Тигренок
25 июля 2023 г., 07:58
Because farewell wanderlust, you've been ever so kind.
You brought me through this darkness but you left me here behind.
The Amazing Devil — Farewell Wanderlust.
*
Проемы галереи, отделанные узорчатым камнем, едва-едва золотились; сонное солнце сверкало на потемневших от дождя камнях и мокрых листьях, хищно оплетающих их. Джетт отстраненно осматривал листья лозы, обрамляющие портретной рамой рассветное небо, лучисто очерченное зелено-голубой свежестью. Далеким жужжанием до него доносился голос бывшего хранителя ключа. Он рассказывал о величии дворцов в года его молодости, не забывая, впрочем, по своей дурной привычке уходить от вещей общих, вдаваясь в существа пошлые. Дворяне, о каких он слагал сплетни, давно уже проросли из своих могил травой, цветами и деревьями. За два дня своего нахождения в этом замке Джетт научился выхватывать лишь основные части из его речей. Будучи болтуном, ему было тяжело слушать иных болтливых личностей, к тому же таких самолюбивых. Свою историю Лиам рассказывать вовсе не спешил — ждал, как он сам выражался, подходящего момента. Пафосничал, что есть сил. Этот самый момент Джетт никак не мог выхватить. Терраса замка, на которой, по словам Лиама, и произошла кульминация его истории, все никак не находилась, а просить хозяев показать Джетт считал моветоном. Искал сам, и пускай поиски не обозначались успехом, но великолепие гобеленов, высоченных потолков, картин, скульптур, ковров и иных поражающих воображение решениях внутренней архитектуры странным образом успокаивало Джетта. Замок выглядел величественной короной, оплетенной свечами, если смотреть на него из кареты, с ведущей к нему дороги, идущей между изрытых ровными рядами винограда холмов. Изнутри же замок напоминал тонко вырезанное из перепелиной скорлупы устройство, отогретое перьями ярких птиц. Сожительство с Лиамом оказалось хуже смерти: мужчина любил комментировать любые действия Джетта, касающиеся даже личных подробностей, на что Джетт реагировал крайне остро — и, надо признать, справедливо, потому как с утра у Джетта не так много забот, а соображения еще меньше. И его привыкший к неспешности и одиночеству разум ну никак не может в рассветные часы заранее быть готовым к бурному приветствию, после которого следует комментарий, связанный непосредственно с утренней процедурой опустошения пузыря. Хуже не было болтуна. Но и приятеля получше Джетту пришлось бы поискать. Лиам знал кучу историй и правда умел молчать и «скрываться» на время — дремать, как сам он выражался. Где он там дремал, Джетту было неизвестно, и он по своей старой привычке представлял эту картину весьма приземленно; эдаким домиком Тиса, парящим где-то в сонливых сумерках сознания. Рассвет расползался по небу, вытягивал за собой солнце, накинув на него прозрачно-голубую вуаль. Солнце подсвечивало небесный бархат, и тот постепенно тлел, уступая место свету. Джетт слегка мерз в одной только сорочке, еще не успевшей нагреться от тепла его тела — рукава оставались холодными вместилищами утреннего морозца, оплетающего коридоры замка. Вчера Тиан со своей сестрой устроили охоту, на которую был любезно приглашен Джетт — и, как он мог судить по улыбке и горящим глазам женщины, выбора у него и не было. Властным, буйным в своем веселье людям Джетт отказывать не умел, да и дурным тоном было бы отказываться от столь приятного приглашения — к тому же, если адресовано оно было почетному гостю. Гостю без роду и племени, но судили по делам, а уж о даре Джетта тут все судачили уже спустя час после его приезда и даже забывались тем, что показывали ему несусветные каракули и просили их переложить на всеобщий язык. Джетт нелепо отшучивался. Обитатели хохотали. Джетт небрежно смазал чернила, мазнув себе по щеке, и отчего-то дворцу страсть как понравилось, что Тиан мимолетно обозвал его за это тигренком. Так и прицепилось. Смущающее и нелепое. В небольшом лагере, который разбили на лесной лужайке, было шумно и весело — добрая половина замка, влюбленная в громкие праздники, отмечала возвращение брата своей графини. Слуги растянули цветастые шатры, так похожие на причудливые цветки, распустившиеся посреди леса, повсюду были накрыты столы, сновали туда-сюда слуги и служанки, роняющие чепчики и спотыкающиеся о траву. Рыцари графини