могучих глотка. – И все равно ты ничего от меня не дождешься, – чуть тише добавил он, когда фигура в бледно-коричневой одежде растворилась во мраке. – И не собирался, – хмыкнул Кавех, отворачиваясь к стене и принимаясь за еду. Со стороны мужчины тоже послышалось чавканье. – И жалеть меня не надо, – с ноткой гневливости предупредил он. – Тогда в следующий раз я отопью больше. – По рукам. Убрав пустые чашки к решеткам, они легли на стремительно остывающую землю так далеко друг от друга, насколько позволяли цепи. Потолок из сухих пальмовых листьев закрывал обзор на ночное небо, и Кавех довольствовался его кусочками за металлическими прутьями. Мог бы он представить вчера днем, что окажется здесь? В той самой клетке, которую охранял? Насколько ужасными были тайны майора Аль-Хайтама, раз их суд отсрачивал его умервщление всеми возможными способами? Раз они подключили к этому даже Кавеха? Почти полная луна медленно плыла по небу, горько плача над умирающей землей. Кавех мог спасти еще столько жизней, совершить столько хорошего и предотвратить столько плохого, но вместо этого он застрял, гнил здесь. “Простите, мама и папа. Прости меня, Нахида” – мысленно добавил он после еженочной молитвы. – Так как там твое имя? – переигрывая незаинтересованность, вдруг спросил майор.