lodger

Кавех проснулся от шороха: одна из собак с интересом копала что-то под их решеткой, принюхиваясь к песку. Помочившись, вальяжной трусцой она свободно удалилась к своим братьям и сестрам. Стиснув полы куртки мертвой хваткой, Аль-Хайтам, кажется, крепко спал. Сползшая во сне голова полулежала между грудью и коленями Кавеха, грея и греясь. Утро понемногу вступало в свои права, отгоняя холод, но совесть Кавеха не позволяла будить Аль-Хайтама. Так, как если бы на нем заснула кошка. А он очень любил кошек. Не смея шелохнуться, Кавех сидел в неудобной, скрюченной позиции, из-за которой онемела верхняя часть ног и поясница. Серые волосы майора казались одновременно жесткими и невероятно мягкими наощупь, в них так и хотелось запустить пятерню, но он терпеливо себя контролировал. На красной шее отчетливо билась жилка; дыхания практически не было слышно, и если бы не тепло тела, можно было посчитать, что тот умер. На самом деле Аль-Хайтам проснулся еще раньше, когда солдаты совершали утренний обход территории. Лично его не очень беспокоил сон Кавеха, так что он мог бы сразу встать, отодвинуться. Но, во-первых, Кавех был приятно-теплым, а, во-вторых, лежать ему было достаточно удобно. В сонных воспоминаниях не отложилось, как они оказались в такой непосредственной близости, но раз его голова лежала именно так, значит в тот момент никто не был против. Как и сейчас. Если Кавех из кожи вон лез, чтобы о ком-то позаботиться, зачем этому препятствовать? Аль-Хайтам отметил, что дышал тот поверхностно и часто, будто просматривал неприятное сновидение, а тонкие пальцы на его спине дергались. Солнце прилично выкатилось, подступая к зениту, но никто из них не решался что-либо предпринять. Неловкость лишь усилилась, когда каждый понял, что второй из них не спит. Устав разыгрывать театр, Аль-Хайтам тихо откашлялся и отстранился, сразу же отворачиваясь. Отсев подальше, он сложил куртку и затих, будто его тут и не было. Кавех вспыхнул спичкой, покраснев до корней волос. Он надеялся, что этот напыщенный индюк не решил, что это невольное объединение произошло по вине Кавеха. Не принимая никаких попыток к дальнейшему обсуждению произошедшего, он тоже отвернулся в другую сторону, предоставляясь самому себе. Перед смертью он много о чем хотел подумать. Много чего вспомнить. — Мы еще будем спорить? — спустя треть часа в вопросе Аль-Хайтама едва заметно промелькнула искра обнадеженности, скрытая за тоннами напускного раздражения. Кавех уткнулся лбом в колени. Ресурсы, выделенные на ссоры, в нем закончились еще вчера. — А тебе этого так хочется? — Все же это лучше, чем коротать последние часы в тупом безделье. — Со мной ведь неинтересно спорить, — вяло отнекивался Кавех. — Сам так сказал. Аль-Хайтам вздохнул. И, все-таки, любой их диалог неизменно перерастал в перепалку. — Как хочешь. Прошла половина дня, прежде чем Кавех смог раскрыть рот второй раз. В горле першило от сухости, живот предательски урчал, а перед глазами плыло от жаркого марева, но он измотался самим собой. Постоянные мысли о надвигающейся кончине грызли шею бешеными псами и земляными червями пробирались во внутренности; не поделись он ими, непременно умер бы от тревожности. От мнимой кровопотери. — О чем ты думал, когда в тебя стреляли? Аль-Хайтам встрепенулся, но не настолько, чтобы сидящий к нему спиной Кавех это заметил. — На цепях? — А когда е… черт, — Кавех прикусил язык. Наверняка в майора стреляли бесчисленное количество раз, ибо в противном случае он не получил бы свое звание в таком возрасте. Сделав вид, что не расслышал недосказанную реплику, мужчина излил пулеметную череду грязных ругатеств, не стесняясь ни в одном выражении. Ошеломление праведного Кавеха заставило его обернуться: — Неужели? — поймав короткий кивок, он продолжил: — По тебе этого было не видно. — Так ты и не смотрел, — насмешливо напомнил Аль-Хайтам. Гневный отворот обратно был столь резок, что у Кавеха щелкнуло в шее. Не беда — скоро она ему не понадобится. Растирая занывшую мышцу, он подбирал ответ поколючее, но Аль-Хайтам помешал ему, продолжив: — Каждый раз, как в первый. К этому никогда не привыкнешь. — Ты казался хладнокровным, — Кавех пожал плечами. — Я думал, тебе уже все равно. — Голове — да, — признался Аль-Хайтам. — Но сердце каждый раз выпрыгивает. Разговор толком не клеился, рассыпаясь редкими общими фразами. К вечеру у Кавеха загудела голова, и он понемногу стал клевать носом. Грядущий сон должен был стать последним, и он молился, чтобы ему приснилось что-то хорошее. Но к