Запертое сердце

      Бумажка вспыхнула, скукожилась и сгорела окончательно, обернувшись пеплом.              Джетт покрепче обнял Агату. Поцеловал ее висок, убрал с белой шеи волосы. Коснулся губами нежной кожи, обжег ее бархатистость шепотом:              — Ну вот, видишь, как все просто? Я тебя услышал, а ты здорово прокричалась. Бессмысленные слова сгорели, как им и подобает в ссорах.              Агата кротко вздохнула, вывернулась и обняла его, обжигая своими прикосновениями. Джетт только ловил ее поцелуи, едва успевая сквозь безмерную, трогательную любовь ощущать мягкость и жар ее тела.              Она взяла его ладонь, и безымянный палец Джетта обжег холод кольца — того, который он носил на шее, продев сквозь его грань простую веревку. Этой же веревкой Агата нежно связала его запястья.              Угольная тьма ее волос сперва скользнула по груди Джетта, перетекла на живот и вскоре коснулась бедер.              Джетт закрыл глаза.              

*

             Выпивающие мужчины обыкновенно вступали с алкоголем в такую бурную дискуссию, что похмелье ощущалось потом как тяжесть синяков после мордобоя. Джетт помнил пьянки в своей родной деревне — когда таверна дрожала от историй, ревов, драк, грохочущего ржания и откровенно смешливых для трезвых людей споров и разговоров.              Пьянки во дворце имели более торжественный размах — и Джетт с легкостью мог в своем воображении переодеть мужчин и женщин в простые одежды, дабы самого себя убедить в такой простой истине: что бедные, что богатые поддавались алкоголю и обнажали свои истинные лики.              Граф же алкоголю не поддавался — считал его своим старым другом, который платил ему той же монетой. И к такому человеку Джетт не мог не проникнуться определенного рода уважением. Работать с ним было одно утешение для скучающей по родным просторам души.              Игривой дерзости в графе было хоть отбавляй. Бороды он никогда не носил, лицо брил исправно, но считал допустимым щеголять поросшими темной щетиной щеками — и, надо признаться, такая наглость ему очень и очень шла. Щетина оттеняла его лицо, свиваясь с буйными волосами в безумный вальс, признанный ловить на себе осуждающе-восхищенные взгляды. Брови рисовались над глазницами поломанными, подвижными дугами.              Горячие медные глаза дополняли, достраивали облик. Янтарный блеск сопровождался белоснежным хохотом улыбки, очерченные губы правильной формы дополняли мужественные руки, изрытые тонкими корнями вен, а умение двигаться, общаться телом здорово сочеталось с ладным, стройным станом. Мужчина-гармония.              Сегодня он встретил Джетта не так, как обычно, и оттого внутри Джетта все заволновалось, зароптало. Карнст, что-то изучающий сразу с нескольких листов, встретил его рассеянным кивком — и этого было ничтожно мало, ведь даже несмотря на резкие различия в их происхождении, мужчина относился к Джетту как к равному, оценивая в первую очередь его дар. Столь сухое приветствие смутило и раззадорило Джетта.              — Вы ожидали меня, Карнст.              — Да, помню, — туго, точно кто ему надавил на затылок, кивнул граф. Медные стекляшки его глаз цепко изучали надписи, то и дело спотыкаясь на разных чернильных вихрах и узелках. — Помню, помню, помню… Минутку… Присаживайся пока, что стоишь… как не родной…              Джетт тускло усмехнулся и тяжело осел в кресло; оно, обитое красным велюром и изрезанное серебристыми узорами, глухо ухнуло. Глупое кольцо, обнимающее палец, заняло все его выжидающее внимание.              — Это та, о ком я думаю?              Джетт не сразу понял вопроса. Щеки зажег румянец, стыдливый и неприятно жгучий. Мысли, старательно спрятанные под плотной, черной тканью показательного равнодушия и обещания вернуться к ним позже, встрепенулись. Крылья скрытой правды забились об пол, волнуя ткань.              — Глупость, — тихо пробормотал Джетт. Короткое слово, обозначающее и саму затею, и его любовь, растаяло в воздухе. — Я простой нищий, а она — леди.              И им даже не стоило думать об этом, что уж говорить о бесшумных клятвах, укрытых шорохом простыней и волос. Губами по коже закрепили — показали, что не лгут, что горечи лжи нет, а утром солнечный свет обнажил такую простую и болезненную правду.              — Романтично ведь звучит. Рассуждая о любви и чувствах, нужно закрывать глаза на трудности. Все они временные и вскоре забудутся. Любовь, в общем-то, тоже, но, выходит, такая любовь и не имела шансов на жизнь. — Граф прервался, чтобы отпить из бокала. Горячее вино, видно, здорово распалило его игривость. — Слушай, ты рановато это затеял.              Джетт вскинул брови, и граф театрально смутился.              — Действительно, мне ли о любви говорить…              — Мне душевно жаль вас, — усмехнулся Джетт. — Но, может, вы и найдете ту самую? Или того…              — С вот этим на руках? — С горькой усмешкой граф забрал украшенные вышивкой манжеты к локтям, открывая запястья. Их опоясывала обгоревшая тьма татуировок. — Ты на сказках рос. Как бы ты ни старался выказывать непоколебимость, но ты на самом деле чуткий и наивный парень.              — Что вообще означают эти браслеты? Клянусь — не понимаю.              Граф лег лопатками на спинку стула, легким взмахом головы убрал с лица прядь волос. Почему, подумал Джетт, ты забываешь о существовании хотя бы заколок.              — Эти татуировки три века назад являлись клеймом позора. Просто сейчас все забылось. Не реагируют так, как следовало бы триста лет назад. Да и из-за них я не могу касаться его. Я… я тебе как-нибудь отыщу книгу, в которой все описывалось. — Он вздохнул и приложился к бокалу вина, а затем резко округлил глаза и наспех сделал глоток, едва не подавившись: — Чуть не забыл!.. Это не то, почему я тебя вызвал, но не менее важно. Моя сестренка только недавно открыла в себе дар виноделия, а теперь зовет меня к себе в крепость — известно, для чего. Она же там покровительствует парочками деревень. На востоке от Хейверхилла. Приглашаю тебя с собой — развеяться перед основными праздниками. А то ведь скука будет смертная… Меня как раз готовы отпустить на недельку… У канцлера помощников как звезд на небе, без нас тут ничего не закиснет. Завтра на рассвете отбываю.              Ближе к делу, хотел сказать Джетт, ты же вокруг да около ходишь и не желаешь говорить, почему вообще меня вызвал.              — Я подумаю, Тиан. Все равно вы тут до полночи засиживаетесь.              — Отлично, — улыбнулся мужчина. — А сейчас…              Торжественность, с которой он произнес эту фразу, задержалась в воздухе и чуть скислась. Сам граф поджал уголки губ, помешивая листы на столе. Несколько полетели на пол, кружась в воздушном танце — перья птицы, рожденной библиотекой.              — Передал кто-то… — не прекращая поисков пробормотал граф. — С улицы мальчишка… Я проверил — листок как листок, слова написаны чернилами, но тайнопись такая мне не известна. Впервые такое видел. Да и записка тебе предназначалась… Она не запечатана была — я мельком взглянул. Честно.              Листок наконец вынырнул из вороха себе подобных, и Джетт сразу же узнал почерк; только Вегард из-за опыта в подделывании почерков мешал крючки и их соединения. До боли знакомая вязь букв всколыхнула в животе предвкушение чего-то неприятного и мрачного.              Дар сам расплетал тайнопись, распутывал узелки и клубочки, выстраивая все стройным рядком букв, ровным и понятным.              — О, ты побледнел…              Джетт рассеянно хмыкнул, уловив в голосе графа тревожные нотки.              — Вынужден отойти. — Джетт кивнул графу. — До встречи, Тиан.              

