Дорога домой

Чёрное небо, алый закат, Догорает пепел сердец. Пятое чувство под пяный Вокзал Питер — Москва привет. Ты стоишь здесь без боли, Алея в тени фонаря.       Он бежал из дома медленно, еле перебирая ногами. Это вообще можно было называть побегом, если папа сам помогал собирать чемоданы? Наверное нет, но Влад буквально ощущал затылком, как волосы встают дыбом, медленно, шаг за шагом. Все шутили, улыбались, подталкивали к выходу, то просили посидеть на дорожку и обнимали дольше, чем можно перетерпеть, сами не могли определиться готовы отпустить сына в долгое плавание или нет. Влад припоминал, что Вера давно ушла, кажется, безвозвратно, но все ещё была здесь, её так никто не провожал, потому что она и не спрашивала разрешения уйти, очень похожа на папу Мишу. А Влад считал, что он ни на кого не похож, внешностью разве что на Андрея, да и только. "Сапсан" родительская идея, Влад просто улыбчиво кивнул. В любом случае его другая жизнь закончится как только он выйдет и вдохнет воздух чужого города. То есть своего, уже своего. Он не сказал отцу, что сменил фамилию, сил не хватило. Наверное он расстроился бы, жутко причем. По крайней мере, только по этой причине он так яростно настаивал на том, что сам купит билеты, пусть и не со своих денег. Вера знала, дядя Балу знал, но все молчали, потому что время не пришло или как-то так, очередная цитата из какого-нибудь крутого фильма Тарантино. Влад цитаты не любил. «Коноплёв» пришло само собой, забавно, иронично, но осталось в паспорте и заявке на поступление в институт. Он вовсе не надеялся пройти с первого раза, пожалуй, не надеялся даже с пятого, но как-нибудь выкрутится, главное не Питер, не дом, не дорога через сквер каждый вечер и взгляд в окно сквозь глоток холодного воздуха, обжигающего лёгкие, даже если на улице лето. Кто-то боялся темноты, кто-то боялся высоты, а Влад боялся тишины. Гробовой тишины, в которой не слышно ничего, кроме твоего собственного биения сердца. А ещё Влад боялся ярких огней и запаха хлорки. Влад боялся шприцов и белые халаты, криков и страшного слова на «с», которое в их доме никто не произносил, но все подразумевали. Влад боялся так много вещей, что обеих рук не хватит посчитать. В этом вопросе куда лучше справилась Вера, Вера пример к подражанию, Вера никогда не позволяла отцу падать на пол, Вера не плакала и не закрывалась в своей комнате. Вера стояла стеной, за которой было хорошо даже папе Андрею, большому и сильному. И даже ему было тяжело, и Вера справлялась, чтобы быть большой для него, а Влад завидовал жутко, он стеной быть не умел, не умел сначала делать, а потом спрашивать «как себя чувствуешь». Зато Влад был тем, с кем сидел часами в ночи Андрей, под баночку пива, и тем, кто помогал собирать вещи, когда руки совсем не слушались Мишу. Вообще детям так не надо, детям надо спать ночью и детям надо ходить в школу, вместо того, чтобы неделями ее прогуливать ради записи нового альбома, но Влад ребенок не абы какой, он сын легендарных солистов панк-рок группы, это почти как вечное освобождение от физры. Или белый билет, тут уже как посмотреть. — Ну давай, сынок, ни пуха, — Хлопнув парня по плечу, вздохнул Андрей. — К черту, пап, — Двинул бровями в шутку Влад и улыбнулся. Он сегодня плохо побрился, и светлые волоски щетины какими-то неровными кустиками росли то тут, то там на подбородке и щеках. Наверное Андрей и поворчал бы за такое, но не до этого. До окончания посадки три минуты, а Миша все никак не вернулся из туалета. Князев-старший себя не накручивал, почти не думал рвануть следом в зассаный толчок, чтобы с размаху пооткрывать все кабинки, он действительно не думал, просто остаточное, которое они смогут пережить, прошло всего полтора года. Князев-младший хотел не думать. Просто совсем не думать, ни о туалете, ни о семье, да даже об институте. Хотелось отключить себя из жизни, просто остаться воздухом, срывающим листья с деревьев. Он хотел бы перестать ковырять заусенец на пальце, от которого так больно щипало. Отдерет обязательно в поезде, до крови, и будет шипеть каждый раз, как моет руки. — Да ё-маё, бегу я, бегу! — Из толпы слышится голос Миши. Он бежал, подняв руку с каким-то кульком в ней, будто флаг, пытаясь растолкать людей перед собой. Андрей расслабленно опустил плечи на выдохе, а Влад просто сунул руки в карманы. Ничего не случилось, папа просто купил чего-то в дорогу. — Успел, заебись все, ой, — Миша махнул рукой со свертком в ней, все ещё не привык, что Владос взрослый и при нем всё-таки можно матюкаться, — ну короче, в дорогу. Но на хате все равно купи чего-нидь, нормального, если надо денег кинем, ты звони только, лады? Миша втиснул в руки сына целофановый пакетик с пирожками, ещё теплый, очевидно, попросил погреть. Влад прищурился, посмотрел в небо, уже слегка темнеющее перед закатом и набрал в грудь воздуха. — Спасибо, папусь, обязательно поем, не парься, ладно? Как устроюсь звякну. Даже фотки кину, ок? Пирожки оказались сжаты между ними и Влад смеётся впервые за день, громко так, заливисто, Миша следом хихикает и сразу будто отпускает его что-то тяжелое, падёт с груди к ногам и ломается. По осколкам Влад топчется кроссовками, а такое ощущение, будто голыми ногами по ржавым бритвам, от отца