lodger

Аль-Хайтам не говорил много и исключительно по существу. Выдаваемая порциями информация ни разу не вышла за пределы того, что руководство знало и без Кавеха. Неудивительно, что его жизнь тоже была переломлена войной. Два года назад, в период массовой бомбардировки и призывов переходить на сторону врага, Аль-Хайтам сбежал из своего подразделения, присоединившись к британской пехоте. Его талантов и достижений хватило, чтобы дослужиться до звания майора и взять в подчинение собственный партизанский отряд, доносящий о продвижении иранской армии к оккупированному персидскому коридору. Также иногда они отвечали за налеты на деревни и грабеж продовольтсвия для содержания своей армии. За ночь полчища комаров искусали каждый квадратный сантиметр человеческой кожи. Кавех рьяно отбивался от них, прихлопывая ладонями и размахивая руками, но его соседу, видимо, было на них плевать. Перманентно ноющая сгоревшая кожа даже не чувствала зуд. – И зачем ты это сделал? – безучастно спросил Кавех с целью хоть как-то поддержать разговор. – Что именно? Занимался слабый рассвет. Аль-Хайтам уже несколько часов неподвижно лежал на спине, не меняя первоначальной позы. Одна нога была закинута на поднятое колено, занесенные ладони обхватывали затылок. У него тоже были светлые волосы, и это интуитивно роднило его с Кавехом. Две белые вороны. – Предал. Предал нашу страну. – Разве не было бы большим предателством остаться здесь и защищаться до тех пор, пока не прольется последняя капля крови? Разве не мудрее позволить противнику захватить государство и тем самым дать его гражданам вторую жизнь? Кавех задохнулся от возмущения. Как можно такое говорить? Крайне опешив, он перевернулся на бок, царапнув бок куском гальки. С шипением поправил задравшуюся рубашку и уставился на молодого мужчину – в свете восходящего солнца его покрасневшая кожа казалась алее на несколько оттенков. – Будто они считают нас за людей! Разве ты не слышал, что говорят нацисты? – Нацистам никогда не победить в этой войне, – уверенно заявил Аль-Хайтам, не повернув и головы в сторону Кавеха. – Другие страны тоже не шибко дружественно к нам относятся, – не согласился Кавех, убивая очередное наглое насекомое. Их ночной стекот оглушал и изгрызал барабанные перепонки, но днем ситуация не обещала стать лучше. – Какой смысл в твоих словах, если ваши люди не действуют в наших интересах? – Во-первых, я уже упоминал, что служил армии Британской империи, – фыркнув, начал Аль-Хайтам и наконец-то принял сидячее положение, разминая затекшие плечи. На заднюю часть шеи сразу же село несколько комаров, и Кавех с трудом поборол желание как следует ее ударить. Вместо этого он слегка истерично спросил: – И? Аль-Хайтам обернулся, оглядывая его с толикой сочувствия. Как маленького, глупого ребенка. – Если ты не знал, идеологически Британия на одной стороне с Ираном. – Да что ты, – процедил Кавех. – Не особо заметно. Учитывая, что ты торчишь здесь вместе со мной. Аль-Хайтам подкатил глаза, глубоко вздыхая. – Только не говори мне, что наше правительство смогло бы обеспечить достаточную скорость «коридора» самостоятельно. – Не скажу, но для этого другим странам не обязательно нас колонизировать и отбирать последний хлеб, – Кавех немного отвернулся, утыкаясь лбом в колени. Его голос становился тише и тише, срываясь на еле слышимый шепот. Внутренности саднило чувство, намекающее, что, стоит ему увеличить громкость, из глаз обязательно польет – в носу уже пощипывало. Возможно, майор не просто так относился к нему, как к ребенку, хоть Кавех и был старше по возрасту. – Что, нечего сказать? – он шмыгнул носом и одновременно шаркнул ногой, чтобы заглушить позорный звук. – Да, – просто отозвался Аль-Хайтам. – Пока нечего. Я ложусь спать. – Не захлебнись желчью, – пожелал напоследок Кавех и отвернулся, намереваясь ближайшие шесть часов созерцать саманную стену с дырочками муравьиного гнезда внизу. Он не мог поверить его словам, и прокручивал их в своей голове снова и снова. Это было непростительно. Аль-Хайтам бросил все, сбежав под чужой флаг в надежде на фантастические приключения, ище лучшей жизни. Променял страну, когда она больше всего в нем нуждалась. И выступил против нее, хоть и яро это отрицал. Если эта война продолжится, все старания низвергнутся всеобщим уничтожением. Всё их молодое поколение погибнет, не успев состариться. Существовала прописная истина, которой Кавех придерживался