разминались и от скуки, и от нетерпеливого ожидания скорой охоты. Но в рог все не трубили, отчего и рыцари, и гончие трепетали в возбуждении, а эти же рыцари все чаще поминали придворного егеря и его дочиста вышколенную щепетильность. Джетт от той же скуки беседовал с дамами, мимолетно радуясь их смеху и то и дело нервно маша рукой так, чтобы солнце ударяло блеском по кольцу на его пальце. Каждый отблеск кольца накладывал тень на их лица, свежие и румяные. Краем уха Джетт слушал комментарии Лиама или его лестные комплименты по отношению к леди. Краем же глаза Джетт наблюдал за Тианом и его сестрой, Оделией. У них была одинаковая, созревшая красота взрослых людей. Только Тиан обладал мужской четкостью граней, похожей на изящество двуручного меча с украшенным гравировкой клинком, а Оделия — женской, напоминающей усыпанный дорогими каменьями рыцарский пояс, какой некоторые женщины носят на своих талиях в знак памяти по своим сердечным защитникам. Глаза пылали янтарной игривостью, пару прядей ниспадали на виски и вихрились сдержанной буйностью. Графиня, как Джетт узнал из уст придворных дам, лет пять назад лишилась мужа и решила, что будет вечной вдовой — «Распереживалась, дорогая, взяла в голову, что проклята». Но быстро Оделия справилась с гнусным, червивым горем, каждый сезон вспоминала любимого мужа, восхваляя его память его любимыми празднествами и винами, выжигающими заразу из сердечных ран. Сама Оделия казалась Джетту женщиной сильной и свободной, и он искренне восхищался ее фигурой: живет себе в замке, занимается любимым делом, цветет и пахнет. Имбирем, лавандой, сладким вином и девичьей свежестью. Еще в первый день она встретила Джетта с распростертыми объятьями, перед этим обменявшись с Тианом странными, непонятными взглядами. Этот же день Джетт смутно запомнил — больно устал и хотел спать, и мурчащий голос Оделии и ее манера речи усыпляли и баюкали. Она показала ему весь замок, рассказала несколько историй про хромоту — исходя из своих же наблюдений касательно Джетта, — от них плавно перетекла к теме снадобий и еды. В этот момент они проходили мимо большой столовой. В западном крыле, завидев гобелен с цветами, Оделия перешла к теме замужества — и алкоголя. Тут Джетту пришлось взбодриться, ведь графиня вела его вниз по ступеням, в подвалы, дабы показать погреба. «Лишь малая часть оставшегося вина. В виноградниках сейчас вовсю возятся с лозами мои деревни. А в саду… — ее глаза сверкнули искрами, — в саду я сама рощу виноград, вино из которого получается просто восхитительным». Сонный Джетт тогда брякнул, что «не прочь попробовать» и «уверен, оно прекрасно просто благодаря вашей заботе и рукам». И еще, может, невесть чего наговорил, после чего за ужином его то и дело одаривали какими-то возбужденными взглядами — и граф, и графиня. Начало травли ознаменовал гулкий вой рога; взметнулась пыль, вылетающая из-под лап гончих и копыт лошадей, расхохотались дамы — и брат с сестрой Карнст, закутанные в фиолетовые плащи, мчались во главе строя, стремясь одолеть друг друга в этой спонтанной борьбе. «Посвящаю эту добычу нашему гостю», — улыбнулась Оделия, и ее слова встретили игривыми криками и смехом. Джетт поежился и взглянул вниз, во внутренний двор замка, изобилующий растущими там яблонями, кустами еживики и деревянным помостом. Было тихо, совсем тихо. Пахло свежестью, мокрым камнем, травой, конюшнями, терпкостью. Постояв и подышав свежим воздухом еще немного, Джетт собрался с духом, дав себе слово пережить оставшиеся дни с достоинством дворянина. Еще не все вино опробовано и не все виды флирта исследованы. Агата бы с ним повеселилась.*
— Когда я тебе помогу, ты исчезнешь? «Скучать будешь? Это ты еще меня не видел…» Джетт рассмеялся, на мгновение оторвавшись от рассматривания драгоценностей. В шкатулке их было великое множество, а в шкафу Джетта дожидалась еще и старинная одежда. «Нет, нет, и слушать подобное от своего гостя не желаю! — пререкла графиня любые попытки Джетта к протесту и продолжила с затаенной любовью: — Мой гость обязан нарядиться как ему и подобает, и этому не должно мешать отсутствие у него одежды, забытой в спешке! Мой дорогой Йоан очень любил наряжаться и носить украшения. Порою мы даже устраивали самые настоящие турниры, где придворные оценивали наши наряды. Как долго мы