Дорога домой

      Самым тяжёлым испытанием в жизни Влада стал сериал. Это было вовсе не тоже самое, что он делал уже многие разы до этого, как минимум потому, что раньше он не играл роль своего же отца. И раньше он не снимался рядом с отцом на площадке ебаные сутки напролёт. Наверное с самого детства он не проводил с родителем столько времени, сколько провел снимая дубль за дублем, задрачивая картинку до того идеала, который в своей голове видели Князь и сценаристы. Господь храни ебаный кокс, если бы не он — Влад не справился бы вовсе. И нет, он не подсел, он просто помогает себе играть, держит в тонусе, всего пара дорожек с утра, несколько днем, а дальше только трава да транки для спокойного сна, это выверенная схема хорошего подъёма, качественных реплик, не зажеванных усталостью рта, и, в конце концов, если бы не это все — хер им «тот самый Князь, почти как настоящий в молодости». Где-то через месяц после Лютого Коноплёв единственный раз в жизни попытался продержаться без выверенной схемы хотя бы неделю. Не вышло даже два дня, на начало вторых суток стало крыть так, что не помог даже порох, пришлось срочно закупаться чем-то мощнее — нашелся кокс, нашлось новое вдохновение и, пожалуй, больше не нужно было пытаться слезть, его все настолько устраивало, что жизнь стала похожа на настоящий рай. Ну, практически без еды рай, а в квартире из мебели только кровать и шкаф, но это его устраивало. Продюсера не устроили его торчащие ребра, пришлось начать питаться больше, кто ж знал, что все такие придирчивые. Внутри что-то постоянно на грани шептало, прямо в ухо, что-то нехорошее, пакостное, но что именно Влад разобрать не мог, сколько не слушай. Он устал пытаться и оставаться наедине с собой и с этим шёпотом стало практически невозможно. Ему думалось всему виной недосып и недотрах, как и всегда прочили в народе. Думать над этим он мог только в полном одиночестве, что вызывало замкнутый круг, лучше уж не думать и не предполагать вовсе, Влад пустил все на самотёк достаточно давно, чтобы говорить «контролирую» с той улыбкой, какую обычно рисуют на своем лице в до боли ироничных анекдотах. Отец не видел Влада в упор, а тот сказал бы "спасибо", если бы это не звучало так странно. Князь уделял, пожалуй, даже слишком много внимания Косте, впрочем, ясно как день, пытаясь заполнить пустоту ввиде Миши, отказывающегося участвовать в этом мракобесии. Если бы у Влада был выбор, он тоже встал бы оппозицию, но ему нужны были деньги. Ради них он был готов закрываться в туалете хоть часами. Костя не видел в упор в принципе ничего, и Коноплёв мог только похлопать стоя такой наивности. Это даже льстило, в какой-то степени, человек, играющий наркомана, смотрящий документалки о поведении людей с зависимостью в итоге ни разу не спросил Влада о том, почему он постоянно куда-то бегает. Ему определено не достает опыта Андрея. Или лучше сказать самого Влада, вот он-то точно бросил бы настороженный взгляд на самого себя. Но это все веселило неимоверно, ощущалось как поход в цирк с родителями, когда ты маленький, все вокруг строят гримасы, прыгают по крытой сцене и кричат, а ты сидишь на первом ряду совсем один и ешь сладкую вату. Вата не кончается, ты ешь ее и не можешь оторваться, а вокруг клоуны с идиотскими носами падают, плачут и смеются. Вся эта затея была какой-то абсолютной клоунадой, кажется, лет с пятнадцати в кадре не собиралась буквально вся их семья. Владу смешно, и он готов валиться на землю от хохота. Почему-то становится больно смеяться от появления Веры в кадре. Горло сжимается и саднит, как при простуде, Влад думает, что его продуло, так и говорит ей, когда уходит на балкон или в гримёрку. А Вера смотрит внимательно и пробирает на кашель, вполне реальный, почти не поддельный, потому что, черт возьми, она смотрит не как Андрей поверх, куда-то в образ, рисуя на лице Влада чужое, не как Костя, своими большими красивыми и до ужаса наивными глазами, резонируя его собственный взгляд, а так, как они оба смотрели на папу Мишу каждый, блять, вечер. Влад знал, что под этим взглядом крылось, внутри Вера ощущала что-то неправильное, инородное, страшное, но не могла понять что, копалась в чужой душе как в грязном белье, чтобы найти наконец что же так режет пальцы. Влад готов был сломать себя, но не дать ей пролить кровь. Наверное это любовь, думалось ему, а может самосохранение. Впервые домой к себе Костю он привел почти перед окончанием съёмок. Это было такое банальное «попить чаю», но была в этом какая-то романтика. И Костя был тоже до ужаса весь серьезный, прямой как рельсы, но жутко правильный. У них не было, как по рассказам отцов «того самого», не было химии с