*

             — Я так давно искал встречи с тобой. А то в этом дворце торчишь безвылазно. Прирос уже.              Мужчины в родной деревне Джетта выпивали много, весело и громко. Вегард от них практически и не отличался — разве что обладал умом и пониманием своего внешнего вида.              — Ты изменился, — сощурился он спустя две кружки пива — и ресницы высекли из темных глаз искры. — Влияние дворца? Знакомств? Колечка на пальце?.. Вот же дурачина, — довольно усмехнулся он, стараясь взглядом раскалить несчастный ободок, опоясывающий худой палец. — А я уж понадеялся, что тебя дворец так не изнежит.              — Если ты вот ради таких разговоров затеял встречу, то вынужден разочаровать. — Степень храбрости Джетта явно не соответствовала его словам, но раздражение клокотало в груди — того и гляди воротник взъерошится, как перья у птицы. — Не настроен на задушевные разговоры о браке с мужчиной, который обрюхатил мою мать и был таков.              — Как же ты однобоко судишь, — Вегард закатил глаза — и Джетт чудом не повторил вслед за ним. — Что бы я мог сделать? Сказать жене: «Послушай, родная, тут одна девушка на стороне, с которой я поразвлекся, собирается рожать ублюдка»?..              Вегард лишь после своей тирады осознал смысл слов. Застыл и сжал переносицу, хмурясь и опуская взгляд в кружку.              — Вот дрянь, Джетт…              У Джетта зажгло где-то в носу, точно он учуял скисшее вино. Видно, таков и был запах речи Вегарда. Восемнадцать лет в нем копились эти желчные слова, настаивались и гнили.              Не зная, куда себя деть, Джетт заправил прядь за ухо и ногтями коротко поцарапал местечко за самой раковиной. Шрам отозвался гулкой, отрезвляющей болью.              — Я… правда не мог ничего сделать. — Вегард поморщился, прикрыл лицо кружкой с янтарным и пенистым, и оправдывающийся смысл слов вступал в контраст с физическим отвращением на его лице. — У нас с Ильвой был ребенок, и мне… По-другому нельзя было. Магда не согласилась прерывать беременность, я не стал настаивать.              — Ильва это знает?              — Кому, как не тебе знать, что тайное становится явным.              Они помолчали немного. Джетту захотелось сорвать с пальца кольцо. Может, еще сказать что-то резкое и бессмысленное в своей злобе. В конце концов, просто встать — и уйти. И выплеснуть пиво Вегарду в лицо.              Пальцы задрожали от этого желания, и Джетт сдерживался лишь чудом.              — Что ты там хотел?              Вегард вздохнул с явным облегчением, и Джетт не мог не почувствовать над ним некоторую власть.              Вегард покопался в сумке через плечо и, коротко оглядевшись по сторонам и приметив каждого вечернего посетителя, положил на стол завернутый в простую, порядком изношенную ткань небольшой предмет. Джетт, не церемонясь, развернул ткань.              Вид плоской шкатулки, похожей по форме на небольшой женский роман, заставил Джетта дернуть бровью. Красного дерева, она была украшена не особо впечатляющими, но аккуратными узорами. Замочная скважина была выполнена в виде красного сердца, отделанного цветочным орнаментом.              — И что мне с ней сделать? — напряженно спросил Джетт, гадая, сколько королевский казначей готов за нее заплатить.              Но Вегард оборвал его размышления.              — Просто открой.              Внутри Джетта всколыхнулось отчетливое отвращение.              Или он прямо сейчас хватает эту кружку и обливает Вегарда с ног до головы, погружая дальнейшее в безумный мрак, или…              — Нет, не открою, — бросил он, вставая.              Вегард испуганно, в панике выругался и схватил его за запястье. Ближайшие к ним посетители чуть стихли и скосили глаза, так что Вегард поспешил дурашливо сжать его пальцы — а зверской злобой выжигал ему глазные яблоки.              — Сам давай. Ты ж всегда гордился своим умением.              — Она волшебная.              — Поразительно.              — Тебе разве самому не хочется взглянуть, что там внутри?              — Нет. Пусти.              — Просто вставь ключ и открой…              Джетт не выдержал, на ходу сплетя альтернативу пивному унижению. Почему-то слова отца оставили слишком жгучее клеймо на сердце. Он навис над отцом и выдохнул ему на ухо, пылко и быстро, сжимая пальцами его руку:              — У тебя всегда очень хорошо выходило только две вещи: все портить и исчезать к херам, так и займись этим же самым. — Джетт выпрямился, отвернулся, опасаясь увидеть на лице отца животный мрак и жажду крови, и помахал ему рукой, не оборачиваясь: — Ни за какие монеты не возьмусь. Сам как-нибудь.              — Джетт…              Он не обернулся.              Уже на улице, обдавшей лицо вечерней свежестью, Джетт разжал пульсирующий от боли кулак, разом ощутив себя каким-то потерянным. Ключ от всех дверей был измазан в крови — бородка вонзилась острым краем в линию на ладони, ювелирно взрезав ее. Больно не было.              Кровь вытекала из царапины слабой, тонкой струйкой, пачкающей ключ. Толчками — крохотными, едва-едва живыми.              Дуновение ветерка в жаркий, летний день. Прикосновение чужой пряди волос к тонкой коже на виске. Тонкое и хрупкое, что невозможно облечь в слова, высказать прикосновениями. Где-то в сознании. Там, далекое.              Как крохотные толчки вытекающей крови, пачкающей ключ. Оборачивающей его своей багровой краской.              Живой, горячей.              Волнующей.              У него кто-то что-то спросил голосом приветливым и глубоким. Джетт не поднял головы, только колышущаяся, задумчивая тьма, застлавшая глаза, дрогнула и чуть рассеялась, налипла на ресницы тяжестью. В сонливой дреме Джетт огляделся. Куртки стражников пылали, ловя отсветы от фонарей, обжигали бликами. Алебарды полоснули по глазам, коснулись разума.              Волнение стало ощутимым. Билось под кожей пчелиным роем. Неужто слова Вегарда так сильно схватили за живое? С каких пор Джетт так тяжело переживает какие-то там нелестные речи, сказанные в пьяном, эмоциональном угаре?              Знакомый коридор, раскрытые двери, ведущие в столовую. Там распахнулась огненным цветком трапеза. Свет от болотных огней выползал из залы и топил отрезок коридора в теплом золоте. Звучала музыка, и она до того сильно не попадала в мысли Джетта, что ему сделалось дурно.              Он ушел со света во тьму коридоров — и все равно ощущал себя так, словно совершает ошибку. Во мраке терялись цвета. Только бледные отзвуки света, льющегося в высокие окна, помогали Джетту идти.              Ковер под ногами заглушал шаги. Джетт взглянул на ладонь, бороздка на которой жглась и пульсировала.              Кровь капнула с ключа прямиком на дорогую ткань, и по ней растекся темный, узкий ручеек. Будто кто вспорол плоть ковра.              Затерялось все за ним, около — не осталось запахов, поглаживаний сквозняков, далеких разговоров и музыки.              Крови было так много, как если бы кто-то вспорол человеку глотку. Она текла, уносилась стремительной лентою прочь.              Вела.              Джетт услышал за спиной чужие шаги, отдающиеся где-то внутри земной дрожью. Что-то тронуло локоть — и Джетт дернулся. Прикосновение было сравнимо с ударом плетью по свежим шрамам.              Один вид обеспокоенной Агаты, такой кроткой под сиянием луны, взъерошил мрак и связал волнение — на краткий миг. Джетт бы узнал ее даже в кромешной тьме, по силуэту.              — Агата… — Джетт шарахнулся прочь от ее руки — и вспыхнул лицом и шеей. Его затопил необъяснимый стыд, смешанный с нетерпеливым ожиданием, связавшим разум и сознание крепкими, искусными узлами.              Избегая любых слов, объяснений, быть может, новых ссор и треволнений, Джетт нашарил дверную ручку, ввалился в свои покои и захлопнул дверь, тут же заперевшись.              Агата постучала. Еще раз, и еще, с все нарастающей злобой и смятением.              — Агата, прости, но я… — Джетт облизнул пересохшие губы. Он вжался лбом в холодную дверь. Его трясло, тело пылало, как от простуды, а узелки нетерпеливо стискивали суставы. — Мне нехорошо. Прости. Просто… Оставь меня, пожалуйста. На ночь. Всего на ночь. Прошу тебя.              Надавил сожалением на грудь шелест ее тяжелого вздоха и шорох ее юбки, степенно затихающий в неведанной тьме коридора, такого далекого за запертой дверью.              Джетт сел на стул, мутным взглядом оглядел залитые серебром луны покои и вздохнул.              Отпустило наконец. Пропала тяжесть, мельтешение чего-то готового вот-вот осознаться.              «Грубо ты с ней. Придется долго извиняться».              Джетт застыл, ощутив, как в носу разлился горячий зуд, и всхлипнул, обернувшись. На застеленной кровати лежала веревочка от кольца, у стены стоял закрытый шкаф, украшенный вырезанными из дерева лесами и прогалинами. Джетт всматривался в полумрак так внимательно, что слезящиеся глаза заболели.              «Да не всматривайся, не найдешь».              Джетт вжался спиной в стол. Всматриваться не перестал.              — Не смешно… Если тебя нанял Вегард — то вали. Хрен я ему что сделаю.              «И где ж я, по-твоему, прячусь тут? — Джетт зажал рот ладонью — он понял, откуда шел голос, и понимание этого факта выдавливало из него еще больше слез. — Под кроватью? Вылезу, как незадачливый любовник, и буду уговаривать?.. Ну нет, достоинство я имею! Имел… Когда-то ведь я тоже был таким же, как и ты, приятель».              Джетт проглотил вязкую, горькую слюну, смешанную со слезами, и уставился на свою руку. Он так сильно сжимал злосчастный ключ, измазанный в крови, что костяшки натянули кожу, побледневшую от натуги.              Именно здесь его разум решил: если голос в твоей голове звучит грустно, нужно как-то его взбодрить. Даже если сам думаешь, что сейчас сходишь с ума — и Джетт не отрицал эти мысли и не гнал куда подальше, а принял, как должное. Сходит, да. Главное, чтобы маму узнавал, а остальное это уже дело десятое. Разрешится, образуется.              — То есть, рыжим, хромым и незаконнорожденным вором?              Смех прогудел вихрями в ушных раковинах.              Ликование от того, что голос тихо рассмеялся на нелепое бормотание, не возымело сильного эффекта: Джетт так и не мог разжать пальцы, так и сжимал ключ. Его острая бородка врезалась то в подушечки пальцев, оставляя красные вмятины, то в ладонь, отпечатываясь там незатейливым, словно швейным узором.              Толчками пульсировала ранка.              «Нет, просто вором. — Мужской голос приобрел самодовольный, дурашливый оттенок: — Причем, заявляю без ложной скромности и лукавства, был даровитым взломщиком».              — Ключом от всех дверей… — Мысли натыкались друг на друга, как пыль во время сильного ветра, и было их столь же много. Джетт сжал ключ в замке своих ладоней, тяжело уперся локтями в стол и вжался в пальцы лбом. — В письме Сиварда написано, что ты, вроде как, поглощаешь волю. Вся эта… история с пределом… связана с тобой?              «Нет, но я рад, что послужил на благо такой эпической истории. Не каждый день становишься героем сочинений. Пускай и косвенно. И как вещь».              Ветер в голове точно уронил что-то, и это что-то с громким звоном разбилось, рассыпавшись на сотни осколков. Джетт положил ключ на стол и потер глаза.              Было тихо. Только собственное дыхание натужно вихрилось в ноздрях, и это был едва-едва слышный звук, совсем незаметный…              «Не заснул?»              Джетт определенно точно выронил всхлип.              По голосу ясно было, что его обладатель имел явственно мужественную наружность и навсегда пригоревшую к губам едкую ухмылку.              — Ты кто вообще? — простонал Джетт, изучая мутный от слез стол.              «Мы же уже разобрались. — В голосе сквозило терпеливое, почти ласковое раздражение. — Я Лиам, дух ключа от всех дверей, запертый в этой ипостати где-то… насколько я могу судить… четыре века назад?»              — Лиам? — глухо повторил Джетт, хотя очень хотел изумиться по поводу четырехсот лет.              «Да, твой слух тебя не подвел. Хотя я буквально говорю внутри твоей головы… Или… Или тела… Магия — странная штука, а?..»              — И п-почему ты… Решил именно сейчас объявиться, Лиам, дух Ключа от всех дверей?              Лиам засмеялся, теперь уже громче. Джетт поежился, обняв себя под локти.              «Хранитель окропил ключ своей кровью. Хотел он того или нет».              — Не хотел. Абсолютно точно не хотел.              «А хранитель хочет от этого избавиться?..»              — Глупый вопрос.              «Как невежливо. Значит, слушай… Замок один есть… Тот, в котором меня и заколдовали… — Голос резво перетек из романтичного и загадочного в смешливый: — Ну ты ляг, что ли, а я то долго распинаться буду. Я так долго молчал!..»              

*

             — Ваше Сиятельство!.. Ваше… Милорд! — гаркнул Джетт, и мужчина изволил, наконец, открыть дверцу кареты и выглянуть наружу, осадив тем самым свою готовую к отбытию охрану. Увидев Джетта, граф округлил глаза и замер. — Ваше предложение еще в силе?..              Ответом ему послужил веселый смех и добродушный кивок. Рассветное солнце сверкало на позолоте кареты и витиеватостях родового герба, на куртках стражников и терялось в ресницах, ослепляя.