отойти так сложно, прилип футболкой к футболке. Проводница кричит за их спинами «посадка заканчивается» и приходится дёргаться в сторону, подхватывая и сумки и пирожки. Андрей успевает только поцеловать в макушку, непослушно прилизанную в разные стороны. Они оба стоят на платформе, пока поезд не скрывается из виду совсем, даже на горизонте не мелькает маленькая точка, только рельсы да пассажиры, печально ожидающие следующий гудок. Они не говорят, а чувствуют тревогу внутри, им не нужны слова, чтобы закончить их в рамки обычного «я волнуюсь», им двоим достаточно взгляда. Возможно, Владу тоже достаточно взгляда, но он не понимает из него ровным счётом ничего, видит только собственное отражение. Ему бы пригодилось и слово «волнуюсь» и слово «рядом» хоть от кого-то из них. — Чай, кофе? — Проводник дотошный, что зубы сводит. Сколько можно ходить туда сюда, будто медом намазано. Влад сидит один, напротив тоже места не куплены, только вещи его валяются бесформенной кучей сумок. На выдвижном столике лежат пирожки в пакете. Мягкие и теплые. Влад смотрит на потолок поезда и дышит глубоко. Его футболка все ещё пахнет маслом и чем-то сладким. Кажется варенье, возможно даже малиновое, его любимое. — Вы можете также приобрести- Проводник, безликий и бездушный отшатывается, как только парень резко сминает пакет со сдобой в руке и бросает в него. — Да не буду я ваш ебучий чай! Голос сорвался на позорный фальцет. Пакет на полу выглядит сиротливо и как-то жалко. Хотя это все ещё просто ебучие пирожки с малиной, просто, блять, пакет, он не может выглядеть жалко, он не может выглядеть одиноко, из-за блядского пакета пирожков нельзя так сильно переживать. Проводник уходит в спешке, а Влад остаётся сидеть на месте не двинувшись. Кажется, замерло и время, и поезд, и вид из окна, все умерло на несколько секунд. На уши тишина нагнетала, будто давление, так страшно. Он один в ночном вагоне, совсем один. Он едет один, в одинокий город и больше никогда никогда не вернётся домой. Пирожки Влад прижимает к груди так крепко, что все варенье из них выжимается на стенки пакета, размазывая уже остывшую массу. Влад не плачет, потому что он в поезде, потому что проводник всё-таки принес ему чай, и потому что он уже давно не ребенок, чтобы плакать в подушку, когда плохо. У Влада целая жизнь впереди, он запихивает в себя пирожки и глотает кипяток, не дуя, у него на пальцах мясо после заусенцев, и он абсолютно точно не хочет сбежать с этого поезда. Через три часа он дышит уже другим воздухом и не скидывает в общий чат семьи, что приехал. И он не фотографирует квартиру, потому что там обои как в их первом доме, такие же жёлтые и с пузырями, а на стене перед кроватью ковер. Влад не поступает ни с первого, ни с пятого раза и говорить об этом родителям нет смысла, зачем им зря волноваться, в их жизни слишком много всего сложного, через что проходить они не должны. Влад уже взрослый, он как Вера, издалека стеной защищает от всего плохого, забирает всё грустное и слушает по вечерам по телефону рассуждения папы Миши об отвратительных новых парилках. То, что сам Влад уже давно курит айкосы, он папе не скажет. — Владос, как вообще? — Слышится как-то скомкано через телефон. Папа никогда не умел в такие разговоры. Просто не умел, но хотел. — Как что? Жизнь в целом или в частности? — Парень улыбается щербинкой между зубов, и вокруг глаз мелкой россыпью появляются морщинки. — Да ну тебя, ты ж знаешь, что я имею ввиду. Как сам, все хорошо? Ты ж ничего не рассказываешь как там в твоей этой Московии, — Очевидно на фоне где-то ходит Андрей, глазами оглаживает, успокаивает, направляет. — В Московии дела в порядке, барин-отец, живём потихоньку. Он хочет положить трубку и лечь спать. Хочет бросить телефон и больше не отвечать на вопросы, потому что он не умеет на них отвечать, Влад не знает как не соврать, как смотреть в глаза, как заставить руки не чесаться. Слышится, как телефон переходит из рук в руки, значит Миша справляется из рук вон плохо с ролью оратора. Влад улыбается только шире. — Мы не давим, но нужно что – говори, а то тут Шурка мягко намекнул, что когда вы с ним встречались на выходных ты какой-то тухлый был. Ну и вообще, не выйдет ничего с Москвой, так и кидай нехер, сам знаешь, дома тоже неплохо, м? — Андрей звучит уверенно, но парень знает сколько недосказанности за границей, будто за широким пологом красного бархата кулис. — Дядь Шура просто знает толк в утомительных разговорах, когда вредничает, сам знаешь. Все нормально, я кручусь, но тут здорово, — Влад закидывает в стакан только кусочек льда, маловато для четверти виски, но многовато для самого Влада. — Здорово? — Отвечает Князь как-то заговорщицки, и в его тоне слышится успокоение. — Здорово, пап. Ладно, я пошел готовится, у меня следующий тур завтра, напишу что как, покеда. И, услышав только половину ответной фразы бросает трубку. Атаракс запивается содержимым стакана. Следом обезбол, наверное, утром руки будут синюшные, но ничего, какая кому разница, если текст прочитает нормально. Тошнит неимоверно, но ему хорошо, потому что мысли куда-то уходят, плывут, как по течению. Это не то что тогда, это было не с ним и он усвоил урок, он просто пытается заснуть. У него все под контролем.