пол секунды, не было родственности душ, они не были друг для друга открытой книгой. Скорее темное поле без единого источника света, а под ногами мины. Каждый шаг, как в пропасть, но от этого азарт все сильнее идти навстречу друг другу, медленно, обливаясь потом от напряжения. А ещё трахать Костю было, как в фильмах, яркими красками перед глазами, бесконечными поцелуями сквозь стоны и крепкими объятьями после, не страшно завалиться сверху, все рано придавить не сможет, зато получит тысячу и один поцелуй в макушку, жаркий от тяжкого дыхания. Сериал закончился, а Вера уехала домой, Влад не был верующим, но сказал высшим силам "спасибо". Возможно, не в последний раз, он точно знал, она что-то для себя решила, что-то такое, от чего ему совсем скоро будет плохо. Но это проблемы Влада потом, сейчас у него нет рядом отца, рядом с которым необходимо быть таким-как-всегда-Владиком-вне-роли, нет необходимости каждые пол часа бегать в туалет, а ещё в квартире появились столы, стулья, тумбы, даже книги и цветы на подоконнике. Коноплёву нравился запах фиалок, которые Костя бережно высадил на окне спальни. Чудной такой, как слепой котенок, тыкающийся носом в теплое. Только вот Влад на самом деле холодный, как труп, без капли жизни внутри, что он может дать? У него руки ватные от травы по вечерам, он Костю даже приласкать нормально не может, а по утрам из носа кровь ручьем льет, и объяснить это Косте он тоже не может, хотя Плотников волнуется страшно, хмурит густые брови и головой дёргает, волосы приглаживая. Влад все прекрасно видит, понимает, улыбается и предлагает Косте заказать такси до дома после вечера под фильм и пиццу. Потому что руки ходят ходуном от звуков шагов за дверью ванной, он будто делает что-то неправильное, что-то аморальное, когда пьет свои таблетки для сна. Он просто хочет спать рядом с Костей, прижимаясь к его горячему боку, кто его осудит? А Костя не судит и даже не спрашивает, только взгляд становится все больше непонимающим. Или это Владу кажется, ему сейчас все кажется, перед глазами огни не только от секса, он в принципе не может сосредоточить ни на чём взгляд. Страшно остаться одному и страшно быть рядом с кем-то, будто он прокаженный какой-то, без судьбы, без пристанища, желающий, но недостойный. Родители почти не звонят, Вера не звонит, дядя Лёша, Валери, оба два Кирилла и даже дядя Балу. Ни звука. Гробовая тишина. И Владу стало страшно уже по-настоящему. Хотя рядом и был Костя, но что-то было не так, то самое что-то в голове перестало шептать, оно орало, билось и визжало побитым зверем. Все не так, тишина, молчание, его взгляды, таблетки, таблетки, таблетки и столько кокса, сколько он в жизни не принимал. Кровь шла каждый день, он устал считать сколько раз за все время. Кровь из носа от одного неверного выдоха, кровь расцветала на пальцах, усеянных мелкими порезами, царапинами, укусами и ожогами. Кровь не шла только, когда он прислонял сигарету к руке, медленно прокручивая на коже, оставляя ровный круглый ожог, пахло падалью, мерзкой, жалкой, слабой падалью. В квартире, на улице, на студии, везде пахло озоном, как перед грозой. Шли дни, может недели, а гроза все не начиналась, только сильнее звенело в ушах «сейчас начнется», а жука из башки невозможно было выбить, Влад пытался, столько раз пытался, пришлось даже раскроить голову об плитку в ванной, но все поверили как и в тот раз с баскетболом и сломанным пальцем, хотя, в действительности, он полез в драку только, чтобы его наконец убили, блять. Он надеялся, что прибьют, но остался только со сломанным пальцем и жгучим стыдом. Этот самый стыд пятнами разливался по лицу, рукам, животу, стыдно было так сильно за одно свое существование, что Владу хотелось плакать. Но сильные большие мальчики не плачут, они роют себе могилу сами, и в нее же прыгают, с букетиком жухлых фиалок. Ровно на пятый месяц их отношений, буквально день в день, Плотников просто берет его за руку и ведет куда-то. Влад успел занюхнуть, и в носу чесалось жутко, будто кто-то намеренно расцарапал и оставил подсыхать открытым ранкам. Коноплёв шел послушно, даже не подал голоса, садясь в такси, почти пьяным энтузиазмом смотрел на Костю, сжимая пальцами чужие руки, грубые от работы, а не от вечной кровавой корки. Когда они приезжают на место, Владу думается, что это все начинает быть странным, обычная питерская многоэтажка. Обычная квартира, дверь в нее железная и с номером двадцать восемь. — Знакомьтесь, Влад, это Ева, — Костя забирает с рук какой-то женщины ребенка и разворачивает лицом к Владу, ребенок смотрит заинтересованно, как на новую игрушку, Влад глядит глазами стеклянными, как у мертвой рыбины, — это