всю сознательную жизнь: величие, победа может, и имеют какую-то ценность, но еще большую ценность имеют человеческие жизни. Аль-Хайтам трусливо ускользнул, выбрав первое, и Кавех ненавидел его за это. Лучше бы вчера винтовки выстрелили по-настоящему. Пожирающие друг друга гиганты уничтожали целые народы, не задумываясь. Ради чего? Разве у них была причина видеть в других, отличных от себя людях, недостойных мирного неба свиней? Разве этого было достаточно для сотен ракетных ударов? Присутствие Аль-Хайтама на расстоянии метра выводило Кавеха из себя. За двадцать четыре часа он не нашел между ними ни одной общей точки, совершенно никакой схожести, кроме внешней. Аль-Хайтам даже не верил в бога – он не молился и даже осмеливался насмехаться за это над Кавехом. – Ну и как Аллах мог позволить случиться этой войне? Не молчи. Как он может позволить такому праведнику вроде тебя умереть такой ужасной смертью? – Аллах не всесилен, – огрызался Кавех. – Он лишь наблюдатель. Люди сами виноваты в том, что происходит. – Очень умно. – Ты вообще-то обещал молчать. Тогда, в самом начале этого затянувшегося самовосхваляющего монолога. – Отлично, я как раз утомился от разговоров с таким ограниченным… собеседником. За их спорами как-то забылась изначальная цель пребывания Кавеха в заточении рядом с майором. Разумеется, он не собирался выуживать из Аль-Хайтама какую бы то ни было секретную информацию, которую от него терпеливо дожидались командующие. Ему и так было понятно, что приговор в любом случае не смягчится ни на каплю: крамольные однополые связи не прощались ни при каких обстоятельствах. Даже если бы Кавех собственноручно придушил самого Гитлера и всех остальных генеральных руководителей. Так что он удивился, когда посреди очередной развернувшейся полемики Аль-Хайтам неожиданно спросил: – А, собственно, почему ты здесь оказался? – Я? – округлил глаза Кавех, гневно переводя дыхание. – А каким образом тебя это касается? Аль-Хайтам, чьи аргументы в этот раз неизбежно заканчивались, что не вписывалось в стратегию выигрыша, ухватился за обнажившееся слабое место. – Между прочим, я тут чуть ли не душу излил, повествуя о своих бравых похождениях. Весьма неудобно не знать схожих же подробностей биографии своего оппонента, ты так не считаешь? Кавех сощурился, отклоняясь торсом назад, и закусил внутреннюю сторону щеки. А впрочем, что он терял? Если Аль-Хайтаму станет слишком противно находиться с ним рядом, он все равно никуда отсюда не денется. Сплошные плюсы – хотя бы заткнет свой паршивый рот. Гордо задрав подбородок, Кавех приготовился к новой словестной перепалке и членароздельно сказал: – Я поцеловал мужчину. Заключенного. Аль-Хайтам продолжал сидеть с выпрямленной по струне спиной и застывшим полчаса назад выражением лица – высокомерно вздернутые брови, опущенные книзу уголки губ. Никакой реакции. От растерянности бравада Кавеха потускнела и он сгорбился, занавешиваясь сальной челкой. – Как здорово. Помимо земных мучений готовишься к мучениям в Джаханнаме, да? – Уж поменьше твоего. Сколько людей ты прикончил? Сколько из них были иранцами? – не остался в долгу Кавех, отпуская ответную колкость. Аль-Хайтам помрачнел и отвернулся. Впервые Кавеху удалось его переиграть. И снова между ними повисло напряженное молчание. Аль-Хайтам угрюмо смотрел во двор, на бегающих вокруг сухого дерева собак. О чем он думал? Вспоминал ли предсмертные маски им убитых? Кавех боялся представить, сколько чужой крови омывало эти грубые, с лопнувшей местами кожицей широкие руки. Наверное, отрицание любого верования было для него спасением, ибо в противном случае он бы непременно сошел с ума от страха перед небесной карой. Они не проронили ни слова до самого прихода Тигнари. Передав еду и воду, приземистый мужчина быстро произнес: – Мне запретили здесь задерживаться. Все хорошо, Кавех? – Лучше не бывает, – принюхиваясь к точно такой же, как и прошлой, рисовой каше ответил он. В солдатской столовой кормили немногим лучше, и все равно порция была слишком маленькой для полного насыщения. – Я серьезно, – нахмурился Тигнари. – Как успехи? Аль-Хайтам поперхнулся водой. Он долго откашливался, но никто не обратил на это внимания. Ярость потопом заполнила его грудь: ему было неприятно, что эти двое обсуждают его, будто вместо него здесь пустое место. По договоренности отпив пару глотков, он швырнул закупоренную фляжку Кавеху: – Ошеломительные, док. Проваливайте