нему так и не пришел ни один образ: только беспросветный мрак, только запах гари и окропленной кровью земли. Перед сном без лишних слов они устроились, как и в прошлый раз, бок о бок. Кавех, поддавшись дремоте, первым соскользнул виском на массивное плечо, но Аль-Хайтам был бодр, как никогда. Его время было на исходе. Минуты в часах неумолимо заканчивались, а он так и не смог сбежать, не смог передать никаких вестей. Все, что он сделал — поболтал с этим бестолковым альтруистом. Слишком добрым и наивным для этой войны глупцом. Спящая голова поехала вниз по груди Аль-Хайтама, но он успел вовремя ее словить и устроить удобнее. Костяшки пальцев неосознанно огладили нежную скулу, и светлое лицо недовольно наморщилось, прячась в болотно-зеленую ткань. Аль-Хайтам невольно улыбнулся, горько, насильно опуская уголки губ. Их мнения никогда не сойдутся, но их об этом никто и не просил. Их просто засунули сюда, не заботясь о последствиях. Вполне возможно, что если бы на месте Кавеха был кто-то другой, Аль-Хайтам бы сдался и все рассказал. Но от одного взгляда на сожителя у него завязывался язык, запрещая испускать и звук. А ему, между прочим, этого хотеось. Совсем немного. И крайне тайно, в наиглубочайшей глубине души. Радужки под пронизанными венками веками постоянно двигались, вызывая в нем дискомфорт. Не в силах оторвать от сего зрелища взгляда, он прикрыл безмятежное лицо волосами, и Кавех вдруг дернулся, подорвавшись, будто оступился во сне. — Что… что? — тяжело дышал он, оглядываясь загнанным зверем. — Все в порядке, спи, — Аль-Хайтам попробовал вернуть его обратно, мягко взяв за плечо, но глаза Кавеха вдруг стали такими злыми, что пришлось опустить руку на полпути. — Нет, ничего не в порядке. Поставив в воздухе невидимую точку он сел в исходное положение, закрываясь от мира толстой броней и кусочком куртки. Высокий и взрослый, но при этом маленький и беззащитный. Растерявший силу и былое могущество юноша. Кавех не мог думать ни о чем, кроме надвигающегося дня. До этого с переменным успехом он изгонял мрачные мысли, тщетно гонясь за безэмоциональным фатализмом, но они настигли его почти у самого края, захлестнув с головой морским валом. — Мне так страшно, — вхлипнув, он признался, окончательно утвердив свой немощный образ для Аль-Хайтама. — Мне тоже страшно, — промолвил он, опуская тяжелую ладонь между тонких лопаток. — Так и должно быть. — Так и должно быть, — тихо повторил Кавех и сдавленно зарыдал. Аль-Хайтам впал в ступор. Как человек, привыкший убивать, а не утешать, он не знал, что делать. Надо ли было вообще что-то делать? Они — никто друг для друга. Хуже, чем никто. Они — враги. Существовало ли место вражде именно в данный момент? Меньше, чем через двенадцать часов они покинут это место, уже навсегда. Стоили ли какие бы то ни было убеждения чувств умирающего человека? Какое значение имела их религиозная принадлежность, их стороны в политических конфликтах, разность их нравственных ценностей сейчас? Аль-Хайтам бережно обнял сломленного мужчину, притягивая к своей мокрой от пота, пропылившейся груди. Узловатые кисти смяли рубашку, впиваясь в ткань, как в спасительную соломинку в океане слез. Слез Кавеха — Аль-Хайтам давно истратил свой запас, вся боль глухо копилась между ребер, впиваясь в легкие острыми шипами джантака. Положив подбородок на призрачную в ночи макушку, он едва дышал, не справляясь с невысказанными сожалениями, тоской и скорбью. Оплакивающий все жизни на свете, кроме собственной, Кавех стенал в его шею угодившим в ловушку Симургом. И Аль-Хайтам, свирепый Рух, не мог бросить его в беде. Левой рукой перебирая слипшиеся прядки некогда прекрасных волос, правой он крепко обвивал его талию. Возможно, с самого начала он выбрал неверный путь. Он разрушал, в то время как Кавех — созидал. Помощь ближнему смягчала сердце, даже такое очерствевшее, как у Аль-Хайтама. Как жаль, что для того, чтобы очеловечиться, ему потребовалось столько времени. Жаль, что прожить очеловеченным получится не так уж долго. — Кавех, — позвал он Настоящего человека. Большие карие глаза с покрасневшими белками поднялись на него, сверкая влагой в темноте. Аль-Хайтам согнул шею и, убрав ладонью волосы со лба, коснулся его шероховатыми губами. Время зависло, сгустилось и почти остановилось. По мере того, как Человек перед ним выпрямлялся, бесчувственные губы Аль-Хайтама сдвигались через нос и щеку до мягкой линии челюсти. Тогда он отклонился назад, но его вернули обратно, поймав большим и указательным пальцем за скулы. Горестко