торчали у своих швей, выведывая и вынюхивая планы друг друга… Мне думается, его одежда придется тебе в пору. Он не рвался к мечу, а из-за болезненности мало ел. Обязательно примерь бутылочный костюм!.. Тиан, ты помнишь?..» Отсмеявшись, Джетт отложил в сторону серьги с изумрудами; мох, перемешанный с золой и залитый расплавленным стеклом, какое перемежалось тончайшей цепью, оканчивающейся крючком. Слегка заросшие мочки отозвались фантомной болью, предвкушая неприятные ощущения от острых игл. Крохотная, заросшая точка в хряще даже ударила в череп. Джетт невольно вспомнил, как больно было пробивать туда нить. — Полегче, я все-таки женат. «Судя по твоему флирту с графами, ты об этом и сам иногда забываешь». Весь задор скис, и Джетт тяжело вздохнул. Кольцо будто туже сжало палец. «Изумруды откладываешь… Под цвет глаз?» Мотнув головой, Джетт решил было не отвечать, но счел свою обиду уж больно детской и не стоящей того, кто даже не видит его. — Да. Хотя турмалин подошел бы лучше. «Ну-ка, а дай взглянуть. Я ж не видел тебя ни разу. Судя по рукам, коленям и… прочему… ты рыжий». — Еще никто до тебя не узнавал цвет волос не по кудрям на голове, — выдавил Джетт, весьма плохо сдерживая смущенный смех. «Ну хватит, хватит…» Джетт помотал головой, пересаживаясь на стул у зеркала, рама которого была обрамлена птичьими перьями, вырезанными из меди. Некоторые сверкали золотом. Джетт по привычке оценил, можно ли их вынуть. Так. Издержки прошлого. «О. — Лиам хмыкнул: — О-о-о, а неплохо! На голове волосы светлее… — Джетт закрыл глаза, чувствуя на щеках краску, а на губах — широкую улыбку. — Открой, не видно же! Да твоя Агата — счастливица. А то я сомневался и считал так только из-за ловких пальцев…» — С каждой твоей фразой все больше понимаю того человека, который заточил тебя в ключе. Лиам громко рассмеялся, и смех прогрохотал внутри черепа набатом, вспыхнул костром, который быстро угас и затих. Джетт смотрел уже в свое серьезное лицо, изучал его и поздно понял, что хмурится. «Извиняй, — прошелестел вдруг Лиам. — Я и сам был влюблен и очень сомневался. Порой запрещаешь себе любить даже когда все звезды сходятся». — Все хорошо. — А изумруды все-таки подходят. Джетт улыбнулся краем губ, поймал в глади зеркала блеск кольца, коснулся его пальцами.*
С полудня начали съезжаться гости, каким ехать до графини было не так и долго — как и из столицы, так и из иных графств и наделов. Вытянутый Тианом из покоев Джетт, даже еще не расчесавшийся толком, попал на долгие церемонии встречи гостей. Их разнообразие здорово напоминало Джетту внутренности той же шкатулки, данной ему Оделией. Что граф, что графиня встречали гостей с одинаковыми улыбками — хищными, какие вкупе с распахнутыми, блестящими глазами выглядели безумно. Но гости были довольны. Они смеялись, обнимались, шутливо боролись, целовались, кружились в пародии на танец, часто вспоминали Йоана. Из этих поминаний складывался его портрет: юноша, складывающийся с Оделией две половинки одного целого; Йоан выступал в их паре гласом спокойствия и трезвой рассудительностью, которая, как водится, влюбляется в пьяное безумство. Джетт тем временем выбрал укромное местечко в нише и, задумчиво обнимаясь с застывшей в камне нимфе, мирно беседовал с Лиамом, чем изрядно действовал на нервы стоящему рядом стражнику. Небо стремительно выцветало, становилось из голубого — красным, из красного — розовым, а из розового плавно перетекало в утыканный звездами бледно-фиолетовый. В это предсумеречном полумраке для Джетта по-новому открылся внутренний двор замка, освещенный болотными огнями, и его коридоры, которые вели в украшенную столовую, цветущую золотыми люстрами, запахами еды и звуками музыки. Тиан нашел его с делано осуждающим и оскорбленным видом. Даже прижал ладонь к груди, сверкнув перстнями. — Общество этой каменной дамы для тебя ценнее дружбы? — Верно ты подметил, — устало парировал Джетт и коснулся пыльной щеки статуи мокрыми губами, тут же об этом пожалев: — Знаешь, ты, пожалуй, лучше!.. Под свой же задорный смех Тиан повел его через галерею, увешанную тяжелыми гобеленами, во внутренний двор. Они отдалялись от гула голосов и света ламп, хотя, как слышал Джетт, во дворе так же сверкали светильники, платья и улыбки, смешанные с начинающимся весельем. — Все гости еще днем