уже, мы не закончили наше интервью. Крышка фляжки оказалась не до конца завинченной, и драгоценная вода начала понемногу вытекать на песок. Заметив это, Кавех вскрикнул и поскорее ее поднял. – Что ты наделал, идиот?! Глаза, обрамленные серыми ресницами, расширились от осознания сотворенного ужаса. Дрожащие руки бесцельно потянулись в сторону оценивающего потери Кавеха, но тот с шиканьем отполз на максимально доступную дистанцию. Мало ли, на что способен этот полоумный – вдруг в приступе бешенства он захочет вылить и остальную воду? – Прости, – с глупым смущением залепетал Аль-Хайтам, заливаясь багровой краской. – Прости, я не хотел. Опрокинув остатки воды в горло, Кавех со всей имеющейся в его расположении ненавистью метнул флягу наружу, а потом ударил по прутьям кулаком. – Почему из всех людей меня заперли именно с тобой? С таким несносным... несносным... Чем я это заслужил?! Его бесило в этом убийце все вплоть до каждой клеточки тела. Его эгоцентричность, его принципы, его жизненная позиция. “Если бы я не послушался того заключенного, ничего из этого бы не случилось. Возможно, меня бы даже не приставили охранять его, и мы вообще никогда не встретились.” – запихиваясь кашей, разочарованно думал он. Остаток вечера прошел в погружии на глубину пучин темных мыслей о фатальности бытия. Кавеху было до странного смешно, что его собственные идеалы сыграли с ним настолько злую шутку, оказавшись смертельной ловушкой. С какой-то стороны тезисы Аль-Хайтама начали казаться отчасти логичными: ведь он побывал на обеих сторонах этой кровавой бессмыслицы, он знал, о чем толкует. Но Кавех не мог этого признать. Тогда его сердце попросту бы разорвалось от боли. В тот день погода была прохладнее, чем в предыдущий, и ночью земля остывала еще быстрее. Сезон жары только начинался, но именно в тот раз Кавеху, не находящему удобного положения на каменистой земле, стало к тому же нестерпимо холодно. Поселение находилось не в пустыне, и все же температура опустиласьдостаточно для того, чтобы продрогнуть и покрыться муражками. Аль-Хайтам лежал головой на своей шляпе и кутался в военную куртку. Чуть поодаль Кавех пытался плотнее завернуться в рубашку, через которую так и так прощупывалась каждая неровность земной поверхности. Постоянным шуршанием он ежеминутно вызывал раздражение соседа, проявлявшееся фырканьем, и в конце концов Аль-Хайтам не выдержал. – На, – стянув с себя куртку, мягким движением он перебросил ее в сторону Кавеха. – Вот только жалеть меня не надо, – повторил тот его слова дневной давности. – Я и не жалею, – скривил губы мужчина. – Слушать тошно твое сопение. – Как скажешь, – заносчиво хмыкнув, Кавех с аккуратностью расстелил куртку на земле и лег поверх. Надевать ее было ниже его достоинства. Слишком много плохого она повидала на своем пути. Сев в углу и обхватив ноги руками, Аль-Хайтам наблюдал за его действиями, коря себя за напрасную трату ресурсов. Ветер и правда пронизывал, пробирал до костей. Тщетно унимая дрожь в теле, сквозь сонные, полуопущенные веки он смотрел на свернувшегося калачиком вынужденного сожителя. Кавех упрямо не прикрывался тканью, игнорируя даже мошкару. “Достаточно ли этого для извинений за мою оплошность?” – последний вопрос возник в голове Аль-Хайтама перед тем, как та отключилась. Кавех лежал в полудреме, как обычно не дотягиваясь и кончиками пальцев до ворот в сонное царство. Наверняка от недосыпа под глазами проявились отвратительные черные синяки, и хорошо, что с ним не было зеркала – слишком страшно было бы видеть себя настолько жалким. Раньше, давным-давно его нередко называли красивым. Симпатичным. Осталась ли хоть крошка, маленький осколок от прошлого Кавеха в настоящем? Заснув, Аль-Хайтам превратился в подрагивающее изваяние. Спину наверняка морозила стылая глина – для утверждения этого Кавеху не требовалось к ней притрагиваться, слишком часто ему жаловались на это заключенные. “Что же, раз я все равно здесь” – неуверенно подумал он, – “Буду держать верность самому себе до самого конца”. Тихо, чтобы ненароком не разбудить спящего, он подобрал цепь и подполз к нему ближе. Накрыв спину большей частью куртки, он забился под полу – благо они оба были достаточно тощими для проделывания такого трюка. От второго тела исходило блаженное тепло, и Кавеху хотелось прильнуть к нему полностью, обхватить руками и ногами, но это было непозволительно. Впервые за долгие месяцы он заснул.