по доброте душевной

они разошлись быстро и тихо, будто ничего и не было. будто нашло какое-то секундное, ничего не значащее наваждение— и развеялось, стоило только отвернуться.       в ту ночь Ричард плохо спал. мучила совесть и мысли. он был бы рад убедить себя, что случившееся не заслуживает внимания, и выкинуть нелепое происшествие из головы, но бессознательное было умнее и хорошо знало: за странным импульсом крылось нечто серьёзнее, страшнее и постыднее.       Ричард долго и усердно думал, так и не придя ни к чему, что удовлетворило бы его самолюбие. приятного сердцу объяснения тому, почему у него вдруг возникло желание схватить Эстебана за руку и откровенно на него заглядываться, не нашлось.       пусть и скрепя сердце, в конечном счёте юноша позволил себе признать одно: он мог понять, что в Сабве было привлекательного; люди его пошиба— это отдельная, легко узнаваемая прослойка общества. они умеют нравиться и втираться в доверие, говорить что нужно и когда нужно. они обходительны и тактичны, ласковы с теми, в ком видят соответствующий статус или по крайней мере хоть какую-то выгоду. они держатся с особой, знатной статью, смеются звонким смехом, на который способен только человек уверенный и здоровый, и пускают колкости, доступные лишь тем, кто точно знает, что они останутся безнаказанными.       Эстебан вобрал в себя аристократичную породу и, наверное, какое-то простое, природой данное очарование. унары, не сдерживаемые преградами сословий или разных исторических междоусобиц, легко и охотно с ним заговаривали и сближались, а он со всеми— кроме, пожалуй, одного Окделла и пары особо близких его товарищей,— оказывался мил и дружелюбен. более того, Колиньяр был чертовски хорош собой— в этом себе признаваться несоизмеримо стыднее; Ричард и не признался, только вот все те разы, когда он невольно ловил себя разглядывающим чужие черты, говорили сами за себя.       привлекательность Эстебана тоже была по-особому знатной. кровь с молоком, такие, как он, взращиваются в домах, где не ведают болезней и голода. люди, живущие в достатке, имеют достаточно времени и сил, чтобы тщательно поддерживать безупречный фасад, подкрепляя его дорогими одеждами и модными парфюмерными маслами, а их красота идёт рука об руку с выученным талантом правильно себя преподносить.       Ричард и не заметил, как пришёл к страшной мысли: в Колиньяре, кажется, действительно было что-то... влекущее. он заставил себя отойти от таких мыслей— попытался, по крайней мере; он сказал себе, что это глупости, что это стыдно, что наследник рода Окделлов не должен позволять себе думать о паршивом навознике в подобном ключе: ведь именно такие, как Эстебан, были виновны не только в плачевном положении его семьи, но и смерти его родного отца. сначала он позволит себе полюбить (слово это проскользнуло в голове Ричарда всего на мгновение и— о чём он пока не знал— было единственно правдивым) Колиньяра, а что дальше? начнёт прислуживать шайке Олларов?       и всё же, сколько ни открещивайся, сколько себя ни уговаривай, необратимый процесс уже был запущен. засыпая, Дик неминуемо думал о бархатной коже под своими пальцами и статной фигуре под шёлковой сорочкой.       по ощущениям Окделл проснулся почти впритык к началу завтрака— это заставило его одеться наспех, игнорируя всякую аккуратность, и поспешить в обеденный зал.       не сказать, что он горел желанием куда-то идти: страшно было столкнуться с Эстебаном. Ричард точно знал, что сердце его в последние дни сделалось глупым и слабым, и любая новый контакт только подкрепит и поощрит его внезапную зависимость. только вот выбора совсем не было: если не появиться на завтраке, можно легко оказаться на ещё более паршивом счету у Арамоны, и, вдобавок к этому, наверняка заработать какое-нибудь наказание.       