Владик. Надеюсь вы, ребятки, подружитесь. Коноплёв стоит на месте ровно, не дёргается и даже не дышит, просто смотрит на маленькое чудо, точной копией глаз Кости отражающее Влада. Ева – кусочек счастья, она кусочек Плотникова, и у Влада щипет глаза, но моргнуть сил нет. Ева, маленькая Ева, такая крошка, невинная, не заслужившая все это, его, смотрящего на нее, как на падение Помпеи, его раскрошенных в труху ногтей, выпадающих клоками волос и бледной жёлтой кожи, его белый, не от бледности кожи, нос и мертвые глаза. И она не заслуживает через три года начать узнавать что такое наркотики, она не заслуживает его слабые руки на ее голове, она не заслуживает в пятнадцать лет спасать чью-то конечную жизнь. Даже если спасет, все равно запомнит и будет плакать в подушку, кусать пальцы и глотать колеса, чтобы уснуть. Влад сбегает уже в буквальном смысле, не как от родителей и лица папы Миши, бежит реально, спотыкаясь, прикладываясь плечами о дверной косяк. На лестничной клетке его валит на землю Костя, большой и горячий, сейчас он кажется жаркой тюрьмой, где выход только один, вскрыть себе горло ложкой или перегрызть язык, да что угодно лишь бы не ощущать этого жара. Потому что тюрьма по имени Константин Плотников на самом деле не заслужил быть Андреем Князевым. Он не заслужил тонуть в омуте вслед за Владом, он не заслужил держать руку обдолбанного нарика, когда того крутит у унитаза, или когда на кровати не хватает места от боли, выкручивающей суставы. — Отвали от меня! Я не хочу, блять, бабу с прицепом, ясно? Свали нахуй, слезь с меня, урод! — Влад орет не своим голосом и крутится ужом на сковороде, не даёт Косте повернуть его голову к себе. Плотников сжимает зубы и сильно прикладывается лбом об чужой затылок. Нос у Влада заливается кровью, история не новая, он даже не ощущает, как под лицом разливается лужа, но затихает. — Заткни хлебало, думал, я не вижу? Думал, я тупой и наивный баран? Костя тоже кричит, это бьёт по барабанным перепонкам, оглушает. — А я все равно люблю тебя, блять, слышишь ты или нет? Мне похуй, честно, все равно почему, зачем. Я знаю, что ты лучше, чем ты кажешься самому себе. И ты попробуешь, хочешь ты или нет, попробуешь жить без наркотиков. И да, ты, блять, лживый ублюдочный нарик, если не можешь сказать себе это сам — я скажу. Костя руки Влада не отпускает, но расслабляется от чужой покорности и утыкается Коноплёву между лопаток лицом. Своей дурацкой любимой мордой. — Мне Вера сказала, что подозревает неладное. Обзвонила всех, кого только могла, меня в частности, хорошо она тебя знает, раз предположила, что ты на меня глаз положишь, — Костя усмехнулся во владову рубашку, — это она так сказала, если что. Я сразу заметил, что что-то не так. А потом поздно было кричать волки, поэтому мы здесь. И поэтому моя дочь видела тебя. И будет видеть впредь, ведь ты, в первую очередь, ебаный Влад Коноплёв, мой друг блять. А потом уже ёбырь. Не захочешь меняться ради себя, изменись хотя бы ради нее и нас в принципе, у тебя ещё есть время, пока она не может понять что такое белый порошок под носом. Я знаю, что ты этого хочешь. Костя и сам не знал, что имел ввиду под этим многозначительным «этого», но Влад увидел перед глазами лицо Кости, маленькие ручки Евы, их фиалки на подоконнике, отцовскую улыбку, папины спутанные волосы и ощутил духи Веры. Когда Костя перевернул безвольной куклой лежащего Влада, то только и смог, что сцеловывать с мокрого лица капли крови и слез. Влад рыдал, захлебываясь в чужой любви, он плакал так впервые со дня смерти и рождения папы. Через сутки он был на даче, их семейной даче. Костя вел машину и каждые десять минут смотрел назад, где лежал, скрутившись в позе эмбриона Влад. Он уже смутно помнил последние несколько часов, просто жил на ощущении раскатов грома, сейчас бахнет молния и будет больно, будет так больно, как не было никогда. Страшно, Господи, как же страшно. Папа обнимал крепко, не давал оторваться от себя. Владу двадцать пять, а родители на руках вдвоем донесли до спальни. Андрей не кричит, не смотрит осуждающе, Миша не сидит на кухне в одиночестве. Они рядом. А ещё папа Миша плачет, и Влад скулит ему в плечо, им всем сейчас также больно, как и Владу, Вере, курящей вместе с Костей на крыльце, Мише и Андрею, сидящим по обе стороны от сына на кровати, и дяде Лёше и дяде Балу тоже, они не слышат этих криков, не держат Влада за руку, но каждую полку в его доме переворачивают в поисках заначки. Ад кончается через две недели. Костя показывает ему фотографию беззубого рта Евы, где проклюнулся первый молочный. Влад улыбается широко, губы у него сухие и бледные, но глаза сверкают по-настоящему, от огня в груди.