явились, но сами именины начнутся ночью, — говорил Тиан, возбужденно вертя перстни. — Такого буйства давненько не было. От стуков каблуков и туфель отделился особо четкий галоп, звучащий отдаленно издалека, и вскоре его владелец дал о себе знать. — Я хотел бы поздороваться, — хладнокровно, высокомерно начал юношеский голос, и Джетт с графом враз обернулись. — Но, видимо, этим самым я прерву ваше свидание. Извиняюсь, более не буду вас отвлекать. К тому же, я принимал приглашение вашей сестры. Тиан вздохнул и поправил волосы. Пару вьющихся прядей хищно схватились за драгоценные камни в перстнях, и Тиан, выпутывая их, вымученно улыбнулся. — Давно не виделись, Альвин. Серебряные глаза на миг сощурились, придавая лицу змеиное, хищное выражение. — Лучшее время. — Альвин скользнул по Джетту быстрым, почти брезгливым взглядом, но то было не желание унизить, а нечто гораздо более личное, напоминающее теплую жалость. Серебро глаз остановилось на фигуре Тиана. — Я как раз забыл твое лицо. — А я твое частенько вспоминаю. — Зачем же, если у вас под рукою столь очаровательный любовничек? Джетт растерялся, поймал взгляд юноши. Голубой дублет хвастал вышивкой в виде серебряных танцующих скриплеров, окутанных пургой в виде крохотных, хаотично брошенных драгоценных камней. Спереди щерился ряд мелких пуговиц, и легкости всей фигуре юноши добавлял рыцарский пояс, на котором болтался кинжал. Безделушка. По юноше было видно, что пользоваться он им не собирался — по крайней мере, не во вред. Глаза юноши были как олово. — Сдается мне, в тебе говорит зависть. — Граф примирительно улыбнулся. — Завидуешь рыжим волосам и свежему личику. — И правда, хорошую вы отыскали игрушку. Джетт подумал, что побледнел, но возмущенное лицо юноши дало понять — Джетт покраснел. Залился такой густой краской, что, кажется, волосы пламенем завозились на голове. Ступор, с каким Джетт поймал взгляд Альвина, заставил точеное лицо сморщиться, рисуя усталое отторжение. — Какой вы мерзкий, — легкой пушинкой слетело с губ Альвина. — Как же ты от меня не отличаешься, — тепло улыбнулся Тиан. — Каждый день жалею, — шаги застучали, унося Альвина прочь во внутренний двор, — что нас хоть что-то связывало, что тебя не казнили… — Я и так не могу к тебе прикоснуться, тебе мало этого? — проворчал Тиан, задирая кружево рукавов и демонстрируя черные браслеты татуировок. — Ни разу я не сделал тебе больно. Альвин. Альвин ан Аммиель. Тот самый юноша, связь с которым обернулась для графа обвинением в мужеложстве, едва не ставшим для мужчины последним в его жизни событием. Альвин замер, резко развернулся на каблуках. Сцена, разворачивающаяся в самой середине галереи, едва освещалась льющимся в стрельчатые окна сумеречным светом, в каком отчетливо выделялась бледность лица юноши, его запястий и глаз. Белесых, лишенных красок глаз. Выцветшая фигура. Призрак. — Нет, всего-то испортил и оставил гнить! — Альвин закрыл глаза и мотнул головой; из низкого хвоста выпала завитая прядь, придавая его тонкому вид хоть какую-то живую небрежность. — Если бы не ты — я бы спокойно любил жен… — Альвин осекся и… единым вздохом успокоился, осознав что-то. — Ах, я понял. Альвин неуверенно улыбнулся, послал Тиану игривый, ядовитый взгляд. — Тиан… Тиан побледнел. Явственно и едино, так, что под глазами залегли темные круги, а губы очертились розовыми, натянутыми изгибами. — Нет. Альвин, пожалуйста… — Мне было больно, Тиан. Око за око. — Альвин взглянул на Джетта и прежде, чем развернуться и уйти в объятья празднества, тихо усмехнулся: — Зуб за зуб. Тиан судорожно выдохнул, словно вот-вот вынырнул из проруби. — П-прости меня за это… — Мне нужно подготовиться к празднику, — пробормотал Джетт. «Ты что?..» — пораженно спросил Лиам, и этот же вопрос отпечатался на лице Тиана за тем только исключением, что граф был в шаге от истерики. — Надо побыть одному. Он сказал это сразу всем и направился в гостевые покои, едва не сталкиваясь со слугами и стенами, не слыша Лиама и самого себя, стараясь только сбросит с себя странное оцепенение и предчувствие чего-то болезненного, ужасного. Надвигалась гроза.*