выдохнув, Кавех слегка склонил голову на бок и приник к его губам. Целомудреннее, чем на картине прощания Абу Зейда ас-Серуджи и аль-Хариса ибн Хаммам, вдыхая в него благочестие. Аль-Хайтам закрыл глаза, наслаждаясь последними крупицами человеческого тепла, но не считая себя достойным впитать их. Такой, как он, не достоин любви и подаяний таких, как Кавех. — Расскажи что-нибудь, — неуклюже попросил Аль-Хайтам, когда связь между ними прервалась. — Я не знаю, что бы ты хотел услышать, — Кавех лег обратно, утыкаясь лицом в его ключицу. — Моя жизнь прошла не так насыщенно, как у тебя. — Ошибаешься, — не согласился он, не отпуская от него своих рук. — Ты сильно ошибаешься. Ближе к утру, когда все силы, брошенные на разговоры, закончились, за ними наконец-то пришли. Но никто из них не сдал другого — в любом случае это было бесполезно. Решение было принято. — Отставить носилки, — сквозь зубы проскрипел Странник. — Пусть идут сами. — Но это бесчеловечно, — Тигнари скрестил руки, одаривая его лютым негодованием. — Они не в состоянии идти самостоятельно. Два солдата выпнули пленников наружу, и те сразу повалились на песок от слабости. Вздернув на ноги, конвой потолкал их в сторону главного здания. Ноги переставлялись медленно, но за постоянными гонениями темп удерживался достаточно скорый. — Вот видите, — довольно прокомментировал мужчина. — Долой притворство! Обогнув фасад, процессия вышла на задний двор, огороженный колючей проволкой. В мягком песке для них уже вырыли прямоугольную яму глубиной чуть больше полутора метров. Сколько человек закончилось здесь? Сколько душ простилось здесь с землей? Плотно обвязав мужчин жгутами, солдаты спустили их вниз: по противоположным краям, лицом друг к другу. Кавех повернул голову — слева, насколько было видно за колючей сеткой, простиралась пустыня с редкими тамарисками. Если им сильно не повезет, они смогут застать там восходящее солнце. Пока их по шею засыпали песком, он не отрывался от созерцания пейзажа, в то время как Аль-Хайтам смотрел на его гордый, но слишком печальный профиль. Вокруг столпилось слишком много людей — кто-то предлагал бросить камень, но Странник отдал строгий приказ не приближаться к ним. Ненасильственная смерть куда страшнее и мучительнее, потому что страдаешь от нее куда дольше. Когда люди разошлись, оставив их наедине друг с другом и подступающей со зноем и стрекотом насекомых смертью, Кавех через силу перевел взгляд в сторону Аль-Хайтама. В свете прямых лучей его волосы казались почти белыми. — В твои глаза все так же невозможно смотреть. В них слишком много слов. — Ну, теперь им уже оттуда не вырваться. Если бы их не связали, можно было бы изловчиться и коснуться руками под землей. Но в таком случае и выбраться не составило бы большого труда. — У нас еще есть время для небольшого спора, — Кавех поджал губы, напуская на себя бодрый вид. — Может, даже для большого, — невесело пошутил Аль-Хайтам. Тела быстро затекали и теряли чувствительность, а открытая местность без клочка тени сжигала головы. Спустя часы нескончаемой полемики Кавеху сильно хотелось забыться сном, чтобы хоть как-то сбежать от пытки, но Аль-Хайтам, не способный расслабиться, неутомимо раскачивал его, придумывая новые и новые вопросы. Кавех перестал отвечать вечером следующего дня, приняв заслуженный сон. Его кожа спеклась до цвета мякоти инжира, а челюсть бессознательно отвисла, упираясь в песок. Обесцетившиеся волосы не до конца прикрывали лицо, и не будь Аль-Хайтаму так плохо в предсмертной агонии, он мог бы сосчитать каждую его ресницу. В конце концов он тоже заснул. — Здравствуй, — маленькая светловолосая девочка вдалеке лучезарно улыбнулась ему и вернулась к собиранию цветов в маленький букетик. — Ты поздновато. На ней было зеленое платье, сливающееся с бесконечной зеленью листвы вокруг. Пройдя через цветущий сад, полный щебета птиц и плеска прохладных источников, Аль-Хайтам остановился около нее и присел на корточки. Цветы в ее руках были ему незнакомы — розово-красные, невероятно красивые, будто бы плачущие сникающие бутоны. — Здравствуй, — ответил он. — Прости меня. — Кави тебя заждался, — смахнув косички назад, девочка встала и махнула букетом в сторону беседок, за которыми виднелся заросший плющом белый особняк с зелеными крышами. — Пошли домой! Шагая между тенистых, сочащихся жизнью деревьев, Аль-Хайтам продолжал чувствовать сухость песка, но она исчезла без следа, когда на крыльце дома, украшенного десятками живописных элементов, появился сияющий, счастливый Кавех.