конечно, в зале сразу же неизбежно обнаружился Колиньяр, но появления Дика тот не заметил. тихонько опустившись на свободное место рядом с Валентином, юноша вдруг рассеянно подумал, насколько, должно быть, паршиво выглядел: толком не расчёсанный, в сорочке, торчащей из-под дублета, да ещё и с расстёгнутыми манжетами— одним словом, абсолютнейший кошмар; удивительно, как его до сих пор на смех не подняли. за столом, конечно, было не развернуться— придётся найти укромный угол или быстро вернуться в комнату, чтобы как следует привести себя в порядок,— но Ричард попытался исправить хоть что-то и принялся перебирать волосы пальцами— так, может, они в хоть сколько-нибудь приемлемый вид придут.       в один момент Дик явственно ощутил на себе чей-то взгляд— он опустил руки, огляделся... и столкнулся лицом к лицу с Эстебаном; тот сразу отвернулся, принявшись скрупулезно изучать стоявшую перед ним плошку каши, но ещё мгновение назад— Окделл мог поклясться— смотрел прямо на него.       щёки Сабве, кажется, залились краской— если не разглядывать исподтишка, этого можно было и не заметить. Ричарду показалось, что юноша... смутился? надо же, он и на такое способен... теперь в рамки поведения Эстебана вписалось бы сказать что-нибудь эдакое, чтобы как обычно вывести беспомощного— и покорного перед таким магическим воздействием— Дика на эмоции; юноша мысленно так и подначивал: ну же, скажи, что я паршиво выгляжу! спроси, почему я глазею! сделай хоть что-нибудь!       но Эстебан так ничего и не сказал. он вёл себя нехарактерно тихо, ни с кем не разговаривал и до самого конца завтрака даже ни разу не посмотрел на Ричарда; последнее, как бы эгоистично и безумно это ни было, изводило до невозможного. Эстебан мог его оскорблять, злить, возмущать— но всё это в конечном счёте значило, что он вызывал эмоции, заставлял чувствовать, пылать... жить. вздоря с ним, разговаривая с ним, Дик чувствовал себя бесконечно живым— а теперь это вдруг пропало.       состояние, настигнувшее юношу после завтрака, было не столько унынием или апатией, сколько просто пустотой. чего-то не хватало— и Окделл ощущал это так чётко, так мучительно...       уроки, впрочем, прошли незаметно и по большей части спокойно; Ричард, справедливости ради, каким-то умом да обладал— если бы не его непомерная гордость, вечное желание спорить и не слишком жалуемое в Лаике происхождение, его отметки, наверное, стабильно держались бы по крайней мере где-то между "хорошо" и "удовлетворительно". это, однако, не распространялось на один предмет, в котором Окделл объективно, сам по себе, был отвратительно плох. фехтование.       сегодня учитель— естественно, при всём классе— любезно донёс до него, что, если его плачевные навыки не улучшатся в ближайшее время, он будет отправлен на растерзание капитану Арамоне, а там (эту часть встревожившийся Ричард додумал сам) и до позорной ссылки в родной Надор недалеко.       нужно было действовать, и действовать быстро. ни Валентин, ни Арно, ни хоть кто-нибудь ещё из его компании ничем дельным помочь не смогли: они сами блистательными результатами в фехтовании не отличались и почти сразу умыли руки, оправдавшись тем, что могут по незнанию вбить Ричарду в непутёвую голову чего-нибудь бестолкового и сделать только хуже. так Дик остался со своей проблемой один на один, пока его не осенило...       ...в Лаике был, пожалуй, всего один человек, который действительно мог ему помочь.       из-под закрытой двери пробивался луч тусклого света. Ричард замер с кулаком, занесённым в воздухе, не веря в реальность происходящего.       глубокий вдох.       выдох.       если он этого не сделает и не наступит на горло своим принципам, будущее его ждёт самое незавидное. что скажет мать, когда её сын вернётся домой упустивший свой единственный шанс помочь роду?       Окделл тихонько постучался и прислушался. раздались приглушённые шаги. в животе скрутился холодный узел тревоги.       —чего тебе?—Эстебан приоткрыл дверь совсем немного, явно готовый захлопнуть её в любой момент; Ричард отчаянно ухватился за косяк, без слов умоляя дать ему объясниться.       —мне нужно с тобой поговорить,—кое-как выжал из себя юноша.       Сабве непонимающе насупился и чуть склонил голову набок. внезапный гость, кажется, выдернул того из дрёмы: он то и дело щурился, а вид у него был нехарактерно потрёпанный.       —Окделл, ты время видел..?       —да, да, прости...—поторопился ответить Ричард и, уже почти откровенно моля, продолжил,—Эстебан, прошу тебя, это срочно.       на мгновение Эстебан притих, пораздумал, но в конце концов тяжело вздохнул и, кинув: "входи",— пустил Ричарда в комнату.       —что ты хотел?—с едва уловимым раздражением, но всё же удивительно терпеливо по его меркам, поинтересовался Сабве, закрывая дверь на засов.       Окделл набрал побольше воздуха в лёгкие и стыдливо опустил взгляд.       —только пообещай, что не будешь смеяться,—аккуратно начал он, нервно перебирая подол сорочки,—делай что угодно, можешь меня хоть сразу выгнать, только не смейся.       —ну, это зависит от того, что ты скажешь.       —Эстебан.       —ладно. обещаю,—Ричард мог выдавать желаемое за действительное, но на этих словах интонация Эстебана, кажется, сменилась: в ней появилась— пусть и совсем чуть-чуть, пусть и мимолётно— если не мягкость, то некоторое дружелюбие уж точно,—ну?       —мне очень нужна твоя помочь,—едва различимо произнёс Дик, неотрывно изучая каждую маленькую линию, трещину и царапину на полу,—ты ведь наверняка слышал, что мне сегодня говорил учитель? на фехтовании?—получив утвердительный ответ, юноша осторожно кивнул,—ты сам видел, фехтовать у меня получается ужасно. я не справлюсь сам...       —и? в этот момент его гордость умерла.       —ты— моя последняя надежда, Эстебан,—взгляд Ричарда наконец устремился прямиком на собеседника; глядел он совсем жалко, маленьким ничтожным зверьком, загнанным в угол,—если мне не поможешь ты, не поможет уже никто. меня просто отправят обратно в Надор, и это будет такой чудовищный позор...       —всё, довольно,—небрежно прервал Колиньяр,—не пытайся меня разжалобить. говори по делу: что тебе от меня нужно?       —ты мог бы научить меня фехтовать..? я понимаю, что многого прошу, но...       —Окделл,—вдруг на середине слова одёрнул его Эстебан,—если не хочешь, чтобы я тебя выгнал, прекращай унижаться и любезничать: это тебе совершенно не к лицу. а теперь скажи: почему я должен тебе помогать?       этого вопроса Ричард боялся сильнее всего— после него, наверное, он и уйдёт ни с чем.       —причин нет,—честно ответил юноша,—но ты— лучший фехтовальщик в Лаике, а ещё я слышал, что ты выручал других. знаю, со мной по-другому: меня ты ненавидишь, и помогать лично мне ты не обязан и вряд ли захочешь. только рассчитывать мне больше не на кого— поэтому я себе на глотку и наступил.       и тишина. минута, две, три... Ричард, опозоренный и униженный, уже готов был уйти, как вдруг услышал:       —я тебе помогу.       слова абсолютно спокойные, произнесённые в таком бережном, располагающем тоне— том, в котором Эстебан разговаривал с другими унарами и никогда раньше не говорил с Окделлом.       Дик уставился на юношу в неверии, вглядываясь в чужое лицо; освещаемое трепетным светом свеч, оно не выражало ни насмешки, не злой иронии— одну лишь искренность.       —почему ты согласился..?—совершенно растерянный, спросил он так осторожно, словно перед самым его носом сидела самая красивая, необыкновенная бабочка, какая только бывает на свете; одно неловкое движение— и улетит.       —это тебя не касается, причины у меня свои. считай, что я делаю это по доброте душевной. встречаемся завтра после отбоя у меня в комнате. шпаги я раздобуду. теперь иди.       —Эстебан...       —ну?       —спасибо. спасибо тебе огромное. в тот вечер Ричард пошёл против всех своих принципов, но, уходя, почему-то вместо угрызений совести чувствовал облегчение; будто там, в комнате Колиньяра, из ничего, из пепла, начало зарождаться что-то новое. что-то лучшее.