Графиня, кинув взгляд в проход, ведущий из столовой в коридоры, так и застыла, чудом не захлебнувшись вином и не залив свое платье, шуршащее вороньими перьями и сверкающее кожей ночных стражей. Пятна вина вовсе не было бы заметно. Джетт устало улыбнулся ей, скорее вежливо, чем искренне. Волосы спокойно вихрились по плечам, в ушах сверкали изумруды сережек, черные одежды, испещренные зеленой вышивкой, сидели ровнехонько по худощавой фигуре. Взгляд его блуждал по множеству гостей, а гости поочередно рассматривали его — и принимались шептаться. Как в змеином гнезде. — Я сейчас расплачусь! — на повышенных тонах заявила Оделия, чем вызвала рассеянный смех Тиана и хохот своих подружек. Джетт сел рядом с ними, решив, что буфет — это негласный первый этап вечера, и Оделия в этот же момент увлеклась беседой со своей старой подругой, бурно указывая на него и свое платье. Бутылочного цвета одежда Тиана щерилась хвойными иглами и кружевами из щитовика. Скриплеры точно бы приняли его за своего товарища. Джетт сложил такие простые факты — и слегка покраснел, ясно возненавидев себя за это беспомощное смущение. — Тебе идет, — Тиан словно услышал его мысли. — Йоану тоже шло. Джетт смутился, ощутив себя не в костюме, а в могиле. Наряд, на котором так сильно настаивала Оделия, был выбран вовсе не случайно: он сочетал в себе и тьму вороньих перьев, и густой бархат бутылочной ткани. Как звено, соединяющее воедино две половинки одного целого: графа и графиню, брата и сестру. Зеленое и черное. — Прости. И… и за то, что смущаю, и за Альвина. Джетт промолчал и отпил вина, тут же охнув и закинув в рот кусок сыра. Вино оказалось… ядреным. — Тигренок, закусил бы мясцом!.. — И стайка девочек захихикала весенними птичками; во главе сидела мягко улыбающаяся графиня. Глаза Тиана, сквозь пелену опьянения кажущиеся еще больше, лукаво засверкали. — Выпей это. Слабое. Во внутреннем дворе тебя ожидает веселье еще большее…*
Джетт нажрался, как последний пьяньчуга. Строго говоря, до этого ему было ой как далеко — но даже малейшее опьянение, толкающее на необоснованную храбрость, Джетт нарекал злом. Вино подавали самых разных видов, и у каждого из видов было название, звучное и легкое. Джетт не старался запоминать, все больше пробовал, этим самым стараясь спасти себя от нехорошего предчувствия. Какие-то вина раскрывались во рту красочными букетами, расцветая в груди пылающими кострами, а какие-то были однообразными, но от этого не менее вкусными и влекущими. Бокал за бокалом, разговор за разговором, и вот Джетт уже хихикает над шуткой какого-то графа, а сам пытается вспомнить и сопоставить утро с вечером, себя трезвого — с собой нынешним. Внутренний двор расцветал обителью хохота, песен, музыки, плясок, вина, эля, горячих блюд, сочных фруктов. Пахло виноградом, ежевикой, крыжовником, земляникой, имбирем, корицей, спиртом, духами, потом, костром, ночью. Некоторые девушки плясали на деревянном настиле, овеваемые теплым светом болотных огней. Они были одеты в легкие платьица, едва достающие до середины бедра, а тонкие бретельки то и дело сползали с их округлых плеч. Девушки плясали, водили хоровод у дерева, вкруг которого раскладывался настил, окидывали крону цветными лентами; зажигали свечи — и кружились с ними, как с кавалерами; мяли кисти винограда в бокалы — и разбрызгивали темный сок, капая на платья, на свои голые ноги, на волосы, выбившиеся из роскошных кос. Оделия плясала среди них. Молочно-белая юбка налипла на ее мокрые от вина бедра, кружевной, плотный лиф отличал ее платье от платьев других девушек. Волосы были распущены, и их буйность разлеталась в стороны, прилипала кольцами к ее шее, плечам и лбу. Джетт смотрел на нее — а она, не скрываясь, на него. Вывернувшись в пируэте, будучи скованная девочками в хохочущий вихрь, скрипящий скрипками и барабанами, Оделия весело взвизгнула; Джетт уловил запах имбиря, мягкость и трогательную тяжесть чужого, горячего тела. Лицо Оделии было близко. Так близко, что Джетт слышал запах ее губ. Может, слышал и шепот. Ощущал растерянными ладонями ее ребра — прямиком под лифом. Ощущал, как ее грудь прижимается к его. Как она обнимает его за шею локтем. Как пахнет ее тело. Как гулко пьяная кровь стучит в висках. Как громко слышится чья-то бурчащая ругань. «Да брось ты ее уже!..» И так громко Лиам рявкнул, что, кажется, даже графиня услышала. Рассмеялась, отлипла от его тела и задохнулась новым смехом, но уже неловким. — Оделия, отдохни-ка… Джетт тронул дублет. Дублет был мокрым. Кровь?.. Полыхнувший было ужас угас: ну какая кровь… Простое вино. Облила его вином. Облила — и улыбается. Джетт мотнул головой и шатнулся; чужая, горячая ладонь легла на его лопатку. Голос Тиана весело улыбался где-то над его ухом: — Давай отведу тебя в покои, переоденешься.*
У Джетта все расплывалось перед глазами, а любые звуки доносились как сквозь вату. Пол под ногами шатался, накреняясь то в одну, то в другую сторону, подгибая колени, так что Джетт то и дело трогал рукав Тиана — просто чтобы убедиться в том, что он именно шагает, а не ползет или, того хуже, летит навстречу с твердым камнем. Тиан в ответ клал ему горячую ладонь на спину. В покоях Джетт разделся почти сразу и, скинув дублет, обдул себя взмокшими ладонями, стал дергать сорочку, чтобы холодок коснулся груди и живота. Все выпитое вино раздувало кровь изнутри, кипятило. Если Генри чувствует это на постоянной основе, то Джетт ему явно не завидует… — Весело же тут у вас… Если бы знал, что будет так, то взял бы с собой Агату. — Такие празднества проходят в честь Йоана. Его голос звучал непривычно близко. Джетт ощутил прикосновение к поясу и тут же развернулся. Блеснули в полумраке глаза Тиана. Тиан вжал его в столик и поцеловал. Джетт выдохнул излишне звонкий стон, впутался пальцами в волосы графа и потянул его прочь, сминая в кулаке его кудри. Мыслей практически не было, и было так тихо… Только вдалеке хохотали, сходили с ума опьяненные девушки… — Обещаю, что буду молчать. — Его горячий шепот опалил губы Джетта единым грохотом стелющихся в черепе туч. Жгучая волна алкоголя смыла здравый смысл, и Джетт дернул Тиана к себе, впиваясь в его губы, кусая их, разрывая пуговицы дублета, притягивая его к себе ближе… Все, волнующее разум и вонзающееся в растерянные эмоции, вспыхнуло пламенем, залилось вниз живота расплавленным металлом, тяжелым и горячим, какому не мешало опьянение и едва соображающий разум. Джетт завыл растерзанным зверем, глубже вторгаясь в горячую влагу чужого рта, хватаясь за чужие плечи. Руки Тиана безо всяких церемоний сжимали и тянули, толкали к кровати, на пути к которой они зацепили стул, рухнувший с грохотом. Чужое тело оказалось сверху — тяжелое и горячее. Под кожей кровь бурлила и накаляла кожу, молнии заполнили собой каждую венку; под одеждой становилось душно. Джетт отстранился от чужих губ, мягких и дерзких, и припал к чужой шее — солоноватой, кажущейся нетронутой. И сколько людей до Джетта касались этого места? Сколько целовали, гладили, кусали?.. Они взаимно отдавали друг другу страсть, расслабляясь, распаляясь, натягиваясь струнами; переплелись ногами, подобно прядям в тугой косе, и стремились, наконец, успокоиться, успокоить друг друга, избавить от напряжения, тяжести, жара. На кончиках пальцев звенели мольбы. Кожа словно прожглась насквозь, обнажила мышцы и нервы, чистейшую, сочную плоть, истекающую кровью. Джетт помнил, что кудри Тиана напоминали отцовские. Что плакал, сходя с ума. Что где-то над ними, под потолком опочивальни, цвела тьма, кружащаяся чем-то терпким, пепельным, горьким, как похороны, и тьма озарялась лунными взблесками, и прогремел оглушающий гром, расплескались белесые молнии, заполнили тучи ушные раковины, запевшие единым шепотом безликого шума. Отцвела вся страсть, мирно осела пыльным покрывалом. Джетт тяжело отвернулся от мужчины и поправил вялыми руками, как мог, одежду. Тиан казался ему сейчас мерзейшей из совершенных ошибок и предательств. Пульсировало под грудью и ломило в паху — уже остатками. Толчками, отголосками. Чужая рука коснулась плеча, и Джетт вздрогнул. Он хотел сказать, что им не стоило этого делать. Протрезвел после острой неги и жалел. — Послушай, тигренок… — Ты ничем не лучше самого отъявленного головореза, — пробубнил Джетт, все еще тяжело дыша в воздух. Он повернул голову к Тиану, взглянул на его шею, куда еще совсем недавно вместе с рыками вонзал свои зубы. Назревала метка в виде кружева вмятин от зубов. — Думаешь только о сегодняшнем дне, будто завтра умрешь, и потому ничего себе не запрещаешь. Зачем-то говорил, хотя надо было уйти. Прочь. — А к чему запреты? Разве я не заслуживаю хотя бы краткого мига забвения? — Тиан быстро облизнул губы. — И ты тоже, тигренок, имеешь на это право — и ты должен это понимать лучше меня. Разве найдешь ты свободу во дворце? В этом змеином гнезде, занавешенным застарелой паутиной? Вчера жена завела любовника, сегодня муж вызвал его на дуэль, а завтра кто-то кого-то или убил, или простил. — Чем ты лучше них, раз стольких юных сердец испортил? — вспомнив об Альвине, пробурчал Джетт. Выводили из себя эти прожженные речи Тиана. — Закалил, а не испортил, тигренок, — Джетт сморщился и отвернулся, опять услышав это нелепое прозвище. — Тут существенная разница. Я не обещал им ничего взамен. Не клялся в верности и любви вплоть до крышки гроба. Не дарил подарков, не ухаживал, не намекал. Все они оказались влюблены, а что я мог сделать? Признаю, что я отвратительно неразборчив, но я спал не только с юными. У меня в любовниках и любовницах есть люди моего возраста, а то и старше. И что же? Всех жалеть, всем дарить подарки и со всеми объясняться? — Не спать с влюбленными. — Джетт сел на кровати, помассировал виски. — Не говори, что у нас есть будущее… Пойду, прогуляюсь и как следует пожалею об этом. — Я не умолял тебя никем быть. Джетт с силой оцарапал свою кисть и, сделав над собой усилие, повернулся к привставшему на локтях графу. Тиан посмотрел на него долгим взглядом, а после шепнул, словно надеясь на что-то, чего-то выжидая или опасаясь: — Но ночь была прекрасна. Джетт промолчал, не желая признавать этого вслух.*
Ноги едва волокли его по дворцовым коридорам, а мысли ворочались где-то далеко отсюда. Осознав, что они обрели груз и преобразовались в чужую речь, Джетт залился краской и зажмурился до слез. «Джетт, хочу тебя сейчас как следует отчитать». — Лиам… «Я задумывался, конечно, о том, какого это, — спать с мужчиной… но чтобы стать свидетелем… Джетт, тебе не стыдно?» — А с чего мне должно быть стыдно? — прошипел Джетт, заворачивая в широкий коридор, ведущий в какую-то темную залу, так удачно никем не охраняемую. — Это ты подглядел и подслушал. «Джетт… — голос прозвучал осуждающе и грубо, а после рубанул: — Джетт, у тебя жена». Джетт ругнулся и всхлипнул, зло вытирая слезы и убирая с лица волосы. Он сжал кольцо, обвивающее палец. Руки дрожали. Вздохнув, Джетт поднял голову и на увидел, что оказался в безвременном царстве безмятежного покоя и утешающего полумрака. Библиотека успокаивала его. Она провела его к высшему обществу, помогала со многими неясными вещами, открывая завесы и дополняя окружающий мир, даря ему недостающие знания насчет всего, чего только можно. Впервые библиотека понадобилась ему еще до любви Агаты, когда дар рвался наружу и просил хоть какой-то работы. Эдвард любезно проводил его в библиотеку и сунул в руки стопку книг, по страницам которых расползались спутанные вязи тайнописей. Джетт после этих книг быстро переключился на уже постоянное и полное служение короне, стал заниматься посланиями от купеческих гильдий и послов соседних королевств, записками от гильдий наемников, занимающихся подпольными делами в тех же королевствах. Он окунулся в этот новый мир, подтверждения которого существовали только в неясных непосвященным словах. Сотни, тысячи языков и методов шифрования расплетались, ведомые даром Джетта, раскрывали свои истинные смыслы. Агата стала для него той же тайнописью молчания, которая не желала являть ему свое истинное значение. Загадка, живущая в Агате, будоражила Джетта, сводила его с ума, вынуждала делать сущие глупости и заниматься нелепой ерундой, и однажды она ответила ему, отринув недовольство матери и всего двора. Первое время они скрывались, и местом их свиданий стала библиотека. Тут расцвели первые поцелуи, и тут же впервые они познали друг друга — на книгах у шкафов, неловко и счастливо. Тут же их застал и Эдвард — первый существенный свидетель их шепчущих, скрытых отношений. Потом Генри обижался на Джетта за молчание, к нему присоединилась и Роза, и совсем скоро отношения Джетта и Агаты, непонятные им же самим, стали ясны им друзьям, воспринимающим это все как роман: вор и леди, болтун и немая, рыжий-золотой-красный и черная-белая-синяя. Джетт ради нее старался выскрести из себя свое прошлое и выкроить себя под дворец и высший свет. Агата ради него жертвовала своим положением, считая это истинной любовью, и Эдвард, еще сохранивший свою романтичную натуру, прямо подтверждал это. Джетт отчаянно любил ее, опасаясь, что вот-вот вся его внутренняя тревога станет ясна ночным тварям, и ночь за окном обернется скрежетом. Он любил Агату громче, чем того требовали приличия, сдирал с ее кожи тишину, ловил каждый ее выдох, оборачивая ее юбки в буйствующие ураганы, жалея, что нельзя ворваться к ней в грудь и навеки запечатать там зубами и костяшками свою, ни на что не похожую тайнопись своей любви, настоящей, царапающей, отчаянной, как у голодного и оборванного пса, но живой. Чтобы каждая тварь за дверью, царапающая замочную скважину, отступила и прекратила хотеть его Агату. Джетт был, как животное, подхватывал их в воздух, трепещущий от общего дыхания, способного заглушить шепот тревоги. Джетт любил Агату. Любую. Когда она радовалась, смеялась, заправляла за ухо выпавшую их простой косы прядь, поправляла рукава, хмурила брови, морщила переносицу, касалась его локтя, целовала его ноющее от непогоды колено, перебирала его пряди, когда он ложился ей на живот, убирала на пол запятнанные кровью простыни, обнимала его и трогательно прижималась своим тонким телом, беззвучно шептала, оглушительно громко смотрела и касалась. Джетт любил Агату, ведь, обмениваясь у храма кольцами, разве не шептал он ответные клятвы? Не клялся в верности, с отвращением вспоминая своего отца? И где он сейчас? В чем отличен от Вегарда, связи которого ни для кого не были великим секретом, особенно когда он стал работать во славу короны? — Я люблю ее, — прошептал Джетт, уверенно, но тихо. Вся усталость навалилась на него, повисла тяжелыми доспехами, притягивая его к земле. Рыцарем-неудачником в ржавых доспехах Джетт прошествовал вдоль шкафов, забирая с одного из столов подсвечник и огниво. На стене висела картина, завешанная черными крыльями гобеленов, от которых стекали золотые веревки. Огоньки затанцевали на бледных восковых столпах. Джетт потянул за веревку, распахивая вороные крылья, за которыми встретил… Себя самого. С минуту он рассматривал четкие черты свежего лица, дуги густых бровей, тонкие пальцы, сложенные на столе рядом с бокалом вина и гроздями винограда, тигровую шкуру, лежащую на спинке стула, ярко-рыжие, скованные в сложную прическу волосы, зеленые глаза, игриво сияющие дороговизной изумрудов и шумящей зелени, черно-зеленый костюм, воротник которого игриво обнимал тонкую нежную шею и едва проклевывающийся кадык… Джетт сжал галстук черных кружев, замерев с поднятой ввысь рукой, сжимающей подсвечник. Доспехи усталости вовсе сковали его. На нижней раме портрета тянулась тугая вязь, и пораженный Лиам выдохнул тихое: «Это тот самый Йоан». — А я, выходит… — Пальцы прекратили сжимать воротник. Джетт тяжело осел на стул. — Замена. — Джетт… — Молчи. — Джетт закрыл глаза ладонью. — Просто молчи. «Могло… Могло быть и хуже». — И то верно. Лиам умолк, но все же овевал своим присутствием какое-то чувствительное место в черепной коробке. Джетт приоткрыл глаза и тяжело, очень тяжело вздохнул: — Говори. «Мне следовало сказать это раньше…» Джетт устало провел ладонью по волосам. Слишком много впечатлений за один день, слишком. Он поднялся со стула, затушил свечи и обжег пальцы, найдя в это хоть какое-то наказания на свершенную измену, и направился прочь из библиотеки. Коридоры встретили его далеким звуком праздника, казавшимся ему теперь явной похотью и нелепостью. Весь дворец стал ему понятен. Змеиной гнездо не таит в себе никаких загадок, только яд. — Говори. Только если это не касается чего-то особо серьезного. Мне еще тебя спасать, помнишь? «Не говори так, — почти прохныкал Лиам. — А то мне совсем стыдно становится…» Предчувствие чего-то нехорошего заставило Джетта замедлить свой и без того не быстрый шаг. — Лиам. Говори, в чем дело. Я чувствую, как ты нервничаешь. «В общем… Я вгляделся и понял, что это не тот замок». Споткнувшись и едва не разминувшись с полом, Джетт остановился и вжался плечом в стену. Мимо прошелестели юбками служанки, заприметили Джетта и что-то захихикали, обронив легкое «тигренок», и Джетт, вспомнивший увиденную на портрете шкуру, раздраженно сжал ключ в кулаке: — Что значит «это не тот замок»? «То и значит. Карнст из тебя еще и мозги выжал, что ли?..» — Заткнись! — проскрипел Джетт. — Поразительно, ты еще и язвить исхитряешься!.. Из-за тебя придется красть лошадь! «Мне нравится!» — Заткни-и-ись… — Н-но я молчал, — пробормотал стражник. Джетт